Об искусстве с(порно)

На этом они и порешили в ту субботу. Принесло ли это какие-то результаты? Естественно, нет. Потому что уже в понедельник во время того как Шаст с Позом, часов в шесть вечера сидя у себя, усиленно и не по собственному желанию, конечно, зачитывались историей искусств к завтрашним парам, Арсений вероломно вломился в их комнату с сообщением о том, что: «Шаст, твоё ёбаное кольцо», якобы и в огне не горит, и в воде не тонет, и магии электрического лобзика и ножовки по металлу не поддаётся. — В каком это смысле? Антон ловит этого вертлявого придурка поперёк живота и затаскивает к себе на кровать, убеждая себя, что это только для того, чтоб он успокоился и перестал своей дурацкой башкой сбивать с бельевой верёвки их с Димой мокрые носки. Арсений облокачивается спиной о его грудь и выхватывает из рук тетрадь с лекциями. — В таком, — он пожимает плечами и оборачивается, его лицо маячит буквально в паре сантиметров, и Шастун замечает, как разочарованно опускаются уголки чужих губ. — Не снимается оно. Попробовали распилить, и у мастера несколько лезвий о него обломилось. — Вот и оставь его себе на память, — слышится глухой голос Поза сверху. — А куда я денусь, придётся вечно помнить о твоей уродской роже, — он снова поворачивается к Антону, а тот в отместку уже привычным жестом щелкает его по носу. — Что учите? — Завтра история искусств, сначала лекция, потом практика, — Шастун отбирает обратно свою тетрадь, попутно посмеиваясь с кривляний Арсения. — Меня зовут Иван Андреевич, и я буду преподавать вам историю искусств, ой нет, давайте два часа попиздим о мушкетёрах, — передразнивает он, и Антон, бессовестно посыпавшись, прогоняет его из комнаты, чтоб дал нормально позаниматься. А то ходят тут всякие, мешают честным студентам страдать над конспектами. Дима лежит молча, закинув ногу на ногу, но когда Антон, заебавшись по двадцатому разу перечитывать одну строчку — он уже всё равно отвлёкся, и нормально собраться теперь никак не может — поднимается с кровати и, отложив конспект на стол, меняя его на пачку сигарет, направляется на выход, Дима бросает на него какой-то странный взгляд через стекло своих толстых чёрных очков, будто произнося что-то по типу обречëнного: «Мда, братан». Антон только пожимает плечами, закрыв за собой дверь. Дима вообще какой-то странный в последнее время, молчаливый, что ли, задумчивый. Вообще Шаст объясняет себе такое поведение и настроение друга тем, что тот наконец выторговал номер у Кати, и теперь списывается с ней на постоянной основе. Антон усмехается. Наверное, если б ему кто-то так писал каждые пять минут, он бы тоже весь увяз в беседах с этим человеком, и на обычную жизнь ему и времени бы не осталось, так что Димку можно было понять. Шаст за него даже искренне радовался, потому что становилось понятно, что тот ради Кати готов и за звездой на небо полезть, они этого ни разу не обсуждали, но это и невооружённым глазом было видно. Не то, что у него, блять, какой-то душный говнюк. Антон порывисто встряхивает головой, хмурясь. Как это он от рассуждений об отношениях Димы дошёл в своих мыслях до Арсения? Сигарета тлеет на самом кончике, и от него плотным сизым облаком по всему закутку ползёт дым, а в окне курилки уже виден запоздалый низкий закат, прячущий алые облака за соседними зданием. Из вечно приоткрытой форточки поддувает, и становится заметно, что сентябрь неумолимо уползает с календаря, потому что кончики голых пальцев, которыми Антон крепко держит фильтр, немного покалывает от холода. Внезапно в затылок из-за сквозняка дует сильнее, дверь за спиной хлопает о стену. Подоконник скрипит, и краем глаза Антон видит, как ноги в узких джинсах свешиваются вниз, когда их хозяин одним изящным движением усаживается на поскрипывающей доске. Антон видит, но продолжает смотреть через пыльное, всё в матовых разводах оконное стекло. Слева щелкает зажигалка, а потом прямо под носом тянется сладковатый аромат, он стремительно оседает на губах и густо мешается с дымом от Шастовой сигареты. — Даже без мундштука? — насмешливо косится Антон в сторону, чтобы встретиться с чужим веселым