antebellum

ноябрь 1944 года

      — Я не зависима от кокаина, — повторяла Сикария одну и ту же фразу снова и снова, в голове и каждому, кто спрашивал. По правде говоря, она не была наркоманкой. По крайней мере, она так не думала.       — Тогда почему ты употребляешь его?       — Потому что я ненавижу то, что я чувствую от жизни? — хватит ныть, она пытается тебе помочь.       Целительница Миранда писала в блокноте, не отрывая взгляда от лица Сикарии. Девушка решительно смотрела в окно напротив нее. Прошло два дня с тех пор, как она попала в Больничное крыло, и она действительно чувствовала себя намного лучше. Целительнице легко удалось устранить эффект отмены, а также физические признаки стресса, который вызывала ломка. — Так это привычка наносить себе вред?       — Это не привычка, — ответила она. — Я неправильно выразилась. Мне нравится, что я чувствую, но я не привыкла к этому, поэтому мне некомфортно. Я как будто не контролирую свои действия, что я ненавижу, но мне нравится не делать выбор. Химия выбирает за меня, — я ненавижу это, но мне нужно то, что это мне дает.       Царапай, царапай, царапай. — Понятно. И как бы ты описала это чувство контроля?       Сикария бросила быстрый взгляд на блокнот, он лежал под углом, и она не могла его видеть. — Организация, я полагаю.       — И ты никогда не пробовала ничего другого, чтобы достичь этого чувства?       Сикария фыркнула. — Риталин.       — И как ты себя чувствовала?       — Ужасно, — нахмурилась она при воспоминании. — Он делал прямо противоположное тому, чего я хотела. Заставлял меня чувствовать себя слишком похожей на нормальную.       — Что ты имеешь в виду?       — Я принимаю кокаин, чтобы не думать. Когда я попробовала риталин, он заставил меня слишком много думать.       — Что еще ты принимала, чтобы достичь этого ощущения?       — Я уже говорила. Кваалюд, бензо, наверное, алкоголь, но от алкоголя я становлюсь медлительной…       Целитель издал небольшой звук, похожий на смех. — Я имела в виду что-то, что не является наркотиком.       Сикария пожала плечами. — Никогда об этом не задумывалась.       — Так ты думаешь, что наркотики — единственное, что может помочь тебе достичь чувства потери контроля?       — Я не знаю. Ничего другого не помогало. И еще, дело не в потере контроля.       — Тогда в чем же дело?       — Плохие вещи случаются, когда я не контролирую себя.       Царапай, царапай. — С тобой или с другими? Почему ты так думаешь?       И с этим вопросом плотина прорвалась. Сикария рассказала ей все, что могла, не компрометируя себя. Она крутила кольцо на руке, прежде чем позволила словам вырваться наружу, не в силах остановить их.       — Когда мне было двенадцать лет, родители завели мне собаку. Это была одна из первых собак, которую я полюбила и которая могла любить меня в ответ. Однажды мама подошла ко мне и спросила, как сильно я люблю собаку, и я сказала, что люблю ее больше всего на свете. Они забрали собаку у меня и по очереди наложили на нее круциатус и сказали, что когда я научусь контролировать себя и перестану плакать, боль прекратится. Я нападала и проклинала их, пытаясь заставить их остановиться, но мне было двенадцать лет, и я ничего не могла поделать. Через несколько часов я, наконец, перестала плакать, и они поздравили меня, прежде чем убить животное, сказав, что у него, вероятно, уже поврежден мозг. Мне было интересно, заплакали бы они, если бы меня пытали. Они дали мне лопату, чтобы я могла пойти выкопать могилу. Через несколько недель они подарили мне кошку, и у меня хватило ума не привязываться к ней. Я не дала ей имени. Они гордились мной, — она не упомянула, что проклятия, которые она насылала на родителей, были темными: такими, которые двенадцатилетние дети не должны были знать или иметь достаточно ненависти, чтобы успешно их наложить.       