Чем дальше в лес

В постели Теодор провёл почти две недели, пока не зажила его нога и не ослабла боль в рёбрах. Однако и этот срок показался ему бесконечным – он в отличие от Инес, привыкшей к монотонности и полному одиночеству, испытывал страшную скуку. Дни проходили для обоих одинаково: Теодор лежал на кровати, пока срастались рёбра и сходили синяки, а Инес иногда уходила в лес и каждый день делала Теодору перевязки. Юноша изнывал от такого однообразия, ему было невыносимо лежать почти неподвижно, а чаще – ещё и в одиночестве. В первые два дня Инес осталась с ним дома – меняла травы в повязках, поила и кормила из ложки и даже выносила за ним ночной горшок. От последнего Теодор долго пытался отказаться, утверждая, что не может позволить ей заниматься такими вещами словно прислуге, но когда Инес пообещала выгнать его за порог, если тот будет перенапрягать с трудом вправленный сустав, то он поддался на её уговоры. После этого он некоторое время чувствовал себя страшно неловко, и они говорили только лишь о его состоянии здоровья. С третьего дня Инес уже уходила в лес, и Теодор был предоставлен себе. От безделья он всё рассматривал комнату и, казалось выучил каждый сучок и каждое брёвнышко. У него появилось много времени на размышления, и под вечер он перебрал в голове все последние события. У него возникло достаточно много вопросов, но он страшился задавать их Инес. Однако он таки не смог побороть своё любопытство, и, когда вернулась ведьма, он набрался смелости и спросил самый безобидный на его взгляд вопрос из интересовавших его – на чьей подстилке он спал в первую ночь. Он помнил как Инес тогда подняла на него глаза и прищурилась. – Зачем вам это? – Ни за чем, говоря откровенно, – он потупил взгляд и улыбнулся, – просто любопытно. Она немного поколебалась, но рассказала: – Я как-то в лесу нашла медвежонка. Его мать застрелили охотники, и я решила спасти его. Он жил тут со мной, пока был маленький. Мы очень хорошо понимали друг друга, я даже учила его охотиться. Он спал со мной тут, пока был маленький. Потом он вырос и ушёл в лес, но всё равно потом иногда приходил ко мне и спал тут. – И он и сейчас может прийти? – Теодор насторожился. Видеть в этом доме живого медведя было последним, чего он хотел. Но Инес как-то напряжённо отвела взгляд и сказала: – Не придёт. Он уже никогда больше не придёт. Теодор понял, что ступил на тонкий лёд, но решил продолжить. Расскажет – хорошо, не расскажет – он ничего не потеряет. – Почему? – Как-то он ушёл слишком далеко отсюда, и попал в людской капкан. Птицы сказали, что видели его выделанную шкуру на рынке где-то в городе. За окном закричала пустельга и, громко зашумев ветками, улетела. Инес сидела напротив Теодора, но мыслями была очень далеко – вероятно, в том лесу, где бурый медведь с прорубленной лапой ревел и звал на помощь свою приёмную мать-ведьму. Теодор испытал некоторое облегчение от этой новости, но и ощущение печали. Было жаль эту девушку, единственным близким существом для которой был медведь, убитый неизвестно сколько времени назад. Он почувствовал себя как никогда лишним в этом доме. Лишь некоторое время спустя он тихо сказал: – Мне жаль, искренне жаль. Инес подняла на него глаза, в которых, как показалось Теодору в тусклом свете свечи, блестели слёзы. Она слегка кивнула. Остаток вечера прошёл для них в приятной тишине. С тех пор разговоры по вечерам стали для них обыденностью, и это было единственным, что хоть как-то могло развеять скуку Теодора. На пятый день они перешли на "ты". – Ты спасла мне жизнь, да и неизвестно сколько я ещё пробуду в этом доме. Мне кажется, так будет удобнее для нас обоих, – сказал тогда Теодор, а потом усмехнувшись добавил. – Да и вдобавок ты почти ежедневно видишь меня без рубашки и выносишь мой ночной горшок, ближе нам только под венец. Инес поглядела на него исподлобья и приподняла бровь. Она молча смотрела на него, а потом тихонько засмеялась. Тогда Теодор впервые услышал, как она смеётся. Искренне, мелодично и красиво, как ему показалось. Её черты сразу преобразились, стали такими мягкими, на минуту пропала холодность. Внутри неё словно проснулось что-то по-детски озорное, что раньше, видимо, спало глубоко внутри. Как бы Теодор её не расспрашивал, Инес не рассказывала ему подробностей ни о своём прошлом, ни о "даре". То ли от слишком долгой жизни в одиночестве, то ли по своей природе, особо разговорчивой она не была. Во время их вечерних бесед в основном болтал он – о своей жизни, о брате, о детских проделках, о прочитанных книгах. – И вот Калисто по дороге на очередное свидание с Мелибеей падает с лестницы и разбивается насмерть. А Мелибея не может выдержать такого горя и бросается с башни.