Второй шанс для двоих

      К моменту нашего возвращения в «Совенок» полдник уже заканчивался. Впрочем, мы не были сильно голодны, так что расстраиваться было не из-за чего. Наспех подогретая гречка с тушенкой хоть и не являлись вершиной кулинарного искусства, но голод утолили как следует. Мы почесали напоследок Жульку, за что она благодарно тявкнула, и нырнули на территорию лагеря.       Почему-то меня не оставляло чувство нереальности происходящего. Конечно, не как в тот раз, когда я был под гипнозом Пионера. Просто после того самого обещания все будто должно было измениться. Я до сих пор чувствовал на себе руки Алисы и видел перед собой ее лицо, когда она ждала моего ответа. Но все… осталось прежним. Лишь воспоминание и откуда-то взявшееся совершенно необоснованное чувство расслабленности. Хотя казалось бы…       Проходя мимо общих кружков, Алиса, до этого старательно приведшая свой внешний вид в порядок, вдруг с какой-то свирепой решимостью вновь на ходу перевязала рубашку узлом и повесила галстук на запястье. Мой, зато, как болтался с утра на руке, так до сих пор дислокацию и не поменял.       – Помирать, так с музыкой? – хмыкаю.       Девушка удивленно наморщила лоб, наклонив голову влево:       – Ага, с музыкой… ВИА «Синяя птица», песня «Детство». Не думаю, что на этот концерт завезут что-то нормальное. А под такую музыку помирать – только под водку, на что-то другое не соглашусь.       Мы хором рассмеялись, но смех вышел какой-то неуверенный, практически беззвучный. Взявшись за руки, продолжили путь к сцене, напряженные, будто готовимся к сражению. Вот только нашим единственным боевым кличем был шорох подошв по вымощенной бетонными плитами дорожке. Неспешный, можно было бы даже успеть не только как следует отдышаться, но и покурить, если бы была возможность. Жалко, что таковой не было, честно говоря.       Окрестности сцены встретили нас негромкой музыкой из колонок и совершенно каким-то диким количеством народа, хотя полдник так-то еще не должен был закончиться. Видимо большинство решили взять булки с соком с собой на концерт, а не просиживать с ними в столовой. Правильное решение, на самом-то деле.       Наш первый отряд сидел в самом конце, уступая передние места младшим и их родителям. Дэнчика, нервно ерзающего между сидящей с самого краешка ряда Славей и мужчиной средних лет с каких-то нереальных размеров мускулатурой и с такими же, как у активистки, пшеничными волосами, разве что чуть более тусклого оттенка, заметил почти сразу. Трудно было его не выделить, с его-то черноволосой кудрявой шевелюрой он сейчас был как темное пятно посреди светлого моря из шестерых Ясеневых. Да, в этой семье все оказались светловолосыми. А вот все ли с голубыми глазами, для полного, так сказать, комбо – разглядеть уже, увы, не было возможности.       По соседству расположилась чета Советовых. Ульянка, намертво вцепившаяся в пожилого мужчину с квадратным подбородком и очень короткими седыми волосами. И молодая женщина. На удивление, не рыжая, вполне себе натуральная шатенка. А вот главу семейства не наблюдал. Видимо, не смог приехать.       Следом мужчина, совершенно невзрачный на вид, нежно держащий за руку элегантную и впечатляюще роскошную женщину, в которой даже и не сразу проглядываются те самые нотки японского происхождения. Родители Мику. Вот уж действительно – интересная пара. Ее отец вроде, если я ничего не путаю, – простой советский инженер. А вот матушка явно – Порода, причем именно так, с большой буквы «П». До смерти захотелось узнать их историю.       Электроник с Шуриком, Федя с Толей. Их семьи. Не знаю, как их даже описать. Обычные такие, как с типовой советской фотографии для какого-нибудь журнала. Разве что отец Феди немного позабавил – в чересчур выделяющейся на общем фоне военной полковничьей форме, увешанной медалями, да еще и с такими усами… Рокфор, елки-палки, не добавить, не прибавить. Его сыну определенно было куда стремиться.       Да, на этом празднике родительского внимания действительно только мы с Дэном остались обделенными. Даже как-то обидно немного. Хотя, я и не надеялся, что Юля или черт знает, кто еще отвечает за этот лагерь, сподобится на такие тонкости. И вот, наконец, с другого края заднего ряда…       Новое лицо среди четы Тихоновых выделялось еще сильнее, чем Дэнчик среди семейства Слави. И я слукавлю, если не скажу, что в первую очередь сие случилось ввиду мимолетного, холодного бериевского блеска красивых, причем весьма даже фирменных, а не простецких «народовольческих», уж я-то в этом деле разбираюсь, очков с сильными диоптриями, направленного в нашу сторону.       А это – уже, по закону жанра, даже не звиздец, это уже, извините, – просто ужас какой-то.       И она же, что характерно, с места подскочила первой, обнажив очень острые маленькие зубки. Светлая кружевная блузка, темная классическая, чуть зауженная к низу юбка, черные матовые туфли на высоком каблуке и телесного цвета колготки. Ах да, чуть не забыл, она же еще и была обладательницей гладко зачесанных назад и стянутых в тугой пучок густых «учительских» волос с повсеместной сединой и, очевидно, дурного характера изрядно пересушенной воблы. В принципе, с прозвищем все моментом стало конкретно так очевидно. Как и с его обладательницей.       – Двачевская, – холодным, но неожиданно высоким голосом, поприветствовала Алису Вобла. Я тут же почувствовал сильнейший прилив неприязни. – И где мы ходим, стесняюсь спросить? Еще и в таком виде! Лагерное расписание – это не для нас, я правильно понимаю? На обеде отсутствовала, на полднике… – тут ее взгляд упал на наши сцепленные руки, за чем тут же последовала жеманная улыбка. – Ну разумеется. Ничего не меняется. Вот жалко, что Сергей Владимирович отказался от услуг Павла Юрьевича, когда принял тебя в свою чудесную семью! А я ведь предупреждала…       Алиса выпустила мою руку, замерев с широко раскрытыми глазами, а затем на ее лице появилось выражение спокойного пренебрежения. На миг я, и даже Вобла, затаили дыхание, ожидая, что она сделает.       Когда рыжая заговорила, я едва узнал ее голос:       – Не смейте… не смейте так говорить. Тем более при моем мужчине. Я никогда…       Было чувство, что она сейчас испытала самый большой позор в своей жизни.       – Любовь Марковна, – я даже и не заметил, как тонко улыбающийся Тихонов-старший материализовался у нее за спиной. Как будто вырос из тени, которую довольно явственно отбрасывал. – Ну что ж Вы сразу с претензиями. Сейчас концерт, забивать себе голову негативом в преддверии праздника не лучшая мысль. Тем более, Алиса сегодня, так уж получается, покидает этот прекрасный лагерь. Желание провести напоследок время с возлюбленным вполне естественно с ее стороны. Который, кстати, не буду этого скрывать, исключительно интересный молодой человек. Ведь так, Максим?       Я уставился в эти умные, слегка нервные черты сухощавого лица, прищурив глаза. В какую же игру, ты сейчас тут с нами со всеми играешь, КГБшник? На чьей ты стороне на самом деле?       – Вот, стало быть, как, – тошнотворно снисходительно обронила Вобла, тем не менее разглядывая меня с крайней брезгливостью. – То есть, Вы уже познакомились с этим… этим…       – Можете звать меня «третейский судья», – у меня не совсем получилось сдержать резкость в голосе. Уж очень мне не понравилось слово «этим» в ее исполнении. – Не благодарите.       – …ребенком, – закончила она все тем же ласковым тоном.       – Не нужен нам никакой судья, – Сергей Владимирович продолжал улыбаться, но брови едва заметно сдвинулись.       – А тут и судить нечего, – продолжила напевно Вобла, сложив руки на животе. – Двачевская, как обычно, наплевательски отнеслась ко всем моральным ценностям, которые заложены в основы пионерского движения и нашей страны. Это полнейшая невоспитанность, Сергей Владимирович. Если не сказать большего. Я не собираюсь притворяться, будто ничего не было. Как и не собираюсь делать вид, что ее побег со своим дружком – не нарушение правил. А тебе, кстати говоря, – это уже было обращено ко мне. – Я не припоминаю, чтобы разрешала открывать рот. А если уж ты и решился сказать слово, то к старшим стоит обращаться исключительно с добавлением имени-отчества! И приведи в порядок форму, оборванец!       Ох ты ж. Опупеть можно.       – Так Вы ж не представились, – делаю я удивленное лицо. – Как мне к Вам обращаться-то было? Иммя Отчествовна?       Алиса, с испуганным лицом, отчаянно замотала головой.       – Макс, не надо… – предостерегающе прошептала девушка. – Ты обещал...       А Вобла и бровью не повела. Лишь вперилась в меня взглядом с каким-то мрачным удовольствием.       – Ты, смотрю, считаешь себя очень умным, – чуть наклонилась она вперед. – В таком случае я тебя вынуждена расстроить. Ты обычный, дерзкий ребенок, которому отец давал мало ремня. Думал, своим остроумием меня как-то выведешь из равновесия? Мальчик мой, я в интернате и не с такими умниками сталкивалась.       – Не могу не согласиться, с такими, как я, Вы определенно еще не сталкивались, – я следом подаюсь вперед и намеренно задумчивым тоном добавляю. – Любовь Марковна.       – Так-так, достаточно, – вмешался Сергей Владимирович. – Любовь Марковна, Алиса, присаживайтесь. Максим, на пару слов.       В его последних словах звучит ничем не прикрытая угроза. Наверное, сейчас мне стоило бы обосраться. Но к этому моменту я уже объявил войну Любови Марковне, и мысль о том, что сейчас этот лощеный бывший генерал КГБ будет читать мне нотации, больше не казалась хоть сколько-нибудь значимой.       Сергей Владимирович отводит меня чуть подальше от сцены. Покачал головой – не от злости, а как будто пытался отогнать ненужные мысли.       – Дурак ты, – морщится. – Максим. Причем вполне себе малолетний.       – Может я и дурак малолетний, – произнес я негромко. – Но Вы-то? Я не очень понял, что такого эта женщина сказала Алисе, но ей было очень неприятно. Почему Вы допускаете такое обращение к ней с ее стороны? Почему вообще допускаете то, что она продолжает вмешиваться в ее жизнь?       В душе творилось что-то невообразимое. Я усилием воли заставил себя не наговорить еще чего-нибудь, буквально затолкав слова обратно.       Тихонов-старший не улыбнулся в полном смысле этого слова, однако краешки губ у него дрогнули, а лицо приняло непонятное выражение, нечто среднее между насмешкой и безразличием. Только сейчас заметил, что все это время он не спускал глаз с рыжей, однако какого-то сочувствия в них не было.       – Осуждаешь? – спрашивает. – Ну-ну…       Я задумываюсь. Что, и вправду осуждаю? Наверное, все-таки да. А вот имею ли я право на такое осуждение – вопрос, на самом деле, куда более интересный.       – Итак, – продолжил Сергей Владимирович. – Сейчас только давай без глупостей, парень. После концерта у нас должен был быть, насколько ты помнишь, совместный разговор с вашей вожатой, Никанором Ивановичем и Любовью Марковной. Про Алису. Я хотел, чтобы ты на нем присутствовал. Но теперь вижу, что это сделает только хуже. Держать язык за зубами ты, очевидно, не можешь. Так что, надеюсь, вы успели друг с другом попрощаться.       Все мое и без того шаткое спокойствие мигом исчезло с лица, как если бы Тихонов-старший вдруг наставил бы на меня ствол. Я попытался сформулировать в уме ответ, но выходило либо слишком резко, либо слишком прямо, чтобы произнести это вслух.       – Это нечестно, – только и смог в результате выдавить я. К моему собственному удивлению, мой голос прозвучал совершенно обыденно, словно включили на проигрывание заранее сделанную запись, когда настоящий я потерял голос. – Вы же понимаете прекрасно, что я не стал бы делать что-то, из-за чего действительно могло стать хуже.       Нет, я не надеялся вот так с ходу переубедить его. Я видел, что уперся он сугубо ввиду какого-то принципа, а раз так, ни в какую не уступит.       – Нечестно, говоришь? – скривился Сергей Владимирович. – А подставлять меня, по-твоему, честно? Я представил тебя в хорошем свете, а ты выставил себя именно тем оборванцем, каким тебя заклеймила Любовь Марковна.       А, ну теперь все понятно. Пелена с глаз спала успешно.       – Подставлять Вас? Ну, разумеется. Конечно же Вы в первую очередь заботитесь о том, что могут подумать вокруг всякие недоумки. Хотя, по идее, Вы, с Вашей-то биографией, должны быть выше этого. Неважно... Ну а я не собираюсь молчать в ответ на неприкрытое хамство. Почему я вообще должен это делать? Просто чтобы сохранить какой-то к черту никому не упавший авторитет? Есть вещи важнее…       Сергей Владимирович окинул меня внимательным взглядом:       – Небольшой совет на будущее – существует такое понятие, как «чересчур хорошее выступление». Даже перед пеной, тем не менее, тоже необходимо держать лицо. А просто делать, что хочешь, не думая, как это выглядит – как минимум неумно. В конторские времена меня боялись и ненавидели, и я точно знал, какой вид страха и ненависти желаю создать. Все без исключения должны беспокоиться о том, что подумают другие.       Я еле удержался, чтобы не стиснуть кулаки от разочарования.       – Чтоб ты понимал, – Тихонов-старший неожиданно смягчился. – Павел Юрьевич, о котором упоминала Любовь Марковна, – врач-гинеколог. Она настоятельно нам его рекомендовала, когда мы забирали Алису из «Юности». Я отказался от его услуг. Потому что сразу все просчитал в голове и решил поступить умнее. В том числе и потому, что я не хотел лишний раз травмировать девочку и заставлять ее себя чувствовать с нами неуютно. Именно по этой же причине я не отреагировал никак на очередное упоминание о нем. Потому что это глупость полная, которая недостойна моего внимания. А умение отсеивать глупость – такой же способ держать лицо. Что ты и должен был сделать.       Замешательство длилось ровно столько, сколько мне потребовалось осознать, что только что произошло. Меня переиграли. И ведь даже аргумент, из серии «а если бы глупость была достойна внимания» не сработает сейчас.       – Черт возьми, – я опустился на траву, уставившись на редкие в ясном небе облака. Это был единственный оставшийся способ выразить охватившее меня отчаяние. – Вы ведь любую ситуацию можете вывернуть так, чтобы она не только сходилась с Вашими убеждениями, но и выставляла в положительном свете?       – Иначе бы не выжил, – жмет плечами. И на миг улыбнулся, как делают люди, когда им совсем не до смеха, но нет желания показывать это. – Ладно, заговорился я с тобой тут. Как говорится – вот те бог, вот порог, вот все четыре стороны. И, правда, давай без глупостей.       – Я просто как лучше хотел…       – Благими намерениями, Максим, – хмыкает уже спина Тихонова-старшего. – Сам знаешь, куда дорогу вымащивают. А если не знаешь по недостатку образования, то потом тебе объяснят. Рано или поздно.       Я, помню, еще долго сидел и шумно глотал воздух. А этот волчара в костюме уже совершенно про меня забыл и привычным отработанным движением изящно опустился на деревянную поверхность лавочки, почти у самого ее края. А может и делал вид, что забыл, но уж очень это у него здорово получалось.       Ладно. И какой из этого сухой остаток? Я в жопе – вот какой сухой остаток. Хуже просто не придумаешь. Урыли тебя, как мальчишку. И ведь, отчасти, по делу – и правда, на кой хер я с этой грымзой языками сцепился? Надо же умнее было быть, выждать момент. А так – жила-была девочка, сама виновата. Предупреждали меня, просили, нет, все равно выступил. Идиот. Учиться мне еще и учиться. Правда, уже как-то поздно.       Концерт уже как несколько минут начался. Я все еще сидел на траве, лишь изредка косясь в сторону сцены, где дети разыгрывали свои миниатюрки. Сгорбленная фигурка Алисы то и дело попадалась на глаза, напоминая лишний раз, что я поставил все на кон и проиграл. Я уже натурально плачу, не замечая текущих слез. Должен же быть способ что-то сделать…       Я мысленно закричал, неистово призывая на помощь любую мысль, которая смогла бы сойти за оптимальный выход, стратегию или идею. Должен признать, призывать на помощь свою креативность, не прибегая к холодной ярости, было как-то трудновато. Но все же… Но все же…       «Без глупостей. Но на любые риски. Я не хочу ей навредить. Должен сделать что-то, что никак ее не подставит. Что-то…»       Я снова взглянул на сцену. Уже шестой отряд начали свое выступление. Черт, сколько же я уже так, получается, сижу, в позе эмбриона... Четверо ребят на сцене начали танцевать уже знакомый кадриль. И тут словно шестеренка повернулась в моей душе. А в голове родилась идея. Она не была идеальной, скорее, безумной, в ней было много «если». Но именно этот вариант сейчас казался наиболее оптимальным.       Как Вы там, Сергей Владимирович, говорили? Держать лицо? Сейчас Вам будет лицо.       Встать сейчас с травы оказалось труднее, чем это казалось на первых парах. Я не знал, как поступлю, если мой план не сработает. Но этот вариант я не хотел рассматривать. Я верил в него всецело, всем своим существом. Засунув руки в карманы, я нащупал в одном две бумажки. Одной была гневная расписка от Алисы. А второй – мое стихотворение. Я так и не вернул его ей.       Что ж, это был еще один повод осуществить задуманное.       – Let's start a riot! A riot! Let's start a riot… – бормоча под нос моих любимых Three Days Grace, я брел вдоль рядов, смотря прямо перед собой. Уверенность в моей душе крепла с каждым шагом, несмотря на помутненный взгляд, из-за чего очки будто стали бесполезными, все равно все вокруг расплывалось. Сейчас для меня существовала лишь одна точка, и это – деревянная эстрада, на которой я собрался совершить невозможное.       – Максим? – услышал я откуда-то с первых рядов голос Ольги Дмитриевны. – С тобой все хорошо? Ты куда?       Не сейчас, дорогая моя. Вот уж точно не сейчас.       Танец шестого отряда как раз подходил к концу. Я не вглядывался, но, судя по тому, что ребята заслужили свою порцию хлопанья и одобрительного гудения – станцевали неплохо. Что ж, поехали. Да, на сцену хоть и были два официальных, так сказать, входа, один с обратной стороны, а еще была вполне себе удобная лесенка сбоку, но если уж начал творить хрень, то по полной. Поэтому я пошел в лобовую атаку, подтянулся об край и взгромоздил свою тушку на сцену, с застывшей улыбкой на лице.       – Кста-а-ати, – Мику пока еще не замечала постороннего на сцене и оживленно продолжала исполнять роль ведущей. – А вы знали, что кадриль – французский танец, и его название в переводе на французский буквально звучит как «танец из четырех человек»… Максимушка?       Заметила. Удивительно, на это потребовалось меньше минуты.       – Привет, Мик, – говорю. – Можешь одолжить микрофончик?       – Да… Да, конечно, – ну, если уж даже она в растерянности, представляю, какая реакция сейчас у остальных из моего отряда.       Помнится, я как-то говорил, что в школе и на первых курсах Скрябинки частенько был ведущим всяческих концертов. Получалось довольно неплохо. Что ж, настала пора вспомнить те времена. Но с бо́льшим размахом, в стиле Максима Жеглова из новой эпохи. Выйти за рамки нормальности и устроить хаос.       – Привет, «Совенок» и наши дорогие гости! – радостно проскандировал я в микрофон.       Зрители отреагировали неуверенными хлопками. Заметил, как Дэнчик тут же схватился за голову. Я намеренно старался не смотреть в стороны четы Тихоновых и Алисы, чтобы не сбивать себе настрой. Пока никто не понимал, что происходит. Этому предстояло измениться.       – Ну и денек, согласны? Теплый, душевный, полный любви и радости. Помнится, поэт Некрасов спрашивал нас всех: «Кому на Руси жить хорошо?». Так вот мы все – в этом зале под открытым небом, не так ли? Кудрявый мужчина, клюющий носом во втором ряду, не отвлекайтесь, пожалуйста, на сон, когда Вы еще прочувствуете такую атмосферу, верно? – отвисшая челюсть Ольги Дмитриевны и ее растерянный взгляд, направленный на сидящего по соседству Высорогова, говорил о том, что попал я по самое не балуй. Ну и пускай! Разве я ожидал чего-то другого? Зато Виола улыбалась во все тридцать два. Значит, я все-таки что-то делаю правильно. – Да, понимаю, на нашей планете и без того много интересных мест, начиная от ларька на соседней улице с разливным пивом, заканчивая Великой Китайской стеной, но наш лагерь… Стоп! Не надо так кривиться, уважаемая женщина бальзаковского возраста в соломенной шляпе на четвертом ряду, будто я сказал что-то из ряда вон. Ведь наверняка и Вы смотрели и любите замечательный фильм Гайдая «Не может быть!». А теперь дружно вспоминаем строки: «Губит людей не пиво! Губит людей вода!». Ну же, подпевайте! «В жизни давно я понял, кроется гибель где – в пиве никто не тонет, тонут всегда в воде».       И ведь действительно, добрая половина из присутствующих взрослых начала неуверенно подпевать. Даже Никанор Иванович едва заметно шевелил губами. Не видевшая этого Ольга стоически молчала. А вот Виола не только голосила, а еще и указательными пальцами дирижировала. Красота.       – «Реки, моря, проливы – сколько от них вреда! Губит людей не пиво, губит людей вода!». Молодцы! Я очень рад, что наши дорогие гости настолько культурно-обогащенные. Наверняка вы согласитесь, что только в нашей стране Гайдай мог снять свои замечательные фильмы. Так вот, о чем я говорил… Ах, да, наш лагерь – уникальное, ни на что не похожее место. И люди здесь уникальные! «Совенок» – это точка, где собираются единомышленники, которым есть, что сказать, и которым есть, что есть. И сейчас я, не имея никаких под собой злых намерений, решил внести небольшие коррективы в нашу шоу-программу. Потому что сейчас я хочу пригласить на эту сцену уникального человека с уникальным талантом. Встречайте – Двачевская Алиса Викентьевна и ее виртуозное гитарное исполнение!       