Второй шанс для двоих

      

Надежду на спасенье утратив, наконец, Пустился вплавь священник, хоть был плохой пловец. И от жестокой смерти его избавил Бог: Добрался он до берега и выполз на песок. «Песнь о Нибелунгах» (перевод Ю. Корнеева)

      Ливень если и собирался, то ему следовало бы поторопиться. Не знаю уж, как там у других, но мне такой тип дождя нравится куда больше, нежели чем то недоразумение, что сейчас обрушилось с небес. Мелкое такое, противное, как будто даже не дождь, а так, взвесь. Морось.       Стало очень холодно и промозгло. И, что самое противное, точно так же холодно и промозгло было на душе. Думать совершенно ни о чем не хотелось и, более того, совершенно не хотелось думать о том, о чем следовало бы в первую очередь. Хотелось просто куда-нибудь провалиться. В Австралию там, например. Или в Антарктиду, к пингвинам.       Увы, я никогда не был сторонником материальности мысли. Может, из-за моего скептицизма земля сейчас и не разверзлась, я понятия не имею. А может, дело немного в другом. Как в старом анекдоте про заику и золотую рыбку – для начала научись вопрос правильно формулировать. А то, не приведи господи, загаданное желание исполнится. Да так, что потом можно и, мягко говоря, охренеть. В слова-то играть я научился, а вот с формулировками порой – беда-бедовая. Короче, факт в том, что ни к каким пингвинам я сейчас не провалился. Зато к воротам ПЗ я вышел как миленький. Где, подгоняемые вожатыми и Славей, суетились последние из работающих за территорией пионеров. Кажется, погодные условия внесли определенные коррективы в субботник. А все потому что радио надо было слушать. Но зачем это надо – Ольге пришла в голову мысля, значит, надо исполнять. А всякие сторонние факторы, это так, на дурачков.       – Максим! – махнула мне рукой активистка. – Ты откуда? А, неважно. Давай быстрее беги в административный корпус, пока не промок. Нас там сейчас покормят, да в лагерь уже назад поедем. А то такой ливень страшный грядет, небо все аж черное…       А у меня даже на поесть сил нет, ибо в черепе звонит вся звонница храма Христа Спасителя и всех окрестных монастырей в придачу. Какое же, все-таки, дерьмовое чувство.       Пробурчав то, что в теории должно было звучать, как «Понял», я, огибая снующую повсюду малышню, протискиваюсь на территорию хозяйства. У входа в административный корпус сразу подмечаю Панамку, размахивающую руками, аки ветряная мельница.       «Тучи разгоняет», – мелькнула в голове ехидная мысль.       Сунув руки в карманы, опустив голову как можно ближе к земле, я постарался пройти мимо незамеченным, но попытка была заранее обречена на провал. Осторожное, предостерегающее покашливание вожатой как бы намекало.       Ладно, это просто Ольга Дмитриевна. Такая, какая есть. Сейчас отчитает за что-нибудь, да и успокоится. Человеку просто пар надо выпустить. А раз уж я волей-неволей затесался в местное хулиганье, то с меня и спрос.       – Да, Ольга Дмитриевна?       – Столовая тут маленькая, а заход первой партии ты радостно пропустил, шляясь неизвестно где, так что придется подождать, пока помещение немного не освободится, – объявила вожатая. – Руки не забудь помыть, умывальник найдешь в конце коридора. Все понял?       – Ааа… Да без проблем вообще, – отвечаю я, по-прежнему таращась в пол. – Все равно не голоден.       – Все хорошо? – осведомилась Ольга. – Ты какой-то непривычно смурной.       Я промолчал, сделав пару неуверенных шагов вглубь здания, давая понять, что мне этот разговор совершенно не сдался. Впрочем Ольга мой вполне себе толстый намек не поняла, мягко коснувшись моего плеча.       – С рыжулей что ли поцапался? – ее крайне добродушный голос сейчас меня немного выбил из колеи, так что кивнул я как-то даже непроизвольно, неожиданно для самого себя. – Не переживай, все образумится. Милые бранятся, как говорится…       – Спасибо, – буркнул я.       Подмигнув, Панамка освободила мое плечо, дав мне возможность беспрепятственно продолжить путь. Интересная она все же личность. При всей очевидной подверженности профдеформации, она умеет в подходящие моменты найти нужные слова и правильно улыбнуться, в попытке искренне поддержать вверенного ей шалопая. Талант, его не пропьешь.       Очередь к единственному на этаже умывальнику, на мою удачу, была относительно небольшая, да и сзади никто не спешил пристраиваться, так что изрядно почерневшие руки я намыливал долго и с большим удовольствием. Подумал, еще и башку ополоснул. Даже не удосужившись снять очки. Что не очень-то помогло мне избавиться от легкой тяжести в затылке. Ох, не к добру это все.       И так чего-то в окошко посмотреть захотелось. А что? Подоконник широкий, удобный. Даже фрамуга вроде как открывается. Так что почему бы и да? Кое-как взгромоздился на покрытую потрескавшейся белой краской деревянную поверхность, подтянул, как в детстве, колени к подбородку и уставился на опустевшую территорию завода.       Пасмурная погода в принципе провоцирует на какие-то нужные или не очень размышления. И вот сейчас я всерьез задумался, такое ли ослепительное будущее меня ждет, как мне казалось, и так ли я безукоризненно исполнен природой, чтоб на это будущее претендовать. И не потерял ли я сейчас частичку этого будущего.       Порой мелькала в голове мысль, что наши избранницы будто знают, когда им надо появиться. И сейчас, когда мне по-хорошему больше всего нужны были тылы, где мне помогали бы зализывать все свои раны, когда как никогда ранее требовалось заполнить некий душевный вакуум, и появилась Алиса. Да только вот это все так… С той поры, как я стал собственной социальной и нравственной моделью, то стал привыкать к отчуждению. И оно создало барьер, который пробить сможет очень разве что живительный пендель. Желательно, промеж глаз. Эх, если бы в жизни обоснуй своего бедствия помог бы от него избавиться…

За радости любовных ощущений Однажды острой болью заплатив, Мы так боимся новых увлечений, Что носим на душе презерватив.