Новелла "Трагикомедия Калисто и Мелибеи", известная как "Селестина", приписываемая Фернандо де Рохасу – И это конец? – Да. Потом Плеберио и Алиса сетуют на злой рок и оплакивают свою дочь. – Мрачновато. – Зато красивая и поучительная история. Эта старая сводня получила по заслугам за свою жадность. – А как же любовь? – А что любовь? Их любовь была тайной и безумной, и они поплатились за это. Калисто мог попросить у Плеберио руки Мелибеи как истинный дворянин, но он не сделал этого. Он лишь обеспечил юную деву и обрёк её на смерть. А отношения Семпронио и Элисии или Пармено и Ареусы я едва ли могу назвать любовью. Они по обыкновению лежали и разговаривали при свете одинокой свечи. Как только Теодор смог самостоятельно вставать он чуть ли не силой заставил Инес вернуться на свою кровать, а сам занял бывшую соломенную лежанку Пабло. Инес улыбнулась уголком губ и спросила: – И что для тебя любовь тогда? – Не знаю... Наверное, любовь это прежде всего уважение, преданность и честность. Самая чистая – это любовь к Богу, к родителям. Теодору показалось, что Инес шёпотом повторила: "Да, родителям...". Они какое-то время сидели в тишине по звук горящей свечи. Потом Инес тихо спросила: – А к женщине? Теодор, уйдя в свои мысли, переспросил: – Что к женщине? – А что же любовь к женщине? Какая она? Какое-то время они опять сидели молча. – Я не знаю, – сказал, наконец Теодор. – Не знаешь? – Нет. Я, по правде говоря, никогда не влюблялся в женщин. – А что же твой отец? Он любит твою мать? – Моя мать умерла родами, я не помню её. Но зная своего батюшку, наверное он её любил, но по-своему. Теодор вздохнул, перевернулся на спину и уставился в потолок. – Просто он тяжёлый человек, с ним... нелегко ужиться. Можно даже сказать, что он в некотором смысле тиран. А ещё он ярый католик, – он горько усмехнулся. – Вот уж кто попытался бы убить тебя при первой встрече. Инес усмехнулась в ответ. – Тогда, пожалуй, отложим эту встречу. За окном ухнула сова, подумал лёгкий ветерок, шурша кроной деревьев. Близится осень. – А ты? Инес повернула голову в его сторону, её чёрные глаза смотрели на него. – А что я? – Что для тебя любовь? Несколько секунд она продолжала смотреть на Теодора, а потом тоже легла на спину и закрыла глаза. – Наверное это самопожертвование, любовь матери к своему дитя. Защита и... нежность. – А к мужчине? – с улыбкой повторил её вопрос Теодор. – А что к мужчине? От мужчин я получала только побои и вилы с факелами... – А твой отец? – Не знала я своего отца. Он надругался над моей матерью, и сбежал, оставив с дитём под сердцем. И я ей благодарна, что она не возненавидела меня, хотя имела право, что любила и оберегала, несмотря на... – она на секунду замолчала, – моё уродство, что противостояла всему миру из-за меня. Она опять замолчала. – А вообще мне как-то не было возможности заглядываться на мужчин, – она обвела рукой своё лицо, – вид неподходящий. – Вот и неправда. Если закрыть глаза на твои... глаза, – про себя Теодор усмехнулся своему каламбуру, – то ты даже... приятная. Инес поднялась на локте, взглянула на него и выгнула бровь. – Держите свои порывы при себе, благородный идальго, а тозлая страшная ведьма принесёт вас в жертву дьяволу. На секунду воцарилась тишина, а потом они одновременно рассмеялись. И так хорошо стало на душе обоим. Бросив короткое "давай спать", Инес одним движением руки потушила свечу и они легли спать. Однако всё же какие-то детали он как-то из неё вытянул. – Там нечего рассказывать, – буркнула она себе под нос, сидя в другой комнате за столом и плетя корзинку. – Родилась я в небольшой деревушке неподалёку. Не ведаю, стоит ли она ещё – да и не особо хочется знать. Ко мне там по понятной причине относились с настороженностью. – Какой причине? – перебил её Теодор. – Ты издеваешься? – она посмотрела на него как на ребёнка, который только что задал наиглупейший вопрос. – Что? – он слегка развёл руками, и неуверенно спросил. – Ах, точно... Они знали про твою магию? – Нет, к счастью, но поверь, моих глаз было достаточно. Люди просто боялись меня, не подпускали к своим детям, и даже старались лишний раз не проходить мимо нашего дома. У меня не было друзей – я сидела дома одна, пока мама работала в поте лица, и сама себя развлекала. Она боялась лишний раз выпускать меня из дома – даже для работы в поле. Благо что наш местный священник был человеком сочувствующим, и чуть ли не единственный из всей деревни порой захаживал к нам с мамой. Он, видимо из сострадания, научил меня читать. Мы даже вместе прочли Библию как-то. На этих словах Инес робко улыбнулась и опустила голову, рассматривая свои ладони. Она молчала, и Теодор ждал, не торопил её. Он лежал и старался даже дышать тише, чтобы не прерывать ход её мыслей. И когда он думал, что больше она не расскажет, Инес