посмотри: рана расцвела

Нана просыпается, словно от толчка, тянется за телефоном и досадливо хмурится, когда не находит его на прикроватной тумбочке. Она приподнимается на локтях, моргает несколько раз, чтобы прогнать сонливость, краем глаза замечая горящий на кухне свет. Неприятное чувство, слишком напоминающее страх, камнем оседает в желудке – Нана точно помнит, что выключала все перед сном. Возможно, пробки, решает она, надевая тапки. Возможно, память захотела подшутить, думает Нана, выходя из комнаты. А, возможно, она до сих пор спит. Свет заставляет ее прищуриться, а затем Нана так широко распахивает глаза, что ей кажется, будто еще немного и они выпадут, покатятся прямо к остроносым ботинкам Санзу. Он сидит на стуле, вертит между пальцами складной нож, рассматривая ее с тем самым интересом, от которого по позвоночнику вниз ползут крупные мурашки. Нана хлопает ресницами, глупо и беспомощно, пытается убедить себя, что она не боится, что ничего, с чем бы она ни справилась, не происходит. Шин-сан когда-то говорил ей: собакам нельзя показывать собственный страх. Санзу, бешеная, натасканная псина, чувствует ее испуг, отдающий ужасом и липкой паникой, острее, чем она сама. Нана видит это в черных зрачках, едва не сожравших бесцветную радужку. Он изучает ее всю. – Даже не предложишь гостю чай, птичка? Это невежливо, – Санзу не пьян. По крайней мере, голос звучит твердо. Нане приходится облокотиться о дверной проем – у нее трясутся коленки. Лезвие ножа отражает свет. – Гостей обычно приглашают, а ты явился ко мне среди ночи. Зачем? – Это было весело. Я имею в виду, следить за тобой, – мужчина встает. Кухня уменьшается в размерах, Санзу заполняет собой все пространство, заодно отравляя воздух. – Это твой способ знакомиться с девушками? – когда он приближается к ней, Нана задерживает дыхание. В застывших глазах, обрамленных светлыми ресницами, отражается только она, жалкая и до чертиков испуганная. Санзу улыбается ей. – Ты кое-кому очень нравишься, птичка, – он наклоняется вплотную. Нана все еще не дышит, боясь, что вместе со вздохом внутрь проникнут ядовитые пары. Шиповник съеживается, пытаясь спрятаться куда-то под кожу. – Он, кажется, считает меня недоумком, но разве все не было написано на его лице еще в тот раз? – нож ребром скользит по ее щеке, останавливаясь за ухом. Санзу начинает играть острием с серьгой. Нана сдается – делает жадный глоток воздуха. – Если тебе хотелось позлить Рана, стоило пойти сразу к нему, – два вдоха, один выдох. – Он, наверняка, не оценил бы твой полуночный порыв и был бы в бешенстве. Интересно, если бы их с Раном связывали не цветы, а, скажем, телепатические нити, и Нана могла бы послать ему сигнал «тут идиот из твоей банды вломился ко мне в квартиру с оружием, приезжай», сколько времени понадобилось бы ему, чтобы оказаться здесь? – Поверь, он уже, – уголок губы у Санзу дергается вместе со шрамом. – Ну а я пока что собираюсь хорошо провести время, – он надавливает ножом на кожу. Нана закусывает внутреннюю сторону щеки. Слова, шершавые и острые гальки, даются ей с трудом, через боль. – Как ты и говорил в самом начале, я должна сделать тебе чай. Можешь помочь мне, если хочешь, – ей нужно тянуть время. Нана цепляется за эту мысль отчаянно и, мелькает в подсознании, безнадежно. Она не может даже изобразить улыбку – нож все еще на ее щеке. Санзу не дает ей возможности свободно дышать, но зато позволяет подойти к кухонным ящикам. Он тенью следует за ней, заставляет волосы на затылке шевелиться, а цветы – сворачиваться на ребрах, выпуская шипы. Боль удерживает сознание от погружения в панику. У Наны трясутся пальцы, когда