Игрушка

Она плохо спала по ночам. Ветер стонал за окном, тяжёлым дыханием прогибая деревья и теребя тонкие иссохшие ветки. Листья возмущённо шелестели, бессильно срываясь с веток и опадая на чуть влажную землю. Она теребила футон в маленькой тесной комнате, пропитанной запахом татами и супа мисо. В этой маленькой комнате она и ела, и пила, и проводила досуг. Жизнь сузилась до пределов четырёх пустых тонких стен с циновкой вдоль пола и футоном по центру, а сердце бешено колотилось в попытках сорваться листиком с ветки и бессильно повиснуть на рёбрах. В последнее время она не могла избавиться от странного ощущения того, что ее преследуют. Наблюдают, запоминая и смакуя каждое ее движение, шаг, от чего она постоянно оборачивалась. Она сглотнула: снова тени заиграли на стенах, снова что-то жуткое и необъяснимое тьмой прокралось сквозь щели в окнах и разлилось чёрными лужами по узкой комнате. Она натянула одеяло повыше: как в детстве, когда мама рассказывала ей про ёкаев, питающихся людскими страхами. Повыше, так, чтобы страхи не заметили ее за пуховой завесой и, сдавшись, отступили. В висках стучало, в ушах шумели потоки крови. Наконец, вымотавшись собственными мыслями, она провалилась в сон. — Она спит? — Думаю да, — мужские низкие голоса далёким эхом, словно под водой, доносились до неё сквозь сон. Она тихонько распахнула глаза и затаила дыхание: перед ней в ночи высились две мужские фигуры. Один долговязый и накаченный везде кроме талии, а второй — пониже, с более пропорциональным телосложением. От них веяло опасностью, угрозой, животной неимоверной силой, от чего волоски на теле девушки встали дыбом, а ресницы затрепетали. — Опа, — заметил тот, что пониже, — проснулась. — он сел на кровать и приблизил своё лицо к девушке. В лунном свете она разглядела полосы вдоль его лица, странные розовые ресницы и волосы и жуткую, хитроватую усмешку. В горле пересохло: это был кто угодно и что угодно, но точно не человек. От него пахло кровью и землей, а на обнаженных мускулистых руках пульсировали крупные реки вен. Девушка задрожала как осиновый лист, когда парень протянул руку к ее лицу и заткнул прядь волос за ухо. Что-то пугающее и нехорошее было в этом простом жесте. — Гютаро, — парень обратился к долговязому, — ты прав, чем больше она боится, тем слаще пахнет. — Еще бы, — зычный, хриплый голос второго тупым лезвием ссаднил ее барабанные перепонки, — возбуждение и страх всегда подслащивают кровь жертвы. — он навис над ней, всматриваясь в ее наполненное ужасом лицо. Он выглядел ещё жутче, чем первый: спутанные волосы с небрежно собранным пучком на затылке, полуприкрытые глаза и пятна, жуткие темные пятна, вдоль щёк, линии челюсти и обнаженного торса. Он улыбнулся, словно приветствуя ее и обнажая острые, как у акулы, зубы: — Привет, сладкая, — он протянул к ней жилистую руку и ладонью нежно провёл по щеке. Они оба словно игрались с ней, принюхивались, прежде чем совершить что-то страшное. Девушка потеряла дар речи, не в силах ни спросить кто они такие и зачем пришли, ни тем более закричать в попытке, что кто-то ее услышит. Хотя что-то внутри подсказывало ей, что вряд ли кто-то смог бы им противостоять и защитить ее. Розоволосый парень хищно оскалился, резко схватив одеяло и откинув его в сторону, подставляя тело девушки ночной прохладе. Она инстинктивно съёжилась, дрожь пробирала насквозь ее миниатюрное тело, а на глазах выступили слезы. Тот, что повыше, присел с другой стороны футона, окинув жадным взором ее аккуратную фигуру, прикрытую тонкой шелковой сорочкой: — Аказа, наше блюдо почти готово, — он облизнулся и сверкнул глазами, от чего животный ужас подкатил к горлу девушки, сдавливая ее изнутри корявыми пальцами, — посмотри как сильно она трясётся, — он бесцеремонно положил ладонь на ее ляжку и больно сжал, впитывая тепло ее кожи, и закатил глаза, — жалко будет портить такую нежную кожу. Аказа усмехнулся, придвинувшись ближе к девушке и вдыхая запах ее волос: — А зачем портить… — жилистой рукой он схватил ее за горло, сдавив так, что перед ее глазами поплыло, — ты смотри, я даже сил не приложил, а она уже готова в обморок упасть. — он уткнулся носом в ее висок, продолжая то сдавливать, то отпускать ее горло, от чего девушка лихорадочно мычала и хватала ртом воздух: — до чего сладкая… Гютаро продолжал водить руками по ее ляжкам, наслаждаясь тем как она дрожит от его прикосновений и тот факт, что она даже двинуться не могла от ужаса происходящего, возбуждал его ещё больше. Аказа языком коснулся ее щеки, соленой и влажной от пота: — вкусная, — он зубами впился в ее нежную кожу щеки, от чего она всхлипнула и заплакала, и тут же начал зализывать ее ранку своим языком, — черт я забыл, что она не регенерируется. — он посмотрел на следы своих зубов на ее щеке и ухмыльнулся: — хотя так даже лучше… Гютаро недовольно цыкнул: — Самый умный? Метить задумал? — он обнажил свои острые зубы и впился в ее ляжку, от чего острая боль током прокатилась по ее телу: — П- пожалуйста! — наконец вырвалось из неё со слезами и криком, — пожалуйста не надо! Гютаро на мгновение оторвался от ее ляжки, с которой стекала кровь и поднял на неё свои глаза: — Неужели подала голос, — он вновь начал облизывать ее ранку, упиваясь вкусом ее крови, — становится интересно. Да, Аказа? Аказа нехотя оторвался от ее щеки, вымазанный в ее крови, пока она хныкала и пыталась остановить бесконтрольный поток слез: — Да, только кусать ее больше не надо. А то мы в итоге ее сожрем. — он вновь впился в ее щеку, вылизывая и обсасывая ее ранку, — слишком уж она вкусная. — его рука с горла переместилась на грудь и он начал грубо ее мять, теребя твёрдые соски сквозь тонкую ткань сорочки. Она поднесла свои руки к губам, жалобно поскуливая и покусывая собственные пальцы, пока демоны бесцеремонно изучали ее тело. Гютаро задрал сорочку повыше, до кружевных трусиков и затаил дыхание: запах ее выделений пьянил и бил в голову.