      Повторюсь, я хотел быть справедливым и мне очень жаль, что по итогу я был неправильно понят. Алиса заслуживала счастья, настоящего. А со мной… Конечно, она думала, что это счастье она именно таким хитровылюбованным способом и получит. Да только тут ошибочка, увы.       Черт, ну она же вроде не глупая. Уж в сметливости ей никак нельзя отказать, с какой стороны ни посмотри. И такая недальновидность… Это даже не смешно.       Да только вот незадача, стоило ей уйти, как я быстренько ощутил, какие корни она пустила уже в моей душе. Можно сколько угодно сейчас хоть ругаться на нее, хоть пытаться как-то задвинуть презрение к себе – боль не проходила, делаясь только устойчивее и глубже. И если я в кратчайшие сроки всю эту срань не разрулю, то она может вновь стать частью моего существа. И даже темная сторона тут не поможет.       Приходилось даже призывать на выручку старых иронистов. «Влюбиться, – утверждал один из них. – Это значит чудовищно переоценивать разницу между одной женщиной и другими». Хотя и подобные игривости не помогали.       Пионеры сменяли друг друга в очереди на помывку конечностей, изредка краем глаза косясь на сидящего на подоконнике дурака, который все никак не мог выкинуть из головы янтарные глаза с удивительными светлыми искорками по самому краю зрачка и все таинственное и непознаваемое, что от них исходит. Пустота в моей душе стала саднящей – я невольно застонал.       – Макс, ты чего?       Поворачиваюсь и внезапно сталкиваюсь взглядом с Антохой. Мальчишка сразу заискрил своей наивной детской улыбкой. Мда, вот уж кого-кого, а моего маленького товарища грузить всей этой шнягой, мрачноватой на вид и запах, моветон самый что ни на есть.       – Здорово, дружище, – киваю, мягко проигнорировав прямой вопрос. – Что, тоже в первую партию голодающих не влетел?       – Ну да, – кивает мальчик. – А почему тоже? Ты с нами, разве, был? А почему я тебя не видел?       Вот ведь… Походу, пока я тут восседал, как твой гордый орел, пропустил весь обед. Ну да и черт с ним, все равно не хотелось.       – Да аппетита чего-то нет, Антох, – жму плечами, попытавшись соскользнуть с подоконника вниз как можно более молодцевато. Вроде бы получилось. Ну и то – ладушки.       – Там такой вкусный сыр давали, я такого в жизни никогда не пробовал, – принялся Антоха восхвалять местную кухню. – И молоко – свежее-свежее!       – Ну все, хорош, сейчас слюной давиться начну, – старательно улыбаюсь я. – Сырных дел, блин, мастер.       – Извини, – смущенно протянул мальчик. – Просто ты сказал, что ты не голоден, вот я и…       – Антох, это шутка была, забей, – при всей радости, что мне приносила его доброта, в глубине души хотелось, чтобы он стал погрубей. Впрочем, жизнь в этом плане рано или поздно постарается его образовать. Куда спешить? Счастливые моменты детства отчасти в этом и заключаются, что на мир ты смотришь другим, особенным взглядом.       – Ой, – улыбается он в ответ. – Как-то я не подумал. Глупо, наверное, получилось?       – Да нет, что ты, – хмыкаю, хлопнув того по плечу. – В самый…       И тут в голову идея приходит. Глупая, наивная, но… Но, может, именно эта непосредственность мне сейчас и поможет? А то я сижу, масло кипячу со своей колокольни, а самое простое-то решение – вот оно, маячит со всей своей возвышенной степени наивности. Что-то мне, понимаете, подсказывает возможность такого поворота событий.       – Слушай, Антох, такое дело…       Договорить мне не дали внезапные визги из коридора. И последовавшие за ним злорадные смешки:       – «Ты мне нравишься. Антону от Риты»! Ой, не могу! Фу, как мерзко писать такое, ха-ха!       – Данил, отдай! Это мое! – повторно завопила неизвестная девчонка.       В ванную чуть ли не кубарем влетели двое мальчишек, один из которых крепко сжимал какую-то записку, и следом пытавшаяся отнять эту самую записку взъерошенная девочка. Нас они как-то не замечали. И почему, блин, я все время стал попадать в такие идиотские ситуации?       – Ха-ха, Ритка пишет признание, ха-ха! – продолжал смеяться паренек под полное одобрение товарища. Лицо у него какое-то знакомое, странно... – Поздновато ты чухнулась, его уже та рыжая из первого отряда застолбила! Я сам видел, как они позапозавчера купались вместе!       – Рожков, Дронов, отдайте!       Батюшки, так второй это ж тот самый феодал из медпункта! То-то думаю... Сам не задирает, так принимает косвенное участие. М-да, надо было все же, чтоб Виола ему какую-нибудь пилюлю прописала. Так, чисто для профилактики.       А Антоха замер, как вкопанный. Ну, тут не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, кому эта бедная девчушка записку адресовать хотела. Вот и растерялся. И смотрит на меня еще так чуть ли не умоляюще. А что я? Для меня это стихийное бедствие тоже ожидаемым не было, если честно. Не самому же теперь малышню пинать? Да даже будь мне на самом деле семнадцать, это было бы, мягко говоря, не очень. Поэтому я легонько киваю в сторону этой кучи-малы, мол, давай-ка ты, дружище, сам. А я подстрахую. Лишь бы только в драку первый не полез. Надеюсь, что он не забыл мое недавнее наставление про манеры.       – Эй, вы что тут устроили? – Антоха явно пытался сказать это чуточку более грозно. Но получилось тоненько и испуганно. Ох, боги, точно придется вмешиваться.       – Чо? – мгновенно вызверился в сторону моего товарища тот, который Рожков. И тут же заулыбался, как кот при виде добычи. – Ой, а кто это тут у нас? Тот самый объект обо… – тут уже его взгляд упал в мою сторону. Улыбка вмиг исчезла с задиристого лица.       – Здравствуй, друг мой ситный. И тебе здравствуй, Дронов, – приветливо машу рукой. – Как продвигается ваше с подружкой написание лозунгов к завтрашнему Дню Нептуна?       – Нормально, – процедил тот. А Рита теперь внимательно, старательно пряча слезки, стала переводить взгляд то на меня, то на Антоху, то на задир, явно перестав понимать, какая теперь роль ей отведена в данный исторический момент.       – Записку отдай… гад! – Антоха после моей небольшой поддержки почувствовал себя более уверенно.       – Слышь, каша-во-рту! – взвился Дронов. – Ты перестал получать только потому, что за тебя теперь старшаки впрягаются! Что теперь, типа, все можно стало?       – Не твое собачье дело! – голос едва заметно дрожал, но так мальчик держался молодцом. – Я и сам в рыло дать могу, понял? Но не считаю это необходимым. Мозги – вот мое оружие! – Ты ж моя умница! – А теперь верните Рите записку.       – В самом деле, – меланхолично поддакнул я, разглядывая бегущий узор трещин в потолке. – Тем более, что старшаки, как ты говоришь, впрягаются, далеко не за всех и далеко не за просто так. В случае моего юного друга – ну, хотя бы по той простой причине, что при всей его кажущейся неказистости – чести в нем поболе, чем в вас двоих вместе взятых будет. Так что давайте, пацаны, записку на базу и расходимся. Ну, или мы вновь можем поднять такую непростую для нашего брата тему, как кто по кому сохнет. Желающие?       С большой неохотой Рожков, едва заметно заалев щеками, ткнул рукой с запиской в грудь Антохе. Кивнув феодалу, оба удалились с крайне напыщенным видом.       – Честь имею, – едко бросил тот напоследок.       – Ее не иметь нужно, а пользоваться, – мрачно отозвался я. Впрочем, сомневался, что друзья-приятели эту сноску услышали.       Мой младший товарищ, который держался на ногах сугубо благодаря гравитации, с вымученной улыбкой повернулся к спасенной девочке и протянул ей ее собственность. Та раскраснелась пуще прежнего, легонько мотнула головой и стремглав выбежала из ванной комнаты.       – Женщины, – только и оставалось, что таким незамысловатым образом подытожить разыгравшееся представление. – Вечно с ними так. То недосказанности, то неприятности, то два в одном. Хоть бы раз какая рыжая голова без тараканов попалась… Тьфу ты… Просто голова без тараканов. А нам, мужикам, просто хочется, чтобы нас понимали без всех этих перипетий и выносов мозга. А уж все остальное – это такая ерунда…       А Антоха неожиданно смеется, продолжая крепко сжимать в руках записку:       – А зачем приписывать только мужчинам то, что на самом деле нужно всем людям без исключения? Это уже, знаешь ли, как-то не очень справедливо получается…       Не то, чтобы такая элементарная арифметика мне была как-то недоступна, но, признаюсь, я сейчас об этом даже и не подумал.       – Да? – наигранно удивляюсь. – Ты в этом точно уверен?       – Наверняка! – кивает, смеясь, Антоха. – Я вот давно понял, что девчата любят повыпендриваться. И это надо иметь в виду, мы же все-таки мужчины. И должны брать за них ответственность. Так уж заведено. Любую сказку открой – вроде вот царевна, да? А Иванушке все равно ее спасать приходится. В этом, как мне думается, и заключается смысл всего этого – трудности делятся на двоих.       Парнишка бережно сует записку в карман, улыбается мне и, махнув рукой, вприпрыжку оставляет меня в одиночестве, опять в немного пришибленном состоянии.       Непосредственность, говоришь? Лунная призма, дай мне силу, бл…       Посмотрел напоследок в окошко, повздыхал, да и побрел потихоньку в сторону выхода. Думаю, что я уже достаточно отсиделся, чтобы появиться аккурат к отъезду. Не думаю, что был какой-то смысл нервничать и торопиться.       Наблюдать за суетящимися под накрапывающим дождем представителями пионерского движения было довольно забавно. Наш отряд, от которого я благоразумно отпочковался, не был исключением. Разыскивали то амперметр Шурика (зачем он ему здесь?), то Ленин футляр от полароида, который она в самый последний момент, естественно, где-то совершенно радостно похерила.       Вот вроде отличница, а порой такая бестолковщина бывает… Ну, все мы не без греха. Сколько раз я свою электронку на ровном месте терял – счесть не перечесть.       Наконец вроде большая часть расселась по местам. Как следует перед этим между собой переругавшись, разумеется. Как же без этого. Я примечаю никем незанятое кресло в самом хвосте автобуса. В самый раз. Можно было, конечно, снова к Шурику подсесть, но даже руководитель кружка кибернетиков не заслужил того ушата говна на уши, которое я в теории могу ненароком вылить.       – Эй, человек без нервов! – окликают, как я догадался, вашего покорного, аккурат когда я уже поставил одну ногу на ступеньки. – Я тебя обыскался!       Смотрю – Глебушка. Идет с таким ехидным прищуром. Я кидаю вопросительный взгляд в сторону Ольги Дмитриевны, мол, не против, если задержусь? Та молча кивает, украдкой постучав по наручным часам. Ясно, намек понят. Да я и не особо хотел так-то задерживаться.       – Да, Глеб, что-то случилось?       – Нет-нет, все отлично, – подмигивает зоотехник. – Хотя… Посидеть-то так нормально, поговорить о всяком так и не вышло, хотя, было бы интересно…       Мне только и остается, что руками развести. Увы, да, кто ж знал, что события примут такой внезапный и, сука, не самый приятный поворот.       – Ну да ладно, – продолжает. – Ты это, если что, по поводу всякой там академической практики или трудоустройства можешь даже не переживать – замолвлю словечко, поговорю с кем надо. Если не лень, конечно, будет в наши края переться.       – Ну, – честно говоря, сдержать довольную лыбу в этот момент было трудновато. В очередной раз убеждаюсь, что люди-то в этом мире, они, ну… Люди! Даже как-то моим любимым словечком их обзывать неохота. Добрые, приятные в общении. И, самое главное, я даже перестаю этому удивляться. Неужто старею? – Жизнь меня уже, конечно, отучила зарекаться, но все равно спасибо. Как знать, может и в самом деле вернусь сюда.       – Это правильно, – хлопает меня по плечу Глеб. – Зарекаться никогда не нужно. Но взять на заметку никогда лишним не бывает, так? Кстати…       Он быстро хлопает себя по карманам, воровато оглядывается и сует мне в руку небольших размеров медальку. На лицевой стороне нанесена эмблема змеи, обвитой вокруг чаши, помещенной в центр креста. По канту пущен венок из лавровых и дубовых ветвей. А на оборотной стороне нанесено посвящение «За заслуги в области ветеринарии».       – У Трухина дернул, – тихо ржет зоотехник.       – Глеб, – смущенно протягиваю я. – Вы… Ты… Ой… Я же не могу ее взять…       – Можешь-можешь, – хмыкает тот. – Он все равно не хватится, у него таких вагон и маленькая тележка. А тебе – память. Так что забирай, заслужил.       И этим все сказано. Я коротко киваю, мы жмем друг другу руки и, к сожалению, навсегда расходимся.       А вот в автобус уже было заходить крайне тяжеловато. Сыграла моя природная мнительность – казалось, что о нашей с Алисой ссоре знали уже абсолютно все. И, причем, я понимал, что это глупость полная, Алиса явно не из тех девушек, кто побегут распространяться всем подряд о своей биографии. Но почему-то было настойчивое ощущение, что на меня все поглядывают с крайним неодобрением. Знаете, как в каких-то глупых комедиях, где стереотипный неудачник заходит в школьный автобус, а на него все одноклассники смотрят с презрением. И еще подсесть не дают.       Хотя на меня никто не смотрел. Даже рыжая, которая вообще старательно делала вид, что меня не существует. Ожидаемо, собственно говоря. Дэнчик только вяло улыбнулся. А, значит, прорвемся. Где наша не пропадала. И там пропадала. И сям пропадала…       Поездка «обратно» как-то все время быстрее получается. Давно уже замечал такую штуку. В какую-то точку едешь, казалось бы, чуть ли не часами, а вот возвращаешься за считанные минуты. Вот и сейчас. Может, дело в том, что я полностью залип на усиливающийся с каждой секундой дождь. И на скользящие по стеклу стылые струйки воды. Кажется, еще чуть-чуть, и они потекут мне прямо за шиворот. Даже мотание на ухабах как-то не особо от этого отвлекало. Лишь учащающиеся раскаты грома порой все же выводили из пространства, что располагается между сном и реальностью. Такие поганые у нас обстояли дела.       Я даже и не заметил, как приехали. Как Ольга сама без особой охоты начала выгонять из автобуса своих подопечных, которые определенно желали во что бы то ни стало поселиться в теплой утробе «Икаруса».       – Первый отряд! Сейчас, превозмогая все тяготы и лишения, быстренько добегаем до здания общих кружков на лагерное мероприятие! Так… Жеглов! Ясенева! У вас индивидуальное задание – сейчас пулей летите до вещевого склада, возьмете у Анны Петровны дождевики! И для себя сменную одежду, особо подчеркните только, что это мое распоряжение, а то она вполне может заупрямиться, – принялась раздавать указания Панамка под аккомпанемент внезапно заломивших висков? Почему я? Почему не Дэнчика с ней отправить? Этот-то с ней хоть на край света ломанется, а мне-то на кой лишний раз мокнуть? – Остальные в соответствии с планом, установленным их вожатыми.       Иисус-Мария-Иосиф, до чего же уже достал этот спектакль! Слишком уж какой-то экзальтированный постановщик его режиссирует. А это и безвкусно, и малоинтересно. Еще и при моем крайне паршивом настроении. Я едва сдержался, чтобы не высказать все по полной программе, о чем бы потом всенепременно пожалел. Видимо, именно эта мимолетная вспышка на задворках моего подсознания и не дала волю моей красноречивости.       Поэтому я просто вздыхаю, и некоторое время что-то пытаюсь разглядеть сквозь плотную дождевую завесу там, возле ворот, за которые уже бегут далеко не стройными рядами пионеры альтернативного Союза, стараясь прикрыться кто чем может в тщетной попытке хотя бы немного скрыться от дождя.       Очередная молния сверкнула где-то над Гендой. Как бы по этому до сих пор не установленному деятелю не шарахнуло…       – Ну, что ж, за дождевиками, так за дождевиками, – небрежно кивнул я вожатой.       Протискиваясь между рядами, боковым зрением ловлю на себе мимолетный и нестерпимо холодный взгляд Алисы, от которого у меня, без малого, засосало под ложечкой. Каких же трудов мне стоило не повернуться! Сипец какой-то, товарищи. И ведь ловлю себя на мысли, что если бы поддался искушению – точно бы послал все к черту. Не получается у меня полностью отстраниться, как себя не заставляй. Конкретное попадалово, результатом которого может стать нехилое ломание дров.       Еще одна молния зигзагом прошлась по небу, но уже где-то за горизонтом. В этот раз сопровождаемая оглушительным грохотом. Закрыв глаза, я вынырнул из защищающего меня автобуса под эти водяные иглы. Холодная вода тут же безжалостно проникла за шиворот, а футболка неприятно прилипла к телу. Охренеть можно, что в мире творится…       – Максим, давай быстрее! – подгоняет меня как всегда лучезарно улыбающаяся Славя. Забавная картина получается – эдакий кусочек летнего солнца среди мокрого асфальта, мокрых нахохлившихся ворон на мокрых ветках и такой же мокрой травы, ставшей какого-то непонятного цвета. Эту девочку с золотыми волосами реально будто ничего из вышеперечисленного нисколько не беспокоило. Что ей снег, что ей зной, что ей дождик проливной…       А ливень продолжал нещадно бить по бетону, профлистам на домиках, листьям деревьев – по всему, до чего долетали капли. Из-за этого вокруг создавался целый оркестр из стуков о различную поверхность. И бледно-синий туман вдалеке.       Добежали до склада, я кое-как отворил нежелающую поддаваться дверь, и мы снова оказались в тепле, хотя бы на некоторое время имея полное право забыть обо всем этом безобразии.       – Да уж, нет плохой погоды у природы, – выдохнула Славя, откинув мокрую прядь волос с лица. – Вот знаешь, многих это все раздражает, но я почему-то нахожу в дожде что-то умиротворяющее, успокаивающее и расслабляющее. Гроза всегда так освежает воздух, будто пытается сделать наш мир чуточку чище и лучше.       – Рад за тебя, – застучал зубами я, выжимая подол футболки. – Давай уже поскорее закончим с этой херней, я замерз и промок как цуцик.       – Спасибо, что поддержал диалог, – раздражение в голосе активистки сейчас показалось прямо-таки неисчерпаемым. – Прости, что стала докучать тебе всякой ерундой.       – Серьезно, Славь, ты только не обижайся, но…       И тут меня кто-то под локоток – хвать! Аж сердце в пятки ушло. А это кастелянша на шум выползла. С самым недобрым взглядом из всех возможных.       – Кто таков? Шпион?       Ну да, это же ведь я из нас двоих в совершенстве освоил технику ниндзя, чтобы настолько бесшумно подкрадываться со спины к людям.       – Ясен пень, Джеймс Бонд, блин, – непроизвольно огрызнулся я, высвобождаясь из цепкой хватки старухи.       – Анна Петровна, мы из первого отряда, – тут же принялась скороговоркой объяснять активистка. – Не узнали что ли? За дождевиками пришли. И Ольга Дмитриевна попросила еще на нас два комплекта одежды.       Взгляд из-под взъерошенный бровей кастелянши особо в настроении не изменился, но хоть тупые вопросы про шпионаж больше не задавались. Молча провела нас через ряды, на одном из которых, на самой верхней полке, виднелись пухлые полиэтиленовые свертки.       – Берите скока надо, – проскрипела Анна Петровна. – Тока лишнего не удумайте, у меня все под отчет! А я пока за журналом схожу и за сухой одеждой.       Не то, чтобы я был большим специалистом касательно болезни Альцгеймера, но я был уверен, что эта фигня не выборочно работает на различные участки памяти. Просто у меня как-то в голове не укладывается, как можно не запоминать хотя бы немного на лицо пионеров, но досконально знать общее количество всего покоящегося здесь барахла.       – Так на что я должна не обижаться? – неожиданно спрашивает активистка.       Черт, а я уж наивно понадеялся, что тема закрыта. Да уже и пик раздражения как-то сам собой рассосался. Мне вообще не хотелось с ней говорить. Хотелось уйти прочь и оставить ее стоять посреди склада.       – Ни на что, забудь, – махнул рукой я, потянувшись за стоящей неподалеку табуреткой. – Я достаю, ты принимаешь, лады? Сложи их пока в одну кучу, дальше там разберемся.       Славя кивнула. Хрустнув позвонками, я взгромоздился на табурет и, чуть привставая на цыпочки, принялся поочередно передавать активистке свертки.       – Что случилось? – таки не смогла блондинка тишину сохранить. – Мне казалось, что ты начал меняться, но…       – Ох, давай не будем, – кисло откликнулся я.       Но та не намерена была отступать.       – Максим, ты ведь часть нашего коллектива. Тут дело ведь даже не в том, что я помощница вожатой, просто…       – Не надо просто, – сухо ответил я. – Ты не видишь, что я не хочу говорить? Нахрен ты мне допрос устраиваешь? Отстань, пожалуйста!       Добродетельное лицо Слави выразило боль и обиду. А мне остро хочется курить. Прям до сжатых кулаков. Довели, мать вашу…       – Знаешь, Максим, Денис так много о тебе говорит порой…       – Не понял, – медленно процедил я, рассматривая внезапно побелевшие костяшки пальцев. – Это вообще к чему сейчас?       – А ты подумай, – жмет плечами активистка, изо всех сил стараясь изобразить равнодушие. – Ты же умный. Чуть ли не всех нас умнее, и, знаешь, в этом не стыдно признаваться. Абсолютно не стыдно. Не удивлюсь, что в своем каком-то кругу, если таковой у тебя есть, все тебя чуть ли не за какого небожителя считают. Лучше – значит прав, и все дела. А все, кто к его Величеству лезут со своей колокольней, тотчас же отсеиваются. Только вот кого-то, вроде твоего друга, вся эта история злит нереально. Так что если ты рычаги не спустишь слегонца, то рискуешь потерять человека, которому ты настоящий дорог. От слишком самоуверенных все уходят рано или поздно. Иногда даже просто-напросто назло. Нехорошо так людьми-то разбрасываться, тебе не кажется?       Внимательно выслушав сию пламенную речь, молча протягиваю Славе последний дождевик. Парировать мне тут было нечем. А в уголках глаз предательски теплеет. Повезло, что в этот же момент из-за стеллажей вырулила кастелянша:       – Ну, как оно, собрали или чагой?       – Собрали, Анна Петровна, – подтвердила Славя.       – Чудно. Сухую сменку вам подобрала. Пойдем, внучка, переоденешься у меня в комнатке.       – Мне тоже? – интересуюсь.       – А ты и здесь можешь, тебе-то шо? – фыркает кастелянша, протягивая мне новехонький комплект пионерской формы. – На батарею вещи не забудь повесить.       Действительно, а мне-то что? Подождав, пока эта двоица полностью исчезнет с горизонта, быстро переоделся в форму, преодолев желание пнуть галстук куда-нибудь под стеллаж. На руку пусть идет, по старой-доброй привычке.       Схватил чуть больше половины из аккуратно собранных Славей дождевиков и выдвинулся на улицу. Саму ее решил там подождать. Не глупая, разберется, где меня искать. А я пока покурю. И вы даже представить себе не можете, с каким удовольствием.       Как же это все мне надоело. Сил никаких больше нет. Тошнит уже от этого чертового лагеря. И даже винить-то некого, что я тут. Все решили за меня. А я усугубил, сам того не осознавая. А сейчас еще на эту свечку переться, где я опять буду мучиться из-за нахождения рядом с Алисой.       Я оказался в клетке своих же собственных эмоций. Отчаянно бьющийся об железные прутья, раздирая себе плоть в кровавые ошметки, в надежде выбраться. Но они не поддавались. И каждая моя новая попытка сужала клетку вокруг меня все сильнее и сильнее. Хотелось просто заорать, дав выход всем этим эмоциям.       Или таблицу кому-нибудь раскрасить.       Хотя, куда мне, я же драться не умею…       – Чего стоишь? – услышал я позади себя добрый голос. – Надевай дождевик, нас уже там, поди, заждались.       