взглядом, но Арсений смотрит устало, его обычно горящие ярким пламенем кристаллики в глазах сейчас кажутся тёмными, почти синими, а брови напряжённо сведены к переносице. Он закрывает глаза, опирается спиной прямо о стекло — видел бы это комендант, уже бы по шее надавал — и делает неопределённый жест рукой. Антон разом тускнеет. Если уж даже Арсений зажигалочка Попов такой уставший, то произошло что-то действительно страшное. Антон думает буквально секунду о том, что, наверное, стоит спросить, что стряслось, но потом появляется знакомое чувство, что он должен поступить иначе. Повинуясь этим невидимым ниточкам, дергающим за пальцы, Антон немного сдвигается вбок и неожиданно обвивает руками тусклую фигурку на подоконнике, утыкаясь лицом в живот и мгновенно чувствуя, как чужие пальцы, словно Арс только этого и ждал, вплетаются в его густую чуть вьющуюся шевелюру, принимаясь бережно массировать кожу головы. Они молчат, пока Антон его не выпускает и не взбирается — не так изящно, а скорей подобно слону в посудой лавке — на подоконник, прислоняясь бедром к бедру. — Отец звонил, — голос у Арсения неожиданно низкий и прерывистый, наверняка из-за того, что он молчал долгое время. — Вроде ничего не сказал такого, а всё равно ощущение, как будто бы в душу плюнул, а потом ещё и насрал вдобавок. — Ты с ним не ладишь? — Антон наконец позволяет себе повернуться и посмотреть на Арса. Тот поджимает губы и неопределённо дергает плечом. — Не то чтобы, он просто не одобряет выбранную мной профессию. Антон хмыкает. — Небось в экономисты тебя какие-нибудь готовил? — Да именно, что в экономисты. А твои родители как? — У меня мама классная, она меня вроде поддерживает, думаю, она бы приняла, даже, если б я сказал, что пообещал однокурснику на нём жениться, — смеется Шастун, бодая этого человека-печаль в плечо. Арс тоже улыбается. — Меня бы убили, двести процентов. — А ты им не говори, уедем на загнивающий запад, там распишемся… — Да упаси Господь, — Арсений уже откровенно хохочет. — Вот и молодец, — Антон неуклюже спрыгивает на пол и опирается руками о подоконник по обе стороны, от смеющегося Арса. — Не будешь больше киснуть? — Ну, не могу обещать… — Антон коварно щипает его за бедро. — Ладно, ладно! — Арсений, смеясь, отбрыкивается и тоже спрыгивает на пол, снова становясь чуть ниже своего мучителя, и в отместку ерошит ему и так непослушную чëлку. — Пойдём, может, поедим, а? А то у меня желудок уже в узел сворачивается… — Тебе бы только пожрать. — Узнаю обычного душного Арса, — тянет Антон, снова едва за ним поспевая. — Да, куда ты так посайгачил-то?! — Глотай пыль, неудачник! — орёт ему Арс, поспешно убегая от щекотки. В тот вечер, сидя на холодном гранитном парапете набережной и поедая на пару с Арсом шаверму, Антон впервые задумывается о том, что ради него в общем-то не жалко и на метро потратиться, и внезапно сорваться в центр города, потому что «Я тебе говорю, ты такой охрененной шавермы, как на Литейном, ещё нигде не пробовал!», не жалко отдать последнюю сигарету, чтобы потом вероломно отбирать её прямо из чужих губ и поспешно затягиваться, не жалко, потому что с Арсом в этот вечер Антон не тратит время, за которое мог бы сериал глянуть или лекции перечитать, он это время проводит — смеётся до боли в животе, двадцать (или двести) раз фоткает Арсения на фоне стены с граффити, в каком-то труднодоступном арочном дворике на том же Литейном, слушает про то, сколько раз логотипу DVD нужно отскочить от стенок, чтобы попасть в угол (Арсений зачем-то знает, что сто шестьдесят один раз, и этой информацией охотно делится будто между делом) и про прочие, казалось бы, абсолютно идиотские вещи. У Арсения тысяча и одно дело в секунду, когда он успевает готовиться к парам известно одному богу, потому что днём он носится по всему Петербургу, как в жопу раненый олень, а по ночам по самое не хочу закидывает Антона какими-то приколами из тик тока и твиттера. Результатом этому всему безобразию являются только огромные мешки под глазами у обоих, и, если Арсений явно не брезгует — Антон уверен в этом на миллион процентов, потому что видел его лицо