она набирает чайник. Санзу со смешком накрывает ее ладонь своей, Нана дергается, как от удара. – Ты такая трусливая, птичка, – тянет издевательски. Она не находится, что ответить, горло сокращается в резких спазмах. Санзу сам достает две чашки и пачку печенья. Сам разливает чай, не отходя от Наны, пока вода не закипит. – Что ты имел в виду, когда говорил, что повеселишься? Они сидят напротив. Нана едва может разобрать собственный голос: ей кажется, что с Санзу говорит не она. Возможно, пришел еще кто-то, у нее сегодня дверь открытых дверей – добро пожаловать всем желающим. – Я думал, ты расскажешь мне. Знаешь, я все-таки способен прислушиваться к пожеланиям партнерши. Иногда, – он снова улыбается ей. В бесцветных глазах мелькает что-то, отчего у Наны скручивает внутренности. – Начнем с того, как ты веселишься с Раном? – Можем покормить кошек. Санзу начинает смеяться, хохотать, откинувшись назад. Смех громкий и надрывный ржавым гвоздем скрежещет по ушам. – Какая прелесть. Ран, которого я знаю, предпочитает веселиться по-другому. Нана не спрашивает Санзу об этом «веселье» – она и сама его чувствовала ожогами на коже, навязчивыми мыслями, тянущимися друг за другом бессонными ночами. Чем живее становились цветы, тем ярче были ощущения. – Иди сюда, – он хлопает по собственным острым коленям, а, когда Нана его игнорирует, поднимается сам. Ей приходится задрать голову, чтобы держать Санзу в поле зрения. Мужчина снова использует разницу в росте как преимущество, опираясь одной рукой о стол. – Птичка, все станет проще, если мы будем сотрудничать друг с другом, – его пальцы намертво удерживают ее за подбородок, а сухие губы царапают шею. Нана оцепенело сидит. Санзу останавливается только около ключиц. Нож оставляет красную дорожку там, где только что были его губы. Бешеный пес, почуяв кровь, готовится сожрать ее. Дверь сотрясается от ударов. Санзу вскидывается в сторону прихожей и, хвала богине, позволяет пальцам соскользнуть с девичьего подбородка, но все не позволяет ножу). Нана ни о чем думает, отталкивается от стула и, бросаясь в сторону прихожей, хочет оказаться как можно дальше отсюда, а еще очень хочет увидеть за дверью Рана. Кровь пачкает пижамную майку, порез пульсирует. Санзу успевает схватить ее за локоть. Он прижимается к ней сзади, шумно вдыхает воздух и рычит куда-то в затылок: – Не делай глупостей, птичка. – Кто там? – дрожь тела отражается в голосе. Санзу неодобрительно цокает и, нервируя, снова принимается царапать стальным острием серьгу. – Открой дверь, пожалуйста, – шиповник сходит с ума, чувствуя насколько близко ее истинная пара. Нана бы улыбнулась, только за спиной оскаленным цербером все еще маячит ночной кошмар. Ран гремит телескопкой так, что у нее закладывает уши. Она беспомощно произносит его имя, будто какую-то молитву, когда Санзу, до синяков сжимающий косточки локтя, поворачивает держащуюся на честном слове дверную ручку. Нана смотрит в потемневшие глаза Рана и замечает там блеск, куда безумнее, чем видела в глазах Санзу. Шиповник тянется, расправляя свободно все лепестки. – Я блять убью тебя, – Ран рычит, шагая вперед. У Наны кружится голова. Она попала между молотом и наковальней, и хватит мгновения, чтобы от нее не осталось даже мокрого места. – Посмотри, что тут, – Санзу улыбается, сильнее надавливает ребром ножа на порез. Нана тихо вскрикивает, открытая рана окрашивается алым. – Может быть, сделать то же самое с личиком, что скажешь? Они втроем стоят в полутемной прихожей, дверь квартиры болтается на одной петле. Нана видит на ней вмятины, освещаемые уличным фонарем – на то, чтобы вставить новую, уйдет большая часть