Я едва успел сныкать электронку. Славя вышла, обвешенная оставшимися дождевиками. Улыбается. Будто и не песочила меня буквально с пять минут назад. Удивительно.       – Ты не злишься, – это был не вопрос.       – С чего бы? – удивляется. – На таких бук, как ты, не злиться надо. А постараться помочь. Потому что, к сожалению, в каждом человеке есть тьма. Даже во мне.       – Вот уж не поверю никогда, – хмыкаю через силу.       – Представь себе, – подмигивает активистка. – Главное, не дать человеку заблудиться во мгле. Любыми способами, действиями, разговорами. Научить его справляться с этим, показывая путь к добру. А добро, оно всегда побеждает.       Может быть, может быть… Почему-то поймал себя на мысли, что до одури хочу с этим согласиться. Дурной пример заразителен, да. Кажется, я правда старею.       Накинув на себя дождевик, предварительно выбранный самый более-менее выглядящий из тех, которые я понахватал, взглядом показываю активистке свою фальшивую готовность к лагерному мероприятию. Та, одобрительно улыбнувшись, перехватила поудобнее свою партию, и, грациозно перепрыгнув лужу около крыльца, двинулась в сторону клуба кибернетиков. Попросив зудящее сердце заткнуться, двигаюсь за ней следом.       Уже на подходе к клубу я услышал изнутри голоса Алисы и Панамки, спорящих о чем-то на повышенных тонах.       – Ну что там опять… – глубоко вздохнула Славя.       А там, как оказалось, обе девушки даже не на повышенных тонах спорили. Это просто звукоизоляция так постаралась. Так-то они чуть ли не кричали друг на друга. Ну, точнее кричала Алиса. Ольга еще как-то сдерживалась. Хотя было видно, что из последних сил. А все остальные просто сидели в немом оцепенении. Кроме побелевшего Электроника, который усиленно потирал щеку, на которой четко виднелся отпечаток от хорошенькой такой пощечины. Ох, мама дорогая…       – Алиса, живо успокойся! – со звенящим напряжением в голосе, цедя каждую букву, произнесла вожатая.       – Успокоиться? – в голосе рыжей сквозило чуть ли не отчаяние. – Урода этого успокойте! Коллектив, вашу мать! Задрали вы меня уже! Ненавижу вас, всех!       Алиса стремительно дернулась к выходу.       – Двачевская! – громыхнула Панамка. – Я тебя не отпускала!       – Да пошла ты! – рявкнула та и, тараном пройдя мимо нас со Славей, выбежала на улицу, в дождь. Тут уже даже библиотекарша рот приоткрыла. А Ольга так и вовсе потеряла дар речи, беспомощно шевеля губами.       – Ольга Дмитриевна, мне… – начала было Славя.       – Нет, не делай ничего, – сглотнув, ответила та. – Сама разберусь.       – Весело тут у вас свечки проходят, – дернуло меня вставить комментарий. Язык сработал быстрее, чем следовало, поскольку мозг коллегиально с сердцем обдумывал возможность рвануть сейчас за рыжей. Мнения там, скажем так, разделились.       Впрочем, я зря боялся. Моя колкость сейчас вообще мимо всех ушей прошла. Первые же неуверенные возгласы начались еще после нескольких минут тишины.       – Ну, черт кудрявый, устрою я тебе... – вполне себе серьезным тоном пригрозила Электронику Ульянка, не сводя с того пристального взгляда.       – Я же ведь не сказал ей ничего плохого… – пробормотал кибернетик, все еще не убирая руки от щеки.       – Зато пристал, как банный лист! – неожиданно зло сверкнула глазами Лена. Чудны дела твои... – Она ведь несколько раз просила тебя заткнуться!       И снова тишина. Разве что стук дождя и периодические раскаты грома. Просто это уже и не шум. Так, фон.       – Ну задал он ей пару вопросов, что такого-то? – решила заступиться за своего кудрявого недоумка Женя. – Психовать-то зачем, даже если у тебя жизнь не сахар? Можно подумать, что тут прям все с серебряной ложкой во рту сидят. У меня вон, оба родителя запойные, я же не жалуюсь!       – Женя! – наконец-то полностью вышла из транса Ольга. – Как ты можешь так…       – Говорить о своих родителях? – язвительно уточнила библиотекарша. – Спокойно, знаете ли. Или я им должна быть благодарна тупо по факту того, что я на свет появилась? Да лучше бы не появлялась при таком раскладе! Всю жизнь одна, сопровождаемая лишь книгами, оставшимися от бабушкиной библиотеки, да насмешками ребят со двора, после того, как моя мамашка очередную попойку устроила!       – А меня родители лишили права выбора, – подал голос Федя Сухов. – С детства прививали любовь к военному делу, я иногда задаюсь вопросом – действительно ли мне нравится это? Или просто уже выработанный годами рефлекс, как у собаки Павлова? Может я, не знаю, балет любил бы, чем черт не шутит? А так что? Марионетка, созданная своими помешанными родичами.       – А у меня всегда были проблемы с доверием, – осторожно вставила Ульянка. – Мелкой еще совсем была, так у нас в округе домушник завелся…       Вечер откровений прям какой-то начался. Все о чем-то принялись рассказывать наперебой, делиться… А я чувствую себя каким-то одиноким темным пятном. Кляксой на акварели, если угодно. Вроде бы и неуместен, а вроде – необходимая деталь пейзажа. Придающая нужную перспективу этому, даже вопреки воле грозы, хрупкому и радостному пространству.       И рассказывать-то толком не о чем. Нет у меня никакой подходящей истории. А та, что есть – никому ровным счетом неинтересна. Поэтому, пока все внимательно слушали вдохновенную хрень Электроника, я бочком-бочком и сбежал.       Пусть чего хотят, то и думают. Это не мои проблемы, в конце-то концов.       Постарался продумать, каким таким незамысловатым образом можно составить свои дальнейшие планы и как вписать в них дождь, но ни одна из возможных многочисленных мыслей в голову тупо не приходила. Кроме одной. Домик под номером двадцать три с Веселым Роджером на окне. Надоело откладывать, а то так никаких нервов не хватит. Посему, смирившись со своим весьма прискорбным положением, для приличия злобно покривив губы на небо, напустил самое равнодушное выражение лица, на которое только способен, и просто пошел вперед, слушая, как ливень шуршит по обволакивающему мои телеса полиэтилену.       