вблизи — лёгким слоем тоналки, то сам Антон выглядит как оживший постер к Реальным упырям, и для общей картины ему не хватает разве что клыков и чьего-нибудь дружеского стриптиза вечерком. К выходным у Антона уже успевают появиться фантомные боли во лбу, потому что после каждого его невероятно удачного подъеба в сторону сами знаете, кого, он резво получает по этому самому лбу предметами разной степени тяжелости. Арсений же в свою очередь вырабатывает привычку стремительно уворачиваться от длинных пальцев, стремящихся учинить над ним лишь один вид казни посредством щекотки. На паре Руслана Викторовича в среду, Антон залетает в аудиторию последним, на ходу показывает Позу фак — на что тот только коварно подмигивает — а потом опять двигает Арсения, потому что тот взял себе за привычку класть ногу на соседний стул, просто как-то так складывается, что из желающих посидеть в первом ряду на паре у амбассадора стëбных высказываний в сторону студентов только Арс, а всем остальным уже пора коллективно скидываться на психиатра. На паре Антон вообще-то хочет спать или листать мемы, а не наблюдать за ублюдочным флиртом своего препода с не менее ублюдочным Арсением, буквально сидя в первых рядах этого циркового представления. — Ты, блять, ещё попроси его на практике пластическую анатомию на тебе наглядно показывать, — шипит он на ухо Арсу, предварительно заставив того наклониться. — Или возьми вон у него пару отработок, в приватной атмосферке побеседуете, я думаю, он от счастья тебе все семестры до конца жизни закроет. — Не твой, вот и бесишься, — приторным тоном огрызается на него Арсений. Антон фыркает. — Как же не мой, если на тебе вон моё кольцо? Они ржут наверное слишком громко, потому что Белый прерывает их вопросом о том, не хотят ли они поделиться со всеми, но на Антона уже накатил приступ бесконтрольного ора, такого, что человеку можно палец показать, и есть вероятность, что он умрёт от истерики после такого, поэтому в ответ Шаст гордо сообщает, что личное — не публичное, и буквально валится на парту. Их обоих выгоняют из аудитории ссаными тряпками, снабжая советом не возвращаться внутрь, пока они не перестанут ржать. Поэтому Арс печатает Серёже сообщение, чтоб тот захватил их с Антоном сумки на выходе, а сами они принимают коллективное решение отсидеться в ближайшей кофейне на Пестеля. Арсений, оказывается, очень любит кофе, а ещё дохрена знает о разных его видах и сортах, умеет их готовить и вообще «Ты думаешь, чья на кухне турка стоит?». Шастун про турку так-то не думал никак, но виду не подаёт, а с серьёзной миной каламбурит про студентов-иностранцев, наблюдая за тем, как до Арсения моментально доходит прикол. — Я вообще, если кофе с утра не выпью, то весь день хожу мерзкий и гадкий. — Бедняга, ты, видимо, уже года три его даже не нюхал, — сочувственно кивает Антон. — Да иди ты! Козлина. Арсений не умеет долго обижаться, но зато умеет оперативно мстить. Как он сам о себе говорит — незлопамятный, но Антон готов на пивасе клясться, что Арс прячет где-то под подушкой розовый блокнотик с блестками и замочком, и каждый вечер стабильно заканчивает на: «Дорогой дневник, мне не описать всю боль и унижение…». Когда до конца пары остаётся ещё сорок минут, им — читай Арсению: «Антон, мы должны чем-нибудь себя занять, чё мы тут жопу отсиживаем» Антону вообще-то было супер и сидя — наскучивает кафешка и поэтому, тут уж надо признаться, что Антон гордится своим предложением, они выдвигаются в сторону Чернышевской, чтобы пофоткаться в Анненкирхе. У церкви их мягко посылают нахер и говорят, что у них тут выставка, реконструкция катакомб, на Землю упал метеорит, понос и массовая эпидемия холеры, а вход обычным смертным внутрь закрыт до февраля. Арсений — мистер находчивость — пытается убедить всех на ресепшен, что они хотят помолиться, но тут даже Антон закатывает глаза и за руку уводит этого изобретательного долбоеба на улицу. А через три минуты они уже фоткаются на фоне математического лицея, потому что это ничуть не менее мистическое — и страшное, будем честны, место. Ахмедова выдерживает ровно неделю их совместного сидения на