сбережений, а еще ей придется объясняться с арендодателем. Нужно будет придумать что-то правдоподобнее, чем преступные разборки. Санзу болтает, говорит почти без остановки. Нана не может сосредоточиться на словах. Может, он и вовсе начал гавкать? Она хочет засмеяться, но чувствует только кровь и усталость. Лезвие ножа не прижимается к шее. По крайней мере, не так, как до этого. Нана прикрывает глаза. Ей так все надоело. Если Санзу пес, а она в очередной раз трясущаяся от страха мышь, то можно хотя бы попытаться укусить его за хвост на прощание. Нана, может, помолилась бы, если бы знала, как это делается, но в голове только «пожалуйста». Пожалуйста, пусть Санзу заткнется. Пожалуйста, пусть ей повезет. Пожалуйста, пусть все это закончится. Веки такие тяжелые (или это ресницы) – она тратит столько сил и времени, чтобы посмотреть на Рана. Свет фонаря превратил его лицо в бледную маску ненависти. Выглядит жутко красиво. Нане становится интересно, а что видит он? Снова наблюдает, насколько она может быть жалкой? Нана пытается улыбнуться «все нормально», сжимая руку, которую не держит Санзу, в кулак, и ударяет локтем в живот. Удар вряд ли сильный, больше неожиданный. Санзу отшатывается, этого хватает, чтобы шагнуть (упасть) вперед. Необходимо отдать Рану должное – инстинкты у него превосходные. Он хватает Нану прежде, чем она рухнет на пол. Теперь кричит Ран. Прячет ее за спину и бросается на Санзу. Она не различает ничего, способная воспринимать только кровь и усталость. Металлическая дубинка Рана ударяется о что-то. В этом кричащем безумии, помимо усталости и крови, она воспринимает еще и хруст. Нана вываливается из квартиры. Кто-то замедлил происходящее, нажав на кнопку, именно поэтому она еле-еле бредет вниз, слепо тычась руками в перила и стены. Нога соскальзывает с последней ступеньки. Этот же кто-то, издеваясь, возвращает все в первоначальное состояние: Нана, не успевает за собственным телом. Пятка шаркает по асфальту. К тупой боли в шее теперь добавляется еще и боль в разодранных коленях. Ну сколько можно. Два вдоха, один выдох. Из-за угла, словно черт из коробочки, выскакивает Риндо. Она говорит «привет», когда он рывком ставит ее на ноги. Риндо отвечает «заткнись». Нана все больше убеждается, что вокруг творится настоящее безумие, потому что, едва она привыкает стоять прямо, Риндо подхватывает ее на руки. Несет, ругаясь так забористо, что она жалеет о том, что под рукой нет ручки и блокнота – несколько фраз стоило бы записать. Он усаживает ее на заднее сиденье машины, какой-то древней «Хонды», и накрывает голые ноги собственной курткой. Вроде бы обещает вернуться. Она не успевает понять – Риндо ускользает куда-то в ночь. Нана дышит, размеренно и глубоко, комкает жесткую ткань. Ей, оцепеневшей и измученной, так сильно хочется спать, но дождаться возвращения Хайтани хочется больше. Она устало закрывает глаза. Она не знает, сколько времени проходит. С одинаковой вероятностью это могут быть секунды, а могут и целые часы. Кто-то осторожно касается ее лица. – Посмотри на меня, пожалуйста, – Нане кажется, что у Рана дрожит голос и мелко трясутся пальцы. Она делает, как он просит. Она смотрит ему в глаза, встревоженное фиалковое поле. Нана пытается сказать «все нормально». Ей надо убедить его, что волноваться не о чем. Она видела Рана самодовольным, взбешенным, удивленным, но никогда испуганным. Внезапно фиалковое поле размывается. Нана плачет. Ран наклоняется к ней, смешивая их дыхания, обеззараживая яд. Невесомо касается губами мокрых щек. Ран шепчет ей то самое «все нормально». Говорит «я здесь» и «все закончилось». Нана начинает плакать сильнее.