Музыки в ушах сейчас просто катастрофически не хватает. Что-нибудь из Green Day. Или Nickelback. Да уже хоть что-то, пусть даже это будет когда-то довольно популярный, а сейчас канувший в небытие DJ Дождик. Почему же, почему же дождик капает по лужам, я иду по этим лужам, может я кому-то нужен… Почти уверен, что у многих это единственная его композиция, которую они вообще хоть краем уха, да слышали.       Остановился, когда до домика рыжих оставалось всего два шага. Попытался хоть что-то разглядеть через окно, но тщетно. Пересилив себя, сделал еще шаг и поднялся на крайнюю ступеньку.       – Алиса, открой, это Макс!       Тишина. Я попробовал пару раз постучаться, но никто внутри так и не подал признаков жизни. Зябко поежившись, расправил дождевик и уселся на крыльцо, чуть прикрыв глаза:       – Алис, не знаю, слышишь ли ты меня… Выслушай только, пожалуйста. Я… Я правда хочу, как лучше. Я не хотел тебя обидеть, унизить или что-то в этом роде. Правда в том, что… Я боюсь, понимаешь? И дело не только в самом факте отношений, есть еще кое что… Может, я когда-нибудь наберусь смелости рассказать тебе. Просто… Не отталкивай меня, ладно? Я ведь и вправду себя впервые почувствовал счастливым с тобой за много лет, а это о чем-то, да говорит, верно? Прошу тебя только, не надо меня ненавидеть. Конечно, я много херни натворил, но перед тобой я совершенно чист. И подводить тебя, делать тебе больно, это последнее, чего бы мне хотелось. Давай просто пока побудем двумя счастливыми идиотами, нашедшими друг друга? А там уж что будет… Жизнь ведь меня давно отучила зарекаться.       И опять тишина. Посидев еще пару минут, я молча встал и побрел прочь.       В этот раз ноги вынесли меня к порогу медпункта. Просто мысля тут в голову пришла, может с Виолой стоит как-то посоветоваться? Она-то уж всяко подскажет, что делать. И я был уверен, что подскажет именно так, как надо.       Но медсестры на месте не оказалось. Закрыто, наглухо. Чертыхнувшись, я все же решил ее дождаться. Вряд ли Виола надолго отошла.       И тут, заглушая стук воды об бетонную плитку, в такт очередному раскату грома, раздался до боли знакомый ироничный голос самого ядовитейшего в этом мире пионеров. Пионера с большой буквы «П», мать его за ногу.       – Что, Максик, наслаждаешься редким в здешних краях явлением под названием «дождь»?       В ответ я лишь брезгливо поморщился. Он действительно думает, что такими своими спонтанными появлениями до сих пор производит впечатление? Нет уж, не дождется.       – Хорош трепаться, а? И без тебя тошно.       Пионер одобряюще хмыкнул и пристроился рядом, устало привалившись спиной к перилам. Закурил беломорину. Немного подумав, протянул мне:       – На, курни. А то тебя, смотрю, совсем раскорячило. Того гляди отъедешь под своими расшалившимися нервишками.       Неприятный запах курева ударил по ноздрям. Сглотнув тошнотворный комок, я отмахнулся от протянутой руки Пионера и отошел от него в противоположный угол крыльца.       – Как хочешь, – пожал плечами тот и, тихо выпустил очередную легкую струйку дыма, запрокинув голову. – Интересная, кстати, история – давно заметил, что погода в витках отчасти напрямую зависит от настроения моих вариаций. Лагерь словно подстраивается под все это дело. Обычно ведь жара, что хоть вешайся, но если кому-то из нас становится совсем уж хреново, то начинают сгущаться тучи. Короче, дождь здесь – признак стопроцентного дерьма.       – Мне похер, – рычу. Вот серьезно – мироустройство этой Вселенной меня сейчас не заботит от слова «совсем».       – Ути, какие мы злые, – молния хлестнула за спиной Пионера, на мгновение очертив его силуэт ослепительной белизной. – Думаю, что фразы по типу «Я же предупреждал» сейчас будут излишни? Столько лет жить счастливо, без химеры, как ты ее там называешь, химической реакции. А потом опрометчиво возжелать второе рождение. Неокрепший клювик нового Максима Жеглова пробил скорлупу и уже начал смотреть наружу, но вдруг… Все снова схлопнулось. Пришла лиса Алиса и съела новорожденного птенчика. Люди адски неблагодарны, и Двачевская не лучше других.       – Тебе заняться больше нечем, кроме как мне мозги иметь? – рявкнул я, окончательно озверев. Даже очки запотели от возмущения. Этот урод не был прав насчет Алисы. Совсем. Потому что лисой в нашей с ней истории оказался я.       Пионер не оборачивался. Но, как мне показалось, усмехнулся. Это меня ощутимо встревожило – не к добру была эта ухмылочка. Ожидание чего-то накапливалось, становилось вещественным и ощутимым.       – Ладно, вот тебе, друг мой, еще пища для размышлений, – продолжил Пионер, когда это ожидание стало уже невыносимым. – Помнишь, как… Пошла вон! – неожиданно рявкает он куда-то в сторону. Из-под крыльца медпункта тут же выскакивает кошка, мгновенно растворяясь в мокрой зелени по ту сторону дорожки.       – И зачем? – спрашиваю. – Сидела себе и сидела.       – За надом, – сплюнул Пионер. – Так вот… Помнишь, в первый ваш день я отбросил вас в начало витка?       Напоминание о пережитом в те несколько мгновений было крайне неприятным. Я коротко киваю, силясь понять, к чему этот псих клонит. И тут…       У меня перехватывает горло. Я понимаю.       – Можешь вернуть меня в начало смены? – кричу шепотом.       – Бинго! – заулыбался Пионер, решительным движением затушив окурок об крыльцо. – И не придется доживать остаток смены с этим тяжким грузом на плечах. Весь ваш недороман с рыжей обрубится на корню. Она ничего о тебе не вспомнит. А ты, ну, будешь, надеюсь, достаточно умен, чтобы не ввязываться вновь в это ведро с помоями. Никаких мук совести, никаких обязательств. Я щелкну пальцами, и все это закончится. Все в плюсе.       