посмотри: рана расцвела

Ран просыпается, уставившись куда-то в комнатную темноту. Дышать тяжело, и мысль открыть окно приходит сразу за той, которая его будит, за той, которая про цветы. Очевидно, за ночь их стало только больше. Дурацкий (оказывается) шиповник расползся по плечам, неприятно царапая кожу. — Блять. Залечивать раны, ага. Ран фыркает, перед глазами возникает сосредоточенный образ Риндо, штурмующего «Энциклопедию комнатных растений» (до этого она несколько лет исправно служила подставкой под шкаф) и интернет-справочник цветочной мастерской. Поначалу брат искал название тогда еще безымянных розовых цветов, а потом перешел на язык. Только что икебаны не научился собирать. «– Братишка, не думаешь, что это невероятно романтично? Тебе, любителю попиздить других, будут залечивать раны, — глаза Риндо, скрытые стеклами очков, мечтательно закатываются, пока он сам даже не пытается спрятать ехидные смешки. — Завали ебало». За два последних месяца Ран почти превратился в неухоженную клумбу, которую можно было бы увидеть в давно заброшенном саду. Цветы растут хаотично и пиздец как не гармонируют с его собственными татуировками. Риндо называет это арт-объектом. Ран называет Риндо долбоебом. Он все-таки встает, все-таки открывает окно, теряясь в запахе недавнего дождя. Тремя этажами ниже — Роппонги, с неохотой готовящийся к новому дню. Сосущее чувство под ложечкой сменяется хорошо знакомым удовлетворением. На часах около пяти, ложиться снова уже не имеет смысла. // — Какого, — она едва успевает захлопнуть рот прежде, чем из него вылетит емкое «хуя», когда шею пронзает ощущение сродни жалящего укола. Попытки отказаться от ругательств, импульсивно принятые в минутном споре, сейчас оборачиваются для нее танталовыми муками. А ведь прошло всего полтора дня. Еще один укол. Кажется, ее соулмейт хорошо проводит время. И, кажется, она не знает, злиться из-за этого или начинать завидовать. Перед глазами мелькают цифры и столбцы (она все это ненавидит). — Нана, тебе за это даже не заплатят. Ощущение не проходит: лишь перемещается выше, в район скулы. Нана потирает кожу тыльной стороной ладони. Она, правда, старается не отвлекаться от цифр, которых становится только больше, но мысли послать все это оказываются настойчивее. Вопрос, почему их крошечная аптека-консультационная-врачебный кабинет связана с таким количеством нулей_единиц и прочего прочего, что нуждается в перепроверке и пересчете, приходит к ней в голову в конце каждого месяца. — Я попрошу отгул, — тихое бормотание заглушает жужжание компьютера. — И пошло все. Но боже. Это натуральное издевательство: шею продолжает жечь. Нана ерзает, пальцами расчесывая места предполагаемых чужих поцелуев. Навязчивый зуд становится невыносим. Желание уйти домой тоже. Да пошло все на хер. Она закрывает бумажный журнал и вкладку с таблицей на экране (в конце концов, дядюшке уже давно пора привыкать вносить все в компьютер). Удивительно, но исчезновение цифр влияет на нее самым благоприятным образом. Кажется, даже боль в напряженных плечах отступает. Как и ощущение зудящего жжения (судя по всему, на другой стороне перешли от прелюдий к действиям). Нана накидывает куртку, перешагивая через небольшой порожек, и дважды поворачивает ключ в двери. Уличная прохлада кусает, лезет под одежду, заставляя ее ежиться. На ум снова приходят мысли о том, что кому-то сейчас, наверняка, очень жарко. Раздражение, испытываемое ранее, теперь противно отдает завистью. Нана вдыхает вечерний воздух, спеша домой. Она твердо уверена в двух вещах: ее соулмейт не целуется в губы; при встрече с ним она обязательно как следует врежет ему.