заднем ряду, они шушукаются без умолку, за что их рассаживают по старой схеме — Шаста сдвигают на предпоследний ряд, меняя местами с Серёжей. Однако, буквально на следующем занятии Арсений садится у него за спиной и всю пару полулежит на столе, разговаривая с Антоном через ряд, периодически поглаживая по волосам или тыкая пальцем в шею, чтоб тот обратил на него внимание. Вечера в общаге проходят тухловато, потому что Эд опять пропал куда-то на неопределённое время, а Поза вообще не доискаться, он вечно исчезает и появляется только перед сном, когда Антон уже ощущает себя варёным пельменем и способен только лежать и бездумно пялиться в потолок, слушая десятиминутные голосовые сообщения, ясное дело, от кого. Днём Антон зовёт Арса: «Судьба всей моей жизни», к вечеру они успевают тридцать раз смертельно разругаться, помириться и опять разосраться почти до драки, так, что Арсений уносится в свою комнату с криком: «Развод и девичья фамилия!» И уже через пять минут он успевает записать Антону в телеге кружок, что они должны обязательно послезавтра сходить на выставку корги в Этажах — «ты не понимаешь, Шаст, это вопрос жизни и смерти». Не всё коту, правда, масленица, и не всё студенту воскресенье, потому что кроме воскресенья есть ещё шесть дней в неделе, и нелюбимый у Шастуна, объективно, четверг, потому что первой парой пол десятого утра у них стоит практическое занятие по цветоведению и колористике. Поэтому в среду вечером, выковыряв из-за полупрозрачной шторы мольберт и наточив ножом на кухне простые карандаши, он берётся готовить бумагу к завтрашней работе. — Шаст, чё делаешь? — Дима появляется как из-под земли, возможно потому, что Антон не слышит, как тот открывает дверь и заходит внутрь, из-за музыки в наушниках. Он дёргается и поспешно вынимает один наушник, другой рукой нажимая на «стоп» на экране своего телефона. — Бля, Поз, напугал. Чё делаю, наброски к завтра, хочу там сразу цветом поработать, а то потом всё равно нихера не успею. В дверь стучатся, и Дима негромко разрешает войти. — Товарищ будущий муж? — в проёме между косяком и чуть приоткрытой дверью показывается темноволосая голова с заискивающим выражением лица. — Чем это ты тут занимаешься? — Да делаю наброски для завтрашней практики, чтоб потом с этими карандашами не ебаться. — Схема — во! — Арс показательно выставляет вперёд большой палец. — Но ты зря лишаешь себя единственного секса в жизни, кроме карандашей, тебе всё равно не с кем ебаться. — Тебе и с ними не светит. Чего хотел-то? — Уже просто так зайти нельзя? — притворно возмущается Арс, прикладывая руку к груди. — Я тебе твою сифозную толстовку принёс, а то чё ты её по моей комнате разбрасываешь, бомжара? — Вау, я думал, ты её себе оставишь и будешь украдкой нюхать по ночам, — Шастун со смехом отбирает у него красную кенгуруху и откидывает её на кровать. — Фу, не надо на меня перекладывать свои эротические фантазии, — кривится Арс, но не сдерживается и тоже хихикает. — Всё, я пошëл, Шастуну клёвого секса с карандашами, Димке терпения. — Давай, вали. Антон оборачивается к нему и неожиданно снова ловит какое-то смутное ощущение внутри себя, тянется рукой вперёд и ожидаемо сталкивается с чужими пальцами. Арсений коротко обнимает его за торс и по-кошачьи с зажмуренными глазами трëтся щекой о плечо, потом так же поспешно отлипает и скрывается за дверью. Антон даже не замечает, что у него самого лицо от улыбки уже буквально трескается. — Шаст. Он оборачивается на Димин голос и как ни в чём не бывало возвращается к мольберту. — Шаст, давай поговорим? — тихо слышит он справа. Поз уселся на стул с таким видом, как будто палку проглотил, а выражение лица — не иначе кто-то помер. — Поз, ты чего? Чашку, что ли, разбил? Или курицу в духовке забыл выключить? Посуду не помыл? Я ж не мать, я за такое не ругаю, чё за вид такой? — он пытается отшутиться, но Поз продолжает сидеть с серьёзным выражением, и, честно признаться, Антон в этот момент немного пересерается. — Надо поговорить. — Ну давай… Я ж не спорю… — Об Арсении. — А что с ним? — испуганно смотрит на друга Шаст, он вообще-то от такого нагнетания