Я нервно хохотнул. Даже не подумав задаться вопросом, как так совпало, что Пионер предлагал мне ровно то, о чем я ненароком подумал у того лесного озера. Это было оно. Решение. Шанс, который выпадает даже не раз в жизни. Полностью начать все с начала.       Но все же… Это был Пионер. И подписываться на сделку с ним в угоду даже самым благим намерениям – дело скверное. Все мы знаем, куда этими намерениями вымощена дорога. А уж с учетом данного персонажа – и подавно.       – В чем подвох? – спрашиваю.       – Нет подвоха, – хмыкает тот. – Разве что возможность немного позлорадствовать касательно своей правоты. Но, полноте, что тебе от этого злорадства? Ничего, ровным счетом.       – Подожди, – вспоминаю я одну деталь. Значительную такую. – Мы, получается, с Дэном вдвоем вернемся, так?       – Ну-у-у… – нахмурился Пионер. – Не буду лукавить – приехали вы вдвоем, вот и колбаситься вам из витка в виток тоже вдвоем. Таковы законы этого мира. Переписать их я пока что не в силах.       – Что ж, извини, родной, – качаю задумчиво головой. – Тогда твердое «нет». Решать такие вещи за моего лучшего друга я не буду. Это мой принцип, и ты должен его уже прекрасно знать.       Пионер неторопливо вновь закурил. Прекрасно понимая, в каком я сейчас напряге. Паузу взял, сволочь…       – Дурак ты, Максик, – зевает. – До сих пор не понявший, куда он попал. Повторяю для тупых – лагерь подстраивается под нас. Или ты думаешь, что циклы просто так отличаются друг от друга? Нет, любезный. Назовем это интеграцией с внутренним миром моих вариаций. Или с их хотелками, неважно. Поэтому у всех разная длительность смен, разный ИИ у местных кукол, появляются персонажи, которых в других циклах может и не быть… Тут что угодно случиться может! И то, что белобрысая говорила, что ваша смена ровняется пятнадцати дням – это так, пшик в кулачок. Она внезапно может закончиться и сегодня.       – К чему эта вся лирика?       – Твою мать, какой же ты дебил! – застонал Пионер. – Ты не обязан говорить своему другу о нашей маленькой договоренности. Ну, поворчит он часик-другой, потом просто тупо повторит то, что делал в предыдущем витке. Не велика потеря будет. Да и потом, между нами, девочками, сам процесс иногда может быть даже интереснее итогового результата. Мы ведь, мужчины, охотники по натуре, ну, тебе ли не знать.       Черт, ведь во всей этой околесице была толика здравого смысла. Что Дэнчик теряет? Ничего, по сути. Добьется он заново нашу активисточку, в самом-то деле, не обломается. Может, так даже и лучше будет. А то он переживает, что не получится ничего… А так шансы даже и возрастут. Пример Билла Мюррея в «Дне сурка» в помощь.       Ладно, время размышлений закончилось. Как и, видимо, время этой смены. Не должно было остаться ничего, включая мою непоправимую глупость, граничащую со скотством, по отношению к рыжей красавице. Только немного поумневший я и самую малость злобный Дэнчик.       – Значит, никакого подвоха?       – Слово пионера! – хохотнул мой челкастый собеседник, долго, вкусно и со смаком затянувшись.       – Одно условие, – твердо заявляю я. – Ты от нас, нахрен, отваливаешь. Вообще. В принципе. Чтоб до конца смены ни я, ни Дэн твою рожу не видели. И если ты Алису хоть пальцем тронешь – убью. Понял, сука?       Пионер словно бы на секунду задумался, и рассмеялся в своей типичной раскатистой манере. Потом резко посуровел, пристально вглядываясь мне в глаза.       – Заметано, – говорит, протягивая мне свою костлявую ладонь. – Закрепим? Чтоб потом не было претензий, мол, я в последний момент передумал, а эта падла такая вероломная меня все равно назад во времени отправила.       Ну, как говорил Юрий Гагарин…       Нет, что ж я делаю. Даже ведь если здесь действительно нет подвоха, неужели я и в самом деле пойду по такому трусливому пути? Ведь это же не похоже на меня. Да, я никогда не старался следовать какими-то шибко трудными путями, всегда стараясь как-то извернуться, дабы облегчить себе жизнь, но не в разрез же с моим моральным ориентиром? Да, мораль, конечно, для каждого своя. Но для себя я свои рамки, как-никак, но установил.       – Ну и чего ты замер? – прошелестел Пионер. – Давай!       Перспектива менялась, и какую-то мою часть начала захлестывать медленно поднимающаяся паника. Да о чем, черт побери, я вообще думал, когда даже допустил хотя бы призрачный шанс согласиться на эту сделку? Другая часть рассудка сопротивлялась, заявляя, что по итогу я сильно пожалею об отказе. Я уставился на свою уже слегка вздернутую руку, отключился от шума и просто попытался снова хорошенько подумать.       – Давай, твою мать! – зарычал Пионер.       Думай, думай, думай!       – Максим! – раздался знакомый голос медсестры.       Она спешила в нашу сторону, также укутанная в дождевик. Пионера она, судя по всему, не видела.       – Не отвлекайся! – продолжал наседать Пионер. – Долго тупить еще будешь? Давай свою клешню, сейчас же!       К черту! Жребий брошен.       Поворачиваюсь к Пионеру, улыбаюсь чуть снисходительно и отрицательно качаю головой. Его лицо исказила гримаса нечеловеческой ярости, так что я, не буду врать, слегка струхнул. Зажмурился на секунду, а когда открыл глаза, того уже не было.       – Привет, – зато медсестра материализовалась.       И как же, черт возьми, я был рад ее видеть!       – Здравствуйте, Виола, – киваю, незаметно стараясь унять дрожь в коленях. – А я тут, знаете, посоветоваться с Вами хотел, по вопросу одному.       – Ну так заходи, – улыбается. – Соку попьем, да кофейком закусим.       – Ну, можно и не сока, а чего-нибудь и посущественнее, – наглеть, так наглеть. – А то такая погода, что хоть вешайся.       Виола на секунду задумывается.       – А знаешь, можно и посущественнее. Но только если тема совсем подходящая будет. Чего продукт просто так переводить?       Уж поверьте, Виола. Уж поверьте…