Как следует заболтанные мною зрители наверняка начали аплодировать больше по инерции, но мне этого и надо было. Да и вообще, сейчас я смотрел на реакцию пары конкретных людей. Теперь я мог с чистой совестью посмотреть в до этой секунды запретный угол заднего ряда. Тихонов-старший после произнесенного мною объявления крепко сжал губы, а у Воблы натурально выкатились глаза, на что я мстительно улыбнулся. А вот рыжая продолжала сидеть с непонимающим выражением на лице и явно не спешила сообразить, что от нее требуется.       «Ну давай же, рыжуля, чего ты ждешь?».       С мертвой точки ситуацию сдвинула, внезапно, Лена. Поднявшись так стремительно, что ненароком (ой ли?) задела плечом сидевшую по правую сторону от нее Воблу, она схватила Алису за руку и чуть ли не силой повела ее за собой в сторону сцены, не обращая внимания на недовольный взгляд отца, явно потерявшего дар речи от такого акта неповиновения со стороны образцовой старшей дочери. В конец офигевшая рыжая послушно семенила следом, окончательно потерявшись в том, что происходит.       – Микусь, организуй-ка нам гитару, – хмыкаю.       Полуяпонка послушно кивнула и кинулась к арьерсцене за инструментом. А Лена уже привела мою рыжую красавицу к подмосткам.       – Макс, какого черта ты творишь? – просипела Алиса.       – Ты доверяешь мне? – спрашиваю я, протягивая ей руку. Алладин, блин.       Девушка буквально на секунду заколебалась, но тут же взяла себя в руки и уверенно кивнула. Порозовев щеками, перехватила мою руку, и я помог и ей взобраться на сцену. Лена улыбнулась нам своей всегдашней печальной улыбкой, как будто чуть более напряженной, чем обычно, незаметно показала нам большой палец, и, круто развернувшись, вернулась к семье. Вобла бросала на нее испепеляющий взгляд, полный гнева и неудовольствия, принялась что-то усердно нашептывать Сергею Владимировичу, но тот лишь отмахнулся от нее, бросив в ответ какую-то короткую фразу.       Мику грациозным движением вручила Алисе гитару. В этот момент глаза девушки будто снова загорелись. Это стало очередным подтверждением, что все, что я натворил сейчас – все так и надо, так и должно быть. Именно такой взгляд я и хотел видеть. Помимо того, что это было невероятно сексуально, так еще и свидетельствовало об непредвзятом энтузиазме.       – Порви их, лисенок, – шепнул я ей, прежде чем оставить ее одну в центре, окруженной без малого сотней внимательных пар глаз. Но если она и нервничала, то ничем это не показывала. Напротив, она выглядела так, словно ей было предназначено быть здесь. А все эти люди, для нее они всего лишь сборище шепчущихся фигур, украшение деревянных скамей, проще говоря, визуальный фон.       Напряжение все росло и росло. Алиса не торопилась со вступлением. Тряхнула хвостами, прокашлялась:       – Что ж, я… очень хотела бы сыграть вам что-то оригинальное, потому что я не только люблю играть музыку, но и создавать. К сожалению, времени сейчас катастрофически не хватает на то, чтобы сделать музыку такой, какой я бы хотела ее видеть. Поэтому…       Мелодию я узнал с первых же аккордов. И тут же заслезились глаза. Песня, которая затрагивала самые глубокие струны души. Я и забыл уже о ее существовании, считая чем-то далеким, ненужным, пережитком прошлого. Это была та песня, которую я с упоением слушал в детстве, еще до того, как мы с Дэном стали друзьями, через магнитофон, сидя в одиночестве на кухне. Одинокий мальчишка, который несправедливо расплачивался за то, что был не такой, как остальные.

Под небом голубым есть город золотой, С прозрачными воротами и яркою звездой. А в городе том сад, все травы да цветы, Гуляют там животные невиданной красы. Одно – как желтый огнегривый лев, Другое – вол, исполненный очей. С ними золотой орел небесный, Чей так светел взор незабываемый.

      Я глянул в сторону зрителей. И обнаружил, что на мокром месте глаза почти что у всех. Не только мелодия, но и глубокий голос Алисы, чувственный, искренний, вскрывал уже, казалось бы, давно зажившие раны. Одно я понимал сейчас наверняка – она покорила всех.       А сама девушка, скользя своими изящными пальцами по струнам, едва заметно повернулась ко мне. Ее глаза блестели, но сама она улыбалась. Следующие слова, кажется, должны были быть адресованы мне. Сердце неистово забилось, словно пытаясь выскочить из груди прямо к ней, к рыжеволосой пионерке, которая просто пела песню. Но вся та буря, которую она вызвала, кричала изо всех сил, что, как ни крути, это не просто песня. Это напоминание, что где-то там, вопреки всем тяготам, есть город золотой. И он будет ждать.

А в небе голубом горит одна звезда. Она твоя, о ангел мой, она твоя всегда. Кто любит, тот любим, кто светел, тот и свят. Пускай ведет звезда тебя дорогой в дивный сад. Тебя там встретит огнегривый лев, И синий вол, исполненный очей. С ними золотой орел небесный, Чей так светел взор незабываемый.

      Я не хотел, чтобы она заканчивала играть. Я стоял, обливаясь слезами, не в силах пошевелиться. Но последняя нота была сыграна. Музыка утихла, а Алиса замерла с закрытыми глазами, будто финальный аккорд пригвоздил ее к месту. И не было постепенного нарастания аплодисментов – овации начались разом, внезапно, словно раскат грома. Рыжая осторожно открыла глаза, и все, что она увидела – всеобщее восхищение. Аплодировали все, и взрослые, и дети. Некоторые хлопали стоя, а кто-то из тех, кто помладше, даже залез на скамью.       Она этого заслужила.       Так, ладно, вытри слезы. Пора продолжать концерт.       – Вау! – вновь загорланил я в микрофон. – Даже не знаю, что сказать. Просто мурашки по коже. Я прав, «Совенок»?       Зрители отозвались восторженным гулом. А теперь финал.       – Что ж, в таком случае у меня для всех, кто останется в лагере до конца смены, то бишь, для нас, пионеров, прекрасные новости – наша великолепная рыжая гитаристка обязательно повторит свое выступление на отчетном концерте в составе квартета… эмм… «Поволжские перезвоны»!       Что? Почему? Что я сейчас ляпнул? Ладно, название своей самопальной группы им ничто не помешает поменять.       – Вы ждете этого?! Поверьте, будет не хуже первого концерта Scorpions в прошлом году!       – Да-а! – прокричали десятки голосов. Это было именно то, на что я и рассчитывал.       – Алиса, а Вы к этому готовы? – спросил я у девушки, протягивая ей микрофон и драматично и театрально махнув свободной рукой в сторону зрителей.       – Ну, – на секунду, короткую секунду, я увидел настоящую улыбку рыжей, которая быстро растворилась в привычно-надменной. Улыбкой, специально приготовленной и тщательно отрепетированной для публики. Она точно знала, чего люди сейчас хотят. – Раз все и правда хотят еще раз услышать, как я играю, то я готова сыграть для них. Должны же неподготовленные пионерские умы хоть где-то услышать настоящую музыку! Кто там пискнул «Нет!»?       – Тогда мы будем ждать с нетерпением! – победно завершил я свое выступление. Негромко, позволив этой фразе стать почти неслышимой на фоне общего шума. В том числе и на фоне своего сердцебиение у себя в затылке или, может, в виске. Не мог пока определиться.       Микрофон все еще продолжал безвольно висеть в моей руке, когда Алиса, уже вернув гитару Мику, подошла ко мне и, без капли стеснения, на виду у всех крепко обняла. Я не смотрел и не вслушивался, как на это отреагировал зал, если отреагировал вообще. Всегда в такие моменты были только мы двое. Иначе никак. Когда Алиса отступила назад, я хитро подмигнул ей, и по ее лицу медленно расплылась широкая, уже настоящая улыбка.       – А говорила, что не любишь «та-да», – хмыкаю.       – Просто поняла, что если твой мужчина – ненормальный, то к этому стоит начинать потихоньку привыкать, – с гордостью ответила та. – А еще я, кажется, поняла, что у тебя на уме, так что давай вместе создадим идеальный финальный эпизод этого шоу.       Коротко кивнув в зал на прощание, Алиса, задиристо вздернув подбородок, спустилась по лесенке к благодарным зрителям. Никто не пялился на нее во всю, все же пытались быть вежливыми, но любопытство было заметно.       Мику вернулась за микрофоном. Оставался последний штрих. И я очень надеялся, что не совершаю сейчас ошибку, решив возложить на эти хрупкие плечики некоторые, ммм, обязанности.       – Максимушка! – тут же начала щебетать девушка, не дав мне и рта открыть. – Слушай, ну твое выступление это просто чем-то с что-то, ты прям заряжаешь энергией! А Алисонька так вообще чудо, она такая… такая…       – Так, Микусь, – шепнул ей я, очень надеясь, что микрофон никак не перехватит мои слова. – Спасибо на добром слове, но сейчас есть дела поважнее. После концерта собирай всех наших, и дуйте к административному корпусу.       – Хорошо, – ответила та так же шепотом. – А… зачем?       – Будем устраивать русский бунт, – я с ухмылкой наблюдал за ее лицом. – Не скажу, что бессмысленный, но точно беспощадный.       – А-а-а, я поняла! – обрадованное выражение на лице девушки тут же сменилось недоумением. – Хотя нет, не поняла…       Ох, боги…       – Мику, ты же не хочешь, чтобы у нас забрали Алису?       – Конечно же не хочу! – отчаянно затрясла та косами. – Как же мы без нее? Как же наша группа? А как же ты…       – Ну вот, – голос полуяпонки начал усиливаться, так что срочно пришлось ее затыкать. – Так что сделай то, что я прошу. Я очень на тебя рассчитываю.       Мы уже столько времени перешептывались, что это начинало выглядеть немного подозрительно. Поэтому я не стал что-то еще пытаться объяснить, лишь взглядом послал Мику дополнительный намек. Надеюсь, что она поняла. Вид у нее, по крайней мере, был такой, как будто ей все было яснее ясного. И тогда я просто спрыгнул со сцены, раскинув руки в стороны. Уйти ведь тоже надо было красиво. На лице вожатой отразилась паника, но как только я приземлился на одну ногу, та выдохнула, быстрым шагом подошла ко мне и, совершенно не поинтересовавшись, не ушибся ли я, подцепила меня за локоть и увлекла подальше от честного народа, не обращая внимания на немой протест. Мне ведь сейчас так-то по плану нужно было срочно двигаться в сторону задних рядов...       – Максим, это что сейчас было? – ладно, признаем, ожидаемая реакция. Несмотря на то, что мы существенно продвинулись во взаимопонимании, Ольга все же оставалась моей вожатой, которая отвечает за дисциплину. На это нужно было делать скидку.       – Ольга Дмитриевна, не переживайте, – ответил я с полуулыбкой, как будто был уверен, что ей понравится мой ответ. – Все ажур…       – Ну нет уж! – прошипела Ольга. – Никакого ажур-бонжур! Ничего умнее не придумал, начать со сцены пить… тьфу!.. петь про алкогольные напитки? В пионерском лагере в родительский день! Это уже как-то совсем за гранью, не находишь?       – Ну, во-первых, это была чистой воды импровизация, которая, кстати, всем понравилась. Строго между нами, даже Никанор Иванович подпевал, Вы просто не видели. А во-вторых, это не я, а Гайдай, – непринужденно изрек я. Сейчас нужно было как можно скорее от нее избавиться. Все объяснения потом. – Точнее, не Гайдай, а этот, господи-и… Невинный, но сути Вы поняли...       – Да какая разница! – вожатая вскинула руки над головой, словно объявляя о капитуляции, хотя на самом деле сдаваться была не намерена. – Гайдай, Невинный, да хоть Рязанов, это не отменяет того, что это было грубейшим… – она набрала полную грудь воздуха и собралась, как перед прыжком. Но тут же сникла. Как шарик, из которого воздух подспустили. Не полностью, конечно, но так, на добрую половину. – Ой, ладно. Сама ведь утром говорила, что порой не задумываться о последствиях – совершенно нормально. Конечно, я не совсем это подразумевала...       Она прикусила нижнюю губу и уткнулась взглядом в пол. Почему-то я немедленно почувствовал себя последней скотиной. Но, как ни крути, эта была та ситуация, когда цель оправдывает средства.       – Ольга Дмитриевна, – все же я немного стушевался. Вовремя, блин. – Тут дело не... Нужно было устроить небольшое шоу, понимаете? Без этого... Ладно, пофиг, можете влепить мне разнарядку, заслужил. Но, пожалуйста, давайте отложим этот разговор хотя бы до вечера? У меня сейчас правда есть дела поважнее.       – Знаешь, Максим, не устрой ты весь этот балаган ради…       Ольга запнулась, будто подумала, что сболтнула чего лишнего, вынуждая взглянуть на нее с укоризной:       – Знаете, иногда мне кажется, что Вы как будто стесняетесь того, что тоже заботитесь о ней. Что немного расходится с тем, что Вы даже навещали ее в интернате.       Повисло молчание. Наверное, вожатая не ожидала такого обвинения. Или того, что я узнал такой явно мало кому известный факт.       – Она настолько тебе доверилась, получается, – подтвердила Ольга мою вторую догадку. – Нет, я не стесняюсь того, что забочусь о ней. Хотя, может, со стороны оно действительно так и выглядело местами. Просто это дорога с двусторонним движением, Максим. Тяжело заботиться о человеке, который не воспринимает это.       Вот две дуры, честное слово. Одна постарше, другая помладше. Уперлись, блин, рогом...       – Вам правда стоит попытаться еще раз поговорить, – покачал головой я.       – Да, стоило бы... Максим, ведь у вас действительно все серьезно?       Уши у меня запылали, хотя смущения я не испытывал.       – Ну, я же здесь, а не где-то там, – жму плечами.       Ольга Дмитриевна коснулась моего локтя:       – Я знаю, что Сергей Владимирович хочет сделать... Не позволь ему этого, хорошо? Просто... Не позволь, и все. А я помогу, чем смогу. И, если кто будет спрашивать, – я влепила тебе три разнарядки. Дисциплину никто не отменял. Ну или хотя бы ее видимость.       – Может, все-таки одну? – торговаться я принялся как-то на автопилоте.       – О, так тебе действительно нужно что-то помимо покраски крыльца админкорпуса?       – Ольга Дмитриевна, а можно я Вас обниму?       – Скройся с глаз моих!       Да, я определенно стал ее любимчиком. Готов был поспорить на любые деньги. Все равно их у меня сейчас нет, хех.       Ладно, пора приступать к следующей части моей безумной импровизации. Неспешной походкой я пошел вдоль рядов, изредка ловя на себе различные взгляды. Со стороны пионеров были в основном сугубо восхищенные. Родители, разумеется, были более сдержанны, кто-то одобрительно кивал, кто-то просто взирал с любопытством, кто-то хмурился и качал головами. Радовало то, что каких-то откровенных суровых взглядов в мою сторону не было.       – А теперь выступает четвертый отряд с «Песней о мечте» из мультфильма «Летучий корабль»… – продолжала вещать Мику.       Лицо Тихонова-старшего осталось таким же непроницаемым, когда я встал возле него, скрестив руки на груди, и всеми силами показывая, что крайне заинтересован выступлением четверки.       – Старенький домик, русская печка, пол деревянный, лавка и свечка…       Наконец, он не выдержал, заговорил первым, хотя его голос звучал по-прежнему ровно, а лицо оставалось бесстрастным:       – Ну и как это все понимать?       – А Вы как думаете? – отвечаю, не поворачиваясь в его сторону. – Финт ушами от Максима Жеглова. Не только ж Вам просчитывать все ходы и манипулировать ситуацией в своих целях.       Алиса, сидевшая между Тихоновым-старшим и Воблой, обеспокоенно стрельнула в мою сторону глазами. Наверное, она ждала какого-то успокаивающего знака, но сейчас я вынужден был оставить это без внимания. Любовь Марковна слегка поерзала, хотела было что-то вставить, но задумчивый кивок мужчины прервал ее на полуслове:       – Ну разумеется… К стенке меня прижать удумал?       – Забавно, – я все еще не отрывал взгляд от сцены. – Думал, что уже. Или неужто Вы заберете главную звездочку лагеря, не дав ей полностью воссиять?       – Ах, если бы сбылась моя мечта… Какая жизнь настала бы тогда…       – Очаровательно прямолинейно, – откликнулся Сергей Владимирович. – Признаюсь, этот отчаянный маневр мне даже понравился. Ты только одну ошибку совершил в своих логических построениях. Причем весьма существенную для твоего миропонимания. Мне-то какое должно быть дело до того, как отреагируют на мои действия кучка детей?       – Действительно, – отстраненно произнес я. – Ну, давайте-ка подумаем. Мне кажется вполне вероятным, что лицо Вашей семьи в долгосрочной перспективе заботит Вас гораздо больше, чем какие бы то ни были внутренние распри между друг другом, пусть даже и направленные на процесс воспитания не самого легкого подростка, – я повернулся, но только для того, чтобы бросить на Алису многозначительный взгляд, а не сталкиваться взглядом с Тихоновым-старшим. – Ваша приемная дочь может оказаться на заслуживаемой ей вершине или остаться без всего этого. Разве это не значит для Вас больше, чем какие-то принципы, которыми, положа руку на сердце, можно и пожертвовать? – я позволил себе улыбнуться, не разжимая губ. – И правда в том, что Вы уже приняли решение. Я лишь уточню, что это не какой-то отчаянный маневр с моей стороны. Это честная возможность для Вас поступить честно.       – Я коронован, рядом Забава, новые земли, новая слава…       Сергей Владимирович хмыкает в ответ, периферическим зрением я вижу, как он внимательно наблюдает за моим выражением лица.       – Да, недооценил, – признается он, наконец. – Хитрый ты сукин сын. А я-то, кажется, все-таки старею...       – Я уверена, что неправильно поняла Вас, Сергей Владимирович, – издала серебристый смешок Вобла. – Так глупо с моей стороны. Но на одну маленькую секундочку мне почудилось, будто Вы и в самом деле хотите пойти на поводу у ребенка, вот я и…       – Может и не показалось, – беспечно отозвался тот. – Он же поставил меня в безвыходное положение. Знаешь, Максим, очень интересно будет за тобой понаблюдать лет через несколько.       – Так понаблюдаете, – учтиво отозвался я, только теперь взглянув ему в глаза. – Когда мы с Алисой будем приезжать к Вам в гости. А так будет по любому, иначе никак, вы с Жанной Леонидовной все же поступили крайне благородно по отношению к одинокой девочке-сироте… Вопрос лишь в том, с каким настроением мы будем это делать.       Тихонов-старший прищуривает правый, таинственно мерцающий изумрудным светом, глаз.       – …и ребятишек в доме орава. Вот оно – счастье! Правда, Забава?       – Вот что, Максим, я… все же поторопился с принятием решения, – обрадоваться я не успел. – Ты можешь присутствовать на нашем совещании. А там… посмотрим по обстоятельствам.       Мгновенно просиявшая Алиса, до этого не выражавшая никаких эмоций, заулыбалась во все тридцать два и даже каким-то покровительственным взглядом смерила Воблу, которая неотрывно смотрела на меня безо всякого выражения на лице.       – Ах, если бы мечта сбылась, какая жизнь тогда бы началась!       Вот только у меня пока что, к сожалению, поводов для радости особых-то и нет. Посмотрим по обстоятельствам... Опять же, я не надеялся сходу решить проблему. Ибо это было бы максимально глупо, а я не хотел снова стать жертвой «предвзятости Макса». Кстати, спасибо Дэнчику за термин. Пока что это был просто конец первого акта, если можно так сказать. Но конец удачный.       Теперь, как бы фантасмагорично это не звучало, все зависело в том числе и от Мику. Я очень надеялся, что это взбалмошное циановое чудо не подкачает.       Признаться, было немного не по себе. Беда-бедовая, я ведь так-то уже привык всегда полагаться сам на себя, а тут... Правильно ли я поступил, что обратился к полуяпонке? Или все же надо было как-то самому исхитриться и выполнить ту часть плана, которую я возложил на нее лично? Ну или на человека более ответственного... Нет, о чем я, Мику вполне себе ответственная. Иначе бы ей не доверяли проводить и организовывать общественные мероприятия. Она в этом спец.       Да, иногда, когда человек взывает к своему мозгу, то, увы, не всегда получает четкого ответа. А до финала оставались считанные часы.

***

      В кабинете Никанора Ивановича громоздятся книжные шкафы, на стенах висят грамоты, картины, среди которых я узнал одну, которую недавно еще видел за спиной у Жанны Леонидовны, и семейные фотографии. На снимках администратор гордо улыбается, рядом с ним – сыновья-близняшки в безупречно выглядящей парадной форме и супруга. На столе у него стоит наполовину заполненная соленым арахисом мисочка. Рядом табличка с именем и небольшой флаг СССР. За спиной – портрет Горбачева. Несмотря на то, что в кабинете несколько больших окон, одно из которых выходит прямо в коридор, на стеклянную витрину со спортивными кубками, в помещении темно и мрачно, горит один только торшер с абажуром горчичного цвета.       Нас пока что пятеро. Я, как обычно наплевавший на заветы дока Брауна, от скуки разгадывающий судоку на экране телефона, Алиса, закинувшая ногу на ногу, державшаяся прямо и вызывающе, Ольга Дмитриевна, чей взгляд не отрывался от нас дольше, чем на двадцать секунд, Сергей Владимирович, ни на мгновение не выходивший из образа человека, который контролирует все вокруг, сложивший руки на брюках и изредка подергивающий их слегка вверх, чтобы не нарушить первозданную остроту идеально наутюженных стрелок, и Вобла, растянувшая в улыбке тонкие бледные губы.       При прочих обстоятельствах такая разношерстная компания могла бы устроить взрыв невероятной силы. Но пока что вокруг витало только очень сильное напряжение.       Я вздрогнул, когда сзади хлопнула дверь, и в кабинете показался взволнованно выглядящий Высорогов. Коротко бросив слова приветствия, администратор уселся за свой стол, поставив на него локти. Свет от торшера отражался в его лысине.       – Прошу прощения еще раз за задержку, – пробормотал тот. – Дела, дела, дела… Так, в общем, предлагаю начать обсуждение поведения пионерки первого отряда Двачевской Алисы Викентьевны и дальнейшего на… – его взгляд на долю секунды задержался на моей персоне. Судя по замешательству, меня он тут увидеть совершенно не ожидал. – Эм… дальнейшего дисциплинарного взыскания. Да… Значит, Ольга Дмитриевна, слово Вам.       – О, но мы сначала хотели бы послушать Вас, Никанор Иванович, – произнесла Вобла так радостно, словно мы сейчас все были на каком-то застолье.       – Меня? – не понял Высорогов. – А… Э… Так я уже все озвучивал Сергею Владимировичу. Вчера я располагал недостатком информации, посему настаивал на возможности отчисления товарища Двачевской из рядов пионерского движения, н-но… в связи с некоторыми новыми обстоятельствами, я думаю, что обычная трудовая повинность…       – Обычная трудовая повинность? Нет, решительное «нет», – покачала головой Вобла с тошнотворной улыбкой. – Никанор Иванович, Вы забываете, что мы ведь говорим сейчас даже не о каком-то без пяти минут полноправном социальном элементе, этот ребенок полжизни был беспризорником, и я думаю, что стоит уделить ей особое внимание. В конце концов, вряд ли будет благоразумным действительно оставлять ее в приличном обществе… Милый мальчик, вижу, ты хочешь что-то сказать?       На мгновение показалось, что сила моего нарастающего гнева от этих мерзких слов сейчас пронесется через кабинет, ударит в эту суку и та замертво грохнется со стула. Лишь только вид Алисы, которая осела с выражением неподдельного шока на лице, привел меня в чувство.       – Пока воздержусь, – холодным, но тщательно контролируемым голосом, так, чтобы в нем слышался лишь легкий оттенок ярости, произнес я.       – Ну вот, – ласково улыбнулась Вобла. – Уже лучше владеем собой, не правда ли? Конечно, воспитания тебе это не прибавляет. Имя-отчество по-прежнему игнорируется, внешний вид по-прежнему как у такого же беспризорника…       – Любовь Марковна, я прошу Вас помнить, что Вы разговариваете с моими пионерами, – Ольга Дмитриевна, злобно сверкая глазами, привстала со своего места. – Я не потерплю их оскорблений в своем присутствии.       – Ха! – довольно отчетливо фыркнула Вобла. – Знаете, Ольга Дмитриевна, боюсь, что Вашей квалификации недостаточно, чтобы судить меня и указывать, как я должна или нет разговаривать с детьми.       На лице Ольги дернулись мускулы. Казалось, она сейчас взорвется, и с ее губ сорвется что-то непредсказуемое.       – Так, к порядку, товарищи, пожалуйста, к порядку, – кашлянул Высорогов, стараясь принять как можно более важный вид. – Товарищ Банникова, я так и не услышал Вашу точку зрения по обсуждаемому вопросу. Можете говорить.       Вобла издала какой-то особенно неприятный короткий смешок, но дальше ничего произносить не стала. Взгляд Тихонова-старшего все это время оставался холодным и взвешивающим.       – Что ж, – тихо, но отчетливо начала Ольга. – Алиса, конечно, не ангел. И в свое время она создавала очень много проблем, – да, не очень-то напоминает какую-то защитную речь. – Своим товарищам, мне. Но я должна быть справедливой. За последнюю неделю она… изменилась. Стала более лояльной к правилам, несколько раз заступала на дежурства, практически без происшествий, а вчера помогла найти пропавшего пионера, причем была одним из добровольцев. Так что я бы не спешила с какими-то окончательными выводами насчет нее. И спасибо за это стоит сказать, в первую очередь, Максиму, – ох ты ж. – Девочке предстоит тяжелый путь, от многого ей придется отказаться, многому еще научиться. Но она очень талантливая и целеустремленная, поэтому я уверена, что к концу смены она еще сможет всех нас удивить, но в хорошем, разумеется, смысле, как сегодня. Нужно дать ей шанс.       – Я бы не хотела подвергать критике руководящий состав «Совенка», – Вобла продолжала улыбаться выводящей из себя улыбкой. – Но я верно сейчас расслышала о каком-то «пропавшем пионере»? Сомневаюсь, что в «Артеке» или «Орленке» в Краснодарском крае подобное могло бы случиться. Может, мне стоит дать наводку своей сестре, чтоб и она сюда как-нибудь заглянула?       – Насколько мне известно, – все так же тихо, но куда более холодно отреагировала на замечание Ольга. – Мы сейчас разговариваем об Алисе, а не о нашем руководящем составе.       – Конечно же о Двачевской, – с энтузиазмом закивала Вобла. – Но одно вытекает из другого. Когда на несформированные мозги детей идет воздействие поистине безответственных взрослых, то все рискует только лишь усугубиться. А коллектив здесь все-таки крайне сомнительный. Не в обиду будет Вам сказано, Никанор Иванович, но взять хотя бы вашу алкоголичку-медсестру…       – Виолетта Церновна профессионал своего дела! – не выдержал я. – У любого спросите…       – Я не разрешала! – проверещала Вобла. Ее лицо вытянулось и стало более суровым. – Открывать! Рот! Щенок!       – Достаточно, Любовь Марковна, – донесся суровый голос Сергея Владимировича. – Вы не в «Юности», здесь существуют пределы, за которые выходить все-таки не стоит. Тем более как раз Максима-то мне и хотелось бы сейчас послушать. Я, видите ли, весьма заинтригован замечанием Ольги Дмитриевны, что Алиса встала на путь исправления в первую очередь благодаря ему…       Алиса смотрела на меня, и, хотя она не произнесла ни слова, было абсолютно понятно, что она говорила:       «Давай, Макс, порви их».       – Моя позиция проста, – встал я со своего места. – Чуть больше недели назад я приехал в этот лагерь. Я был… трудным. Возможно, что даже труднее, чем Алиса. И так уж сложилась судьба, что с первого же дня здесь мы с ней были почти бок о бок. Мы учились друг у друга, старались перенять друг у друга все хорошее, что можно было перенять, при этом отметая все плохое, в том числе привычки и... воспоминания. Мы вместе танцевали под самую прекрасную песню о любви, которую только могли сочинить, потому что иначе с нами просто и быть не могло. Мы вместе разделили наказание за то, что измазали моего лучшего друга зубной пастой, но в то же время так же вместе и помогали нашим друзьям стать лучше. Мы исследовали новые горизонты, сближаясь все больше и больше. Ради нее я остановил чертового быка, когда тот сбежал на практике в «Пойме». И ради нее я ввязался в такое, от чего раньше бежал бы как можно дальше. Более того, это была именно, что дорога с двусторонним движением. Я менялся для нее, а она – для меня. И вот что я скажу, уважаемые взрослые, – с Алисой, которую я встретил чуть больше недели назад, было прикольно. Но на Алисе, которая сейчас здесь, с нами, на этой девушке я планирую жениться чуть больше, чем через год.       Лицо рыжей грозила озарить улыбка, которую та поспешно спрятала. Да только вот глаза она спрятать не догадалась. Или просто не хотела. Абсолютно счастливые глаза…       А вот все взрослые синхронно на меня вытаращились. Причем эмоции у каждого были… разные. Культурный шок у Ольги, полнейшее непонимание у Высорогова и очень странное, непонятное выражение у Сергея Владимировича, которое никак ему не соответствовало. Что до Воблы, то ее лицо почему-то растянулось в злорадной усмешке.       Ладно, это меня не собьет с панталыку.       – И я готов взять на себя ответственность за нее, потому что именно она меня ей и научила. Да, будет непросто, но я знаю, что ради друг друга, – мне нужно было взять паузу, перевести дух, прежде чем закончить. – Мы справимся со всем.       Вобла встала. Какой-то вид у нее был… подозрительно торжествующий.       – Признаться, я в недоумении – вернула она елейность в голос. – Просто не совсем понимаю, зачем внушать себе ложные надежды…       – Ложные надежды… себе… Любовь Марковна? – переспросил я.       – Мне крайне неловко возвращать тебя с небес на землю, мальчик, – мрачно улыбнулась Вобла, коршуном смотря прямо мне в глаза. – Видимо, ты решил, что стал для нее единственным и неповторимым? Если только в этом месяце. Уж я-то знаю ее породу. И знаю, где и с кем она пропадала, до того, как Сергей Владимирович и Жанна Леонидовна по своей доброте душевной приняли ее в свой дом…       Алиса побелела от гнева, а счастье в янтарных глазах сменилось такой болью, что я просто больше не мог этого вынести. В виске застучала только одна мысль: «Сдохни!». Холод сковал все тело, вынуждая теперь уже меня растянуть рот в улыбке. Эта женщина пожалеет о своих словах…       – Ну все, с меня хватит! – Ольга тоже поднялась на ноги, возвышаясь теперь над Воблой аки башня. – Слушай, ты, старая тварь…       – Вы открыто угрожаете мне, товарищ Банникова? – холодно осведомилась Вобла.       Вожатая уже было открыла рот, но тут из коридора послышался какой-то невнятный шум, который с каждой секундой становился все громче и громче. В помещении воцарилась гробовая тишина.       – Что за… – пробормотал Высорогов за секунду до того, как дверь в его кабинет с грохотом открылась.       Ульянка влетела рыжей кометой и сходу повисла у Алисы на шее, при этом с вызовом смотря глазами, горящими отчаянной надеждой, и полувысохшими слезами на щеках, не то в сторону Никанора Ивановича, не то в сторону Ольги Дмитриевны.       – Лиска моя лучшая подруга! Она единственная, кто сразу отнесся ко мне, как к равной! Я не отдам ее, вы меня слышите?! – надрывно кричала девчушка, изо всех сил стараясь защитить ту, кто был ей дорог.       – Ольга Дмитриевна, – проскрежетала Вобла, напрочь позабыв о своих медовых интонациях. – Это Ваш ребенок? Выведите ее немедленно!       – Не только ее, – со стороны двери раздался второй из двух самых родных голосов в лагере.       Под предводительством выпятившего могучую грудь колесом Дэнчика, в кабинет поочередно прошествовали Славя, Лена, Алена… Если кто сейчас наблюдал за мной со стороны, то наверняка насладился стуком упавшей челюсти. Мику собрала весь наш отряд! Даже недовольно ворчащую библиотекаршу, которую определенно притащили сюда силком, следуя цепочке Ульяна-Шурик-Электроник-Женя. Сама же полуяпонка замыкала процессию, радостно улыбаясь успешно выполненному поручению.       «Микуська, я тебя обожаю», – пронеслось в голове у меня.       – Так, а что у нас тут за это… несанкционированное сборище? – Никанор Иванович изо всех сил старался делать вид, что у него все под контролем. Щекан, блин, Зачесович. – Товарищи пионеры, это как вообще… Ольга Дмитриевна!       – Никанор Иванович, – вышла вперед Славя. – Простите нас за такую дерзость, но мы, первый отряд, не собираемся стоять в стороне, когда с нашим товарищем поступают несправедливо! Не буду лукавить, еще в начале этой смены я не стала бы так рьяно выгораживать Алису. Но теперь я узнала ее получше. Да, она довольно своеобразный человек. И многие из ее жизненных ценностей я не разделяю. Но она надежный друг, которая всегда готова подставить свое плечо.       – Перед этим хорошенько на нем оттоптавшись, – буркнула Женя, за что тут же схлопотала легкий подзатыльник от Алены.       – Я согласен со Славяной на все сто, – заговорил Дэнчик. – Да, хулиганка. Ну и что? Разве смысл нашего движения в беспрекословном выполнении правил? Нет, товарищи, давайте-ка вспомним редакцию законов пионеров от восемьдесят шестого года. Пионер – юный строитель коммунизма, он трудится и учится для блага Родины, готовится стать ее защитником, а также активный борец за мир, друг пионерам и детям трудящихся всех стран. И все это лично я могу применить по отношению к Алисе. Могу остановиться поподробнее на каждом пункте, но думаю, что в этом нет смысла.       Нихрена себе его активистка натаскала. Аж сама теперь смотрит на него с явным удивлением.       – Алисоньку нельзя забирать! – затараторила Мику. – Без нее наша музыкальная группа пойдет в тыратата!       – Тартарары, – поправила Славя.       – Неважно! Алисонька должна остаться и точка! Кста-а-ати, вы приходите все на наш отчетный концерт! Чем больше людей – тем лучше!       – Ага, – неуверенно поддакнул Шурик, переглянувшись с Ульянкой, незаметно показавшей тому кулак. – И вообще, Два… Алиса… Короче, она хорошая.       – Б-бе-езусловно, – закивал Толик.       – Как же это все трогательно, – одновременно ядовитым и ласковым тоном прошелестела Вобла. – И так наивно! Бедные дети, в силу своего несформировавшегося характера и ума совершенно не ведают, что творят…       – Все мы прекрасно понимаем, Любовь Марковна! – неожиданно злобно выпалила Лена, сжав руки в кулаки. – Как понимаем и то, что Вы ненавидите и не считаете за людей тех, кому еще нет восемнадцати лет. А теперь, папа, разговор к тебе, – маска спокойствия старого КГБшника разлетелась вдребезги. Его глаза распахнулись, он в полном изумлении уставился на дочь. – Вы с мамой всегда воспитывали меня так, что я усвоила железно – фамилия нашей семьи, ее благополучие – это главное. Я послушно следовала этим тезисам, не задавая никаких вопросов, тихо уткнувшись в свой мольберт или книжку. Но я устала молчать. Да и не собираюсь больше, хватит. Алиса – тоже наша семья. И если вы заботитесь и о ее благополучии – то она должна остаться здесь, в кругу друзей и ее молодого человека. Но если ты ее все же заберешь сегодня домой… То я поеду с ней!       – И я! – бойко вставила Алена.       – Я не брошу свою сестру, – заключила Лена, и это было, очевидно, ее последнее слово.       На лице у Тихонова-старшего все так же было то самое непонятное выражение. А рыжая выглядела так, словно сейчас разрыдается. Оно и понятно – столько лет думать, что у тебя нет никого близкого, буквально срастись с мыслью, что ты один в этом мире против всех… И резко обнаружить, что у тебя есть люди, которым ты можешь доверять.       Черт, я сейчас сам заплачу. Опять. Да сколько можно!       – Да вы совсем распустились тут! – провизжала Вобла на какой-то запредельно высокой ноте. – Кучка маленьких невоспитанных…       – Загадка, Любовь Марковна, – бросил ей я через всю комнату, никак не пряча издевательский оскал. Не уверен, что для него еще пришло время, но ничего не мог с собой поделать. – Как называется пионер, за которого все его товарищи готовы встать горой?       Рот женщины открывался и закрывался, как у настоящей рыбы, она дышала так, будто только что пробежала стометровку.       А моя улыбка-оскал только усилилась:       – Образцовый.       – Образцовый? – переспросила Вобла, дрожа от негодования. – Это Двачевская-то образцовый? Ей место в колонии для несовершеннолетних! Сергей Владимирович, Вы же не воспринимаете всерьез всех этих…       Каким бы очередным добрым словом она ни собиралась нас помянуть, ее перебило покашливание Тихонова-старшего:       – Любовь Марковна, наша… беседа уже весьма затянулась, и если ее вскоре не закончить, то дети могут пропустить ужин. Да и родители их уже, наверняка, заждались. К тому же, я уже увидел и услышал достаточно. И принял единственно верное решение. Конечно, кому-то оно может не понравиться, но что уж тут поделаешь…       Мое сердце замерло, а глаза Воблы под очками радостно сузились в предвкушении…