Целительница Миранда перестала писать. Она несколько раз пошевелила ртом, но слова не выходили. — Чт...       — Возможно, это был один из худших дней в моей жизни, но он преподал мне два урока. Во-первых, знай, когда нужно лгать. Во-вторых, плохие вещи случаются, когда я не контролирую себя. Это слишком много для ребенка, но я усвоила этот урок тогда.       — Мисс Эдвардс, я думаю...       — Я никогда никому не рассказывала об этом раньше, и это достаточно тяжело, поэтому я буду благодарна, если вы не будете меня перебивать, — огрызнулась она, но вернулась к своему меланхоличному тону, продолжая вспоминать. — Никаких слез, просто понимание мира как серии стимулов и реакций. Я всегда должна была быть причиной, а не следствием, и я понимала, что именно этому они пытались меня научить. Проблема в том, что если я всегда заставляю себя контролировать ситуацию, в конце концов, человечность даст о себе знать, и я взорвусь, что обычно наносит необратимый ущерб либо мне, либо кому-то другому. Я также не могу объяснить, что делают другие люди или что вселенная подкинет мне. Поэтому я нашла систему, которая позволяет мне контролировать большую часть моей жизни, но потом я могу позволить чему-то другому руководить мной в течение нескольких часов. Так что нет, я не зависима от кокаина. Мне просто нужно несколько часов свободы каждые несколько недель, чтобы я импульсивно не прыгнула с небоскреба, — до 25 декабря 1945 года. Потом я свободна.       — Мисс Эдвардс, ваши родители мертвы, — вставила целительница Миранда. Да, я заметила.       — Единственное хорошее, что Бог когда-либо сделал для меня, — она насмешливо рассмеялась.       — Что мешает тебе сейчас иметь нормальный баланс эмоций и рациональности?       Сикария хмыкнула на секунду, прежде чем ответить так туманно, как только могла. — Их наследие.       Плохие вещи случаются, когда я не контролирую себя.       Целительница Миранда говорила и говорила о том, как справляться с проблемами по-другому и найти новые способы исправить свой мыслительный процесс без использования наркотиков, но Сикария не обращала на нее внимания. Она будет справляться по-своему до того дня, когда освободится. После этого ей не нужно будет справляться, потому что она не будет жить жизнью, которая заставляет ее обесценивать жизни людей, чтобы не чувствовать себя виноватой, глядя, как они умирают. Целительница похлопала ее по руке и дала ей книгу.       Механизмы преодоления 101: Люди с Высоким Риском/Стрессовым Образом Жизни.       Она не могла сдержаться от смеха.       Была уже полночь, и она использовала кончик своей палочки, чтобы осветить файлы, которые яростно просматривала. В предыдущие дни у нее не было ни времени, ни сил, чтобы прочитать информацию или выполнять задания. Однако пребывание в Больничном крыле не было пустой тратой времени; она вылечилась и придумала способ не испытывать ломку после следующего употребления. Ночью она набросала заметки о том, что целительница Миранда рассказала ей о зелье. Она даже попросила инструкцию по приготовлению, но та ответила, что не позволит разрушать свое тело, чтобы спасти разум. Но что полезнее? Сикария ценила свой разум гораздо больше, чем тело.       В кабинете быстро зажегся свет, и Сикария тут же прошептала Нокс, прежде чем лечь и притвориться спящей.       — Над каким бы домашним заданием ты ни работала, это может подождать. Спи, или я тебя заставлю, — произнесла из коридора целительница Миранда.