атмосферы уже где-то на грани нервной истерики. — Не с ним конкретно, а с тобой и с ним… Короче… Бля, братан, что у вас там? — В каком смысле? Поз, я, честно, нихуя не понимаю, ты можешь как-то конкретики добавить, что ли? — Вы с ним помирились? — Да как с ним помиришься, он же… Он же — Арсений! Синоним слова — долбоёб, он бегает постоянно везде, как в жопу ужаленный и не иронично общается каламбурами, музыку без наушников слушает… — Ты влюблён? Шаст давится воздухом, роняет второй наушник, наклоняется за ним, чувствуя, как в висках начинает стучать, неуклюже бьётся головой о мольберт, скользит на какой-то тряпке, валяющейся на полу, и в конце концов оборачивается на Диму с видом побитой собаки. — Я? — переспрашивает он, надеясь, что он незаметно с утра подцепил от кого-нибудь старость, и у него начались внезапные проблемы со слухом, дай бог, через пять секунд он окочурится от инфаркта. — Послушай, Антох, если ты боишься мне сказать, потому что думаешь, что я там отреагирую как-то не так, то ты даже не думай. Ты ж мой лучший друг, я тебя любым принимаю… — Стоп, стоп, Поз, погоди, ты о чëм вообще… Бля, откуда такие выводы? — он садится на край кровати. — А ты сам не замечаешь, что ли? — теперь настала очередь Димы недоумевать. — Все эти взгляды, жесты, Шаст, ты прям светишься, когда о нём говоришь. — Я… что? — Антон замечает, что у него коротко вздрагивает голос. — Это ж Арсений, мы прикалываемся просто… — Да? Я бы так не сказал, вроде, с друзьями так не шутят обычно. — Да он и не друг же, бля, Поз! — Ты уверен, что сам себе не врëшь? — Ты в мои психотерапевты записался, что ли?! У меня две недели назад помолвка сорвалась, о чём ты вообще?! — Шаст. — Что?! — Ты влюблён в него? — Блять, — Антон роняет голову на руки и вцепляется пальцами в волосы. Он не думал об этом ни секунды, ни одного мгновения, но всегда моментально отвечал на сообщения Арсения, когда тот сидел рядом, в голове появлялось это странное чувство, которое будто ненавязчиво нашептывало о желании дотронуться, наклониться пониже, погладить по руке, щелкнуть по носу, ощутить чужие пальцы в волосах и сидеть так вечность. Антон хотел смеяться с дурацких каламбуров, терпеть разбрасывание в его сторону всевозможных предметов, хотел фоткать на свой телефон этого придурка, чтобы потом присылать с этими фотками вместе мемных котят с подписью: «это ты». Антону нравилось без спроса залетать в чужую комнату и с размаху падать на кровать, чтоб потом смотреть, как Арсений забавно пародирует танцевальные движения всяких звёзд под песни Лазарева, и вместе с этого угарать, пока не придёт Серёжа и не выгонит их взашей. Антон за две недели пристрастился воровать сладкие сигареты, потому что они на поверку не такие уж и мерзкие оказываются, да и сам Арсений не такой уж приторный говнарь, скорей манерный и трогательный дурачина.   Ира была симпатичная, со светлыми опрятными локонами, аккуратным макияжем и тонким голосом, не то чтобы с ней было только прикольно потрахаться, нет, им было о чём поговорить даже иногда, когда она заходила. Ира отчислилась две недели назад и кинула его в чс в инсте, Поз хотел ему показать её новую фотку, но Антон сам отказался, потому что догадывался, что на фотке она не одна. А потом Пашка показал эту фотку, не спрашивая, и Антон, к своему удивлению, не испытал ни радости, ни горечи, увидев пляж и чужую руку с крупными часами в кадре.   Арсений смешно шутил, пародировал всех подряд, танцевал на улице, фоткал граффити на стенах, на каждом углу рассказывал о том, как же сильно он ненавидит рыбу, а ещё звал Антона гулять не по парку и в музей, а в «прикольное место, там живёт художник, который облепил все стены двора мозаикой». У Арсения светились глаза, когда он смеялся, у него на лице появлялись маленькие лучики-морщинки, а на скулах у него спали звëзды-родинки. У него прямо от мягкой кожи шло тепло, а губы на вид горели огнём.   Антон поднимает на Диму тяжёлый взгляд. — Я… Да, Дим.   