***

      Она увидела пятерых парней, выходящих из Большого зала вслед за Дэвисом Абернати. Когда она проходила мимо них, все их взгляды устремились на нее, и их разговор прервался. По школе ходили слухи об их таинственной размолвке, которая придала смелости многим мальчишкам рискнуть сейчас. Одного того, что они не общаются, было достаточно, чтобы дать ей мимолетный момент самодовольства. Она слегка ухмыльнулась.       — Говорите обо мне? — пошутила она, но продолжала шагать к выходу из зала. Она не видела их недоверчивых выражений, когда проходила мимо. Ей не следовало этого делать, но она не могла устоять. Она была зависима от дружбы, нового наркотика, и ломка от него была намного хуже, чем все, что мог сделать с ней кокаин.       Розье обернулась к Реддлу, который скрывал торжествующую ухмылку под своим обычным апатичным взглядом. — Что ты сделал?       Реддл вопросительно поднял бровь, отпивая из своего бокала. — Разве это имеет значение?       — Это твой способ сказать, что ты сделал что-то плохое и не хочешь, чтобы мы об этом знали? —сказал Малфой, но прежде чем Реддл успел ответить, вмешался Нотт.       — Нет, я просто думаю, что он сделал что-то, что задело его гордость и ему стыдно за это.       Реддл не удостоил это заявление ответом.       — Ты действительно социопат, — усмехнулся Лестрейндж.

***

      — Где Мэтью Абернати?       Тело Дэвиса напряглось, и он издал звук, переходящий в стон и рычание.       — Не обращай внимания. Почему ты не можешь сказать мне, где Мэтью Абернати?       — Его местонахождение находится под чарами Фиделиуса, а я не являюсь хранителем тайны, — она не могла спросить, кто был хранителем тайны; эта личность, вероятно, также находилась под Фиделиусом, как и имена других людей, допущенных в скрытое здание.       — Мэтью Абернати остается в том месте только под чарами Фиделиуса?       — Нет.       — Мэтью Абернати путешествует?       — Да.       — Ты знаешь, куда отправляется Мэтью Абернати?       — Нет. Он путешествует по Европе.       — Когда ты в последний раз находился рядом с Мэтью Абернати?       — 30 августа 1944 года, — за два дня до начала занятий в школе.       — Поддерживаешь ли ты постоянный контакт с Мэтью Абернати?       — Нет.       — Почему Мэтью Абернати находится в Европе, а не в Америке?       — Он говорит, что если он вернется в Америку, его казнят за измену. Он остается в Европе ради общего блага.       — Мэтью Абернати все еще помогает Геллерту Гриндельвальду?       — Да.       — Как Гелерт Гриндельвальд нашел Мэтью Абернати?       — Он не находил. Мэтью первым нашел его, — интересно.       — Мэтью Абернати раньше работал в магическом конгрессе Соединенных Штатов Америки. Ты знаешь, как долго он передавал информацию оттуда Гриндельвальду?       — Много лет, — смутно.       — Знаешь ли ты, известно ли Мэтью Абернати о других шпионах в любых магических правительствах, которые тайно помогают Геллерту Гриндельвальду?       — Да.       — Знаешь ли ты имена любых шпионов в магических правительствах, которые тайно помогают Геллерту Гриндельвальду?"       — Мэтью Абернати, Эладора Акерман, Борис Ланкастер, — бинго.       — Кто такая Эладора Акерман и каков характер ее службы Геллерту Гриндельвальду?       — Она шпионка. Работает на Министерство магии. Я не знаю, что конкретно она делает для Гриндельвальда, — составить запрос о немедленном задержании и допросе Эладоры Акерман.       — Кто такой Борис Ланкастер и в чем суть его службы Геллерту Гриндельвальду?       — Он шпион. Он работает на Министерство магии в департаменте транспорта. Он создает и защищает несанкционированные сети каминов, которыми могут пользоваться только сторонники Гриндельвальда, — написать письмо о немедленном аресте Бориса Ланкастера.       — Откуда ты знаешь эту информацию о Борисе Ланкастере и Эладоре Акерман?       — Мэтью Абернати — неудачник и всегда был таким для своей семьи. Он любит хвастаться тем, чем занимается и что сделало его помощником Гриндельвальда.       — Рассказывал ли он еще какие-нибудь секреты о магическом конгрессе Соединенных Штатов Америки? — боже, такое длинное название.       — Исчезновение Персиваля Грейвса, подробности первого побега Гриндельвальда из тюрьмы, убийство Литы Лестрейндж, условия отставки бывшего президента Харрингтона, — я даже не знаю о некоторых из них.       — Какую историю ты слышал об убийстве Литы Лестрейндж?       — Она убила себя, пытаясь принести себя в жертву. Однако, это разозлило Гриндельвальда, потому что ему нужна была информация от нее перед смертью.       — Какая информация была нужна Гриндельвальду от Литы Лестрейндж?       — Что-то о Дамблдоре, я не знаю. Я рано научился не задавать вопросов.       Она преследовала другую цель — личное любопытство. — Почему ты не рассказал об этом раньше?       Он пожал плечами, это было неловко. Он выглядел как марионетка, которой управляет какая-то всезнающая рука. — Это было не мое дело.       — Есть ли еще шпионы, о которых ты не знаешь?       — Да.       Она боролась с желанием прямо сейчас побежать в кабинет Дамблдора и отправить запросы, но она знала, что у нее еще есть время выбить информацию из Дэвиса. Он был легким; он легко и без борьбы говорил информацию, казалось, не заботясь о последствиях. Под Веритасерумом люди все еще пытались бороться, но Дэвису, похоже, было все равно.       — Ты знаешь, как Мэтью Абернати помогает Геллерту Гриндельвальду?       — Да. Он налаживает связи с некоторыми семьями волшебников, которые дают деньги и ресурсы в обмен на амнистию.       — С какими семьями Мэтью Абернати налаживает эти связи?       — Я не знаю.              — Где формируются эти связи?       Он колеблется перед ответом. — Мероприятия чистокровных. Праздничные вечеринки, общественные мероприятия. А потом эти семьи общаются друг с другом, как в телефонной игре по всему континенту, — она медленно кивает.       — Когда в следующий раз состоится одно из этих мероприятий по установлению связей?       — Оно всегда проходит на Рождество, но я не думаю, что мой дядя будет там.       — Ты знаешь, кто там будет?       — Чистокровные семьи, я полагаю.       — Ты знаешь, кто принимает гостей?       — Семья Малфоев.       Остальная информация была несущественной, и когда время окончательно истекло, она сняла с него все чары. Она влила ему в горло противоядие от Веритасерума; действие Веритасерума уже ослабело, но противоядие сделало его необнаружимым в крови. Перед тем как отправиться в коридор, она убрала последние несколько вопросов в стенограмме; в частности, все, где упоминалась семья Малфоев.       Она приняла решение отдать им всю информацию об Абернати, но вырезать часть о рождественской вечеринке. Они ворвутся туда, как идиоты, и её прикрытие будет раскрыто, а вся возможная информация, которую она могла получить от них незаконным путём, будет потеряна для законопослушной сети авроров. Аврорам сходили с рук такие ужасные вещи, как жестокость по отношению к подозреваемым, но если газеты узнают о незаконной тактике допросов, общественное мнение легко поколеблется. Они будут арестовывать людей без веских причин, и в итоге это приведет к новому повороту в войне, а Сикария меньше всего хотела, чтобы это дерьмо продолжалось. Она сама найдет способ попасть на рождественскую вечеринку и сама проведет расследование, если понадобится.       Она взмахнула палочкой вокруг бессознательной головы Дэвиса и заговорила мягким медленным голосом. — Ты был в библиотеке и заснул за чтением. Ты вышел из Большого зала и направился прямо в библиотеку. Ты заснул в библиотеке, — мерцающий фиолетовый порошок медленно выпал из кончика ее палочки и впитался в кожу Дэвиса. Он вздрогнул, а затем замер.       Если бы Малфой никогда не был ее другом, приняла бы она такое же решение? Этот вопрос мучил ее, пока она быстро шла по коридору в направлении кабинета Дамблдора. Ее оценка реакции МАКУСЫ была совершенно правильной. В прошлом бывали случаи, когда они действовали слишком быстро на основе минимальной информации и были вынуждены начинать с самого низа и искать больше, чтобы произвести существенные аресты, но к тому времени террористы настигали их и убирали все улики прежде, чем авроры успевали добраться до них своими грязными, маленькими ручонками. Она заставила себя не задаваться вопросом, почему она не позволила МАКУСЕ в очередной раз себя поиметь, но как только эта мысль появилась в ее голове, ее уже трудно было игнорировать. Возможно, связь Малфоя с ней и впрямь оказала небольшое влияние; она приняла лучшее решение для МАКУСЫ, защитив Малфоя (по крайней мере, на некоторое время), но это хорошее решение не было бы принято ею, если бы в нем не было личной заинтересованности.       Просто так получилось, что это сработало на личном и профессиональном уровне. Двух зайцев одним выстрелом.       Она искала предлог, чтобы простить их, и теперь он у нее был.       Она постучала в дверь Дамблдора, и когда несколько секунд не было ответа, она крикнула. — Простите, профессор, но это невероятно срочно.       Дверь распахнулась, там сидели Дамблдор и Слизнорт, оба смотрели на нее с улыбками. В то время как Слизнорт был теплым и приветливым, Дамблдор был любознательным и слегка встревоженным.       — Добрый день, профессора! — застенчиво сказала она. — Простите, профессор Дамблдор, я не знала, что у вас гости, иначе я бы подождала. Я подожду снаружи.       Все это время она не сводила глаз с Дамблдора, надеясь донести до него, что ему нужно немедленно увести отсюда Слизнорта. Слизнорт, похоже, имел другие идеи, и заговорил прежде, чем Дамблдор успел открыть рот.       — Глупости, моя дорогая девочка, — прогремел его голос, и казалось, что стены сотрясаются от вибрации его голосовых связок. — Говорите, я подожду.       Дамблдор прочистил горло. — Гораций, возможно, будет лучше, если ты...       — Нет, нет, все в порядке, Альбус. Просто притворись, что меня здесь нет, — он весело усмехнулся, глядя прямо на них двоих.       — Мисс Эдвардс, что за вопрос, который вы пришли обсудить? — Дамблдор напрягся, и она поняла по его глазам, что он хочет ей солгать.       К счастью, она умела лгать, и ложь вырвалась сама собой. — Простите, профессор. Просто я получила письмо о некоторых делах, связанных с судебным разбирательством по поводу наследства моих родителей. Я не должна говорить об этом ни с кем, кроме моего адвоката, суда и профессора Дамбл...       Слизнорт быстро встал, полностью повернувшись к ней лицом. На лице Дамблдора появилось что-то вроде гордой улыбки, но он вопросительно поднял бровь. Слизнорт произнес. — Ах, да, я понимаю. Мерлин знает, что я не выношу этих проклятых адвокатов, простите за выражение. Мы можем закончить разговор завтра, Альбус.       И с этими словами Слизнорт вышел из комнаты, закрыв дверь с громким скрипом.       Она отвернулась от двери и повернулась к Дамблдору, на лице которого все еще сияла улыбка. Она воздержалась от того, чтобы сесть в его кресло, зная, что оно все еще теплое от излучающего тепло тела Слизнорта.       — Знаете, мисс Эдвардс, — начал Дамблдор, убирая недопитые чайные чашки со своего стола. — Если бы я не знал, что эта история неправдива, я бы вам полностью поверил. Мне интересно, в каких еще случаях вы мне лгали, а я не понимал.       Она слегка усмехнулась. — Не больше, чем я лгу кому-либо другому, мистер Дамблдор.       Он протянул миску с лимонными дольками и предложил ей одну. Она отказалась. — Так что за срочное дело мы должны обсудить? Я полагаю, это не задание по трансфигурации?       При упоминании дела, которое им нужно обсудить, она снова переключила внимание. — Эладора Акерман и Борис Ланкастер - шпионы Гриндельвальда.       Дамблдор немедленно подался вперед на своем месте, и выражение его лица тоже стало жестким. — Как так?       — Мой источник, — она поморщилась при этом слове. — Борис Ланкастер создал и закрепил за ними нелегальную каминную сеть. У вас есть форма DMLE J-17? и J-22? — сказала она, порывшись в сумке в поисках пера. Два бланка появились перед ней, и она начала заполнять их. Чем быстрее она их отправит, тем быстрее они смогут произвести арест. Глупо было надеяться, что этого будет достаточно, и они вытащат ее, но она знала, что это маловероятно. Все же, она написала на бланке.       Обведите в кружок ОСОБО ТЯЖКОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ и/или ПРОСТУПОК, которое обвиняемый нарушил, основываясь на содержании вашего расследования: ГОСУДАРСТВЕННАЯ ИЗМЕНА, ПОСОБНИЧЕСТВО ТЕРРОРИЗМУ, МОШЕННИЧЕСТВО, РАСТРАТА, НЕЦЕЛЕВОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ГОСУДАРСТВЕННЫХ РЕСУРСОВ ИЛИ СРЕДСТВ...       — Вы получили еще какую-нибудь информацию от мистера Абернати? — в такие моменты Сикария действительно замечала пренебрежение Дамблдора к ее методам получения информации, но она не могла сказать, обижен ли он на нее за это. Впрочем, ей было все равно. Если он и обиделся на нее за это, то не имел на это никакого права, мерзкий лицемер.       Работает ли обвиняемый на МАКУСА, другую иностранную правительственную организацию волшебников или лицензированного подрядчика? Обведите ДА или НЕТ.       Уголок ее губ приподнялся, когда она бросила на него забавный взгляд, продолжая черкать в бланках. — Они сказали, чтобы я не давала вам никакой информации о американских подозреваемых или о чем-либо, связанном с американским правительством. Какую фразу они сказали мне сказать? Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть любые вопросы, утверждения или мнения, которые вы мне высказали, под страхом наказания за нарушение закона о классификации 1745 года, — это был просто длинный способ сказать, что МАКУСА не доверяла Дамблдору.       — А, я понимаю. Но вы никогда не были той, кто следует правилам, да? Ваша репутация доверять своим инстинктам опережает вас.       Обведите в кружок метод, с помощью которого была получена эта информация. САНКЦИОНИРОВАННЫЙ ДОПРОС, НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЙ ДОПРОС, ЛЕГИЛИМЕНЦИЯ ЛИЦЕНЗИРОВАННЫМИ ЛЕГИЛИМЕНТАМИ, ВЕРИТАСЕРУМ, ПОД ПРИСЯГОЙ, ПОД УГРОЗОЙ ЖИЗНИ...       На этот раз она рассмеялась во весь голос. — Если вы собираетесь пытаться манипулировать мной, пожалуйста, приложите немного усилий, мистер Дамблдор. Я почти оскорблена.       Он постучал пером по столу, глаза блестели, когда он снова безуспешно попытался пробраться в ее сознание незамеченным. — Тогда позвольте мне быть впереди. Я задам вопрос, а вы сможете выбрать, давать или не давать ответ.       Она подняла голову, но промолчала.       — Где находится Мэтью Абернати?       — В Европе, — пробормотала она.       — Где-то конкретно? — спросил он.       — Не могу ответить на этот вопрос, — не знаю. Она покачала головой. — Он под Фиделиусом.       Он постучал пером еще раз. — Что-нибудь о президенте Пиккери или Харрингтоне?       Она подняла на него глаза, складывая бумаги и колдуя над конвертом. — Не могу ответить.       Он молчал, пока она запечатывала бланки и сокращенную стенограмму допроса МАКУСЕ. Она надеялась, что они не попросят ее лишить Дэвиса памяти; в этом не было смысла, он просто перехитрит их, когда в следующий раз окажется рядом с Мэтью. Она запечатала конверты и приготовилась покинуть кабинет Дамблдора и направиться в совятню, но он задал еще один вопрос.       — Он сказал что-нибудь обо мне? — ей нужно было спешить в совятню, чтобы они могли как можно скорее произвести арест, но какая разница между сейчас и через несколько минут?       Сикария колебалась. — Он сказал "Дамблдор", но я не уверена, что говорили про вас. Может это относилось к кому-то, кто связан с вами.       — Каков был контекст?       Рассказывать или не рассказывать. — Что-то о Лите Лестрейндж.       Он больше не задавал вопросов.