И Дима наконец ему улыбается, ясно и светло, подбадривает одной этой улыбкой и, хлопнув по плечу, выходит из комнаты, предварительно захватив сигареты. Понимает, что Антона лучше сейчас хоть и ненадолго, но оставить в покое. Вот это, конечно, продуктивный вечерок выдался. А утром хочется лежать сосиской под одеялком и никуда никогда не ходить. Поз честно пытается разбудить его и заставить хотя бы вылезти из постели, но Антон человек целеустремлённый и упëртый, если он окуклился в своём гнезде, значит так тому и быть. И никакая пара по колористике его оттуда не вытащит, тем более она. Дима в конце концов сдаётся, говорит, что Антон из категории мерзких влюблëнных, которые всех вокруг заëбывают и страдают, а не из тех, кто окрылëн прекрасными чувствами и энергичен. Антон в ответ только нечленораздельно бурчит, что раз сам Поз из второй категории, пусть тогда энергично от него отъебëтся и едет в академию.   Поз уходит, и наступает долгожданная тишина, у Антона урчит в животе, он хочет есть и спать, но сон не идёт, а за едой Шаст и сам идти не хочет. Однако стоит ему отвернуться к стенке и мысленно поблагодарить Димку за то, что тот понимающий друг и не трогает его в такой тяжкой жизненной ситуации, как внезапно выясняется — Позов не просто предатель, он буквально враг народа. Потому что дверь в комнату открывается, и Антон из-за спины слышит знакомые бархатные нотки чуть хрипловатого голоса. — Вставай, просыпайся, рабочий народ, — тянет с порога Арсений, прикрывая за собой дверь. — Поз сказал, что ты объявил бойкот российской системе образования, что это с тобой приключилось, Шастунишка? — он залезает к Антону на первый ярус и ложится животом прям поверх одеяла, перегибаясь через хозяина кровати в попытках посмотреть ему в лицо. Места становится ещё меньше, потому что запихивать двух почти двухметровых лбов на одну общажную кровать — дело абсолютно неблагодарное, но Арсения это нисколько не смущает. — Отстань, чёрт, копытами меня своими не пинай, — ворчит Антон, смотря полусонным взглядом из-под бровей на это ясное личико, преисполненное энергии. — Ты так на пару опоздаешь, и я вместе с тобой, давай-ка вылезай, — уже тише, даже почти ласково произносит нарушитель спокойствия, поправляя на голове Шаста непослушные завитки. Сам Антон, анализируя свои ощущения через призму вчерашних вечерних открытий, понимает, что его настолько переполняет нежность, что он готов лопнуть или блевануть на Арсения радугой на крайняк. — Не хочу, — шепчет он, едва ворочая языком. От присутствия тёплого Арсения рядом и не особо, но всë-таки мягкой кровати в комплекте, Антона даже немного разморило, поэтому к нему снова начинает медленно подползать сон. — Давай-давай, поднимайся, соня.   Антон не удерживается, резко перекатывается на бок, слегка подминая Арсения под себя, и пока тот не успел даже ойкнуть, нависает сверху буквально в нескольких сантиметрах. — Арсений, я сегодня прогульщик, тебе меня не переубедить, поэтому либо ложись со мной, либо вали на свои пары, понял? — сердце у Антона заполошно бьëтся, но сам он не подаёт виду, только смотрит, не моргая, на распластавшегося под ним Арса. Тот выглядит ошарашенным, а ещё похож на воробушка — взлохмаченного и нахохлившегося.   Недолго он, правда, хлопает своими длинными ресницами, широко улыбается в ответ на хмурое усталое лицо Антона, а потом обхватывает за шею руками и чуть сползает вниз, заставляя вернуться в исходное положение. Антон почти не дышит, когда Арс лбом упирается ему в грудь и закрывает глаза, одной рукой натягивая на себя край одеяла. — Уговорил.   Когда сердце чуть-чуть успокаивается, переставая долбиться изнутри об рёбра захваченной в неволю птицей, Антон с удивлением понимает, что они дышат в унисон, а Арсений действительно в скором времени засыпает, прижавшись к нему — это можно понять по тому, как тот размеренно сопит рядом. Антон украдкой разглядывает мирный блеск серебряного кольца на тонком пальце, то словно хитро подмигивает ему и мерцает особенно ярко, хотя они лежат в полной темноте. Может это уже ему снится, но Антон, проваливаясь в сон, мысленно благодарит силы, стоящие за работой этого кольца, и обещает себе обязательно когда-нибудь разобраться, какое отношение они имеют ко всему, что происходит последние две недели.