продолжила: – Время было тяжёлое, какие-то напыщенные богатые овцеводцы пасли свои стада везде, где хотели, и им было плевать на нас, на то, что их стада вытаптывают наши засевы, что нам будет нечего есть и нечем отдавать налоги. И люди стали роптать. "Что же это такое? Что же случилось? Почему же Бог не помогает нам? За что нам кара Его?" – и всё в таком духе. Это дошло до вездесущей Инквизиции. Все эти возмущения они связали не с несправедливостью богачей, а, разумеется, с дьявольским промыслом. Они прибыли к нам в деревню "вершить суд Божий". Наглые лицемеры... Мама понимала, что меня сожгут на костре просто за мои глаза – что уж говорить про остальное – поэтому она меня отвела в лес и сказала бежать, пока не упаду без сил. Мне было тринадцать. Она замолчала. Теодор продолжал смотреть на Инес, а она всё сидела напротив него на стуле и смотрела вперёд. Было тихо – даже лес за окном будто замер, слушая рассказ ведьмы. Не кричали птицы, не шумели деревья, не выли и не копошились звери – всё затихло. – А сколько тебе сейчас? – нарушил тишину Теодор. – Если я верно посчитала, то весной было двадцать. – Твой день рождения весной? — Да, кажется. – Ты не помнишь? – Конечно нет, – она закатила глаза, – я и считаю-то с трудом. Священник меня чему-то учил, но всё это забывается. – Это значит, ты живёшь тут семь лет? – Получается, да. Теодор несколько стыдливо отвёл взгляд. Одинокая девушка – тогда ещё ребёнок – семь лет жила в лесной глуши, в Богом забытом месте, совершенно одна. На самом деле он ожидал чего-то такого, но слышать это из первых уст было... волнительно. Он поднял глаза на Инес. – Семь лет совсем одна в чаще леса среди диких зверей? – Именно, – она горько улыбнулась. – А твой дом откуда? Неужели ты сама его построила? – Нет конечно, – фыркнула она, – как тебе маленький запуганный ребёнок построит дом? – Почём мне знать, ты же ведьма, вдруг ты и дома строить можешь. Мало ли что твоя "одарённость" может. – Я скорее назову это врождённой особенностью, нежели "одарённостью", – она вздохнула. – А дом этот стоял тут, когда я пришла. Может, тут раньше жил лесник, а потом его загрызли волки, этого уж я не знаю. Инес вдела последний прут и поднялась чтобы отнести готовую корзину на кухню. Теодор лежал и задумался. О том, что ведьма так юна, но столько уже испытаний ей пришлось пройти. О том, что он невольно восхищался ею и одновременно ему было горько. О том, что делать дальше. Он не по наслышке знал, как жестока может быть Инквизиция, страшно представить, что сделала бы она с этой девочкой. Смерть на костре Теодор считал чуть ли не самой мучительной из всех – даже виселица была бы милосерднее. То, что Инес выжила, было чудом не иначе; одна, без чьей-либо помощи, она спряталась от всего мира, и лишь вездесущее око Господа приглядывало за ней. После таких откровений она больше не вызывала у Теодора чувства страха или неприязни, он стал испытывать лишь сожаление и глубокое уважение. Инес вернулась и села обратно, скрестив ноги и поправив задравшуюся юбку. Она хитро сощурила глаза и чуть наклонила голову вбок. – Ваша очередь, сеньор Энекос де Сантадер. – Какая моя очередь? – Откровенность за откровенность. А то как-то не честно, не находишь? – Торгашеский принцип. – А может в моих жилах течёт кровь сефардовЕвреи, обращённые в ислам во время завоевания арабами Испании, откуда ж я знаю. – Ну что ж, ладно, – Теодор сложил руки на груди и озорно улыбнулся. – О чём же мне поведать вам, о прекрасная сеньорита? Ему было жутко интересно, какой же вопрос она задаст. Он чувствовал себя как маленький ребёнок, разворачивающий рождественский подарок. Инес подыграла ему и, важно выпрямившись и расправив плечи, ответила: – О чём пожелаете, почтенный сеньор. – Прекрасно! Начну, пожалуй, издалека. Я Теодор Патрисио Хильберто Энекос де Сантандер, сын провинциального дворянина Игнасио Северино Хуана Энеско де Сантандера. – Боже милостивый, можно, пожалуйста, без этих ваших страшных дворянских титулов, – скучающе протянула Инес, подперев рукой щёку. – А имена уже закончились. – Слава Пресвятой Деве! – Я только начал, а тебе уже неинтересно? – Всё, больше не перебиваю, рот на замке, – она провела ладонью по рту соответствующим жестом. Теодор хмыкнул и продолжил: – Родился я одним благословенным осенним днём, а именно 14 сентября в одном кантабрийском городе. Жил и обучался дома и к двадцати годам понял, что придворная жизнь меня не сильно прельщает, да и военная карьера тоже. Вдобавок, мой старший брат Карлос Фидель стал сержантом Исп. sargento - воинский ранг испанской королевской армии. В функции сержанта входил следить за порядком и дисциплиной солдат в терции. Исп. tercio - воинское объединение из ок. 3000 солдат. после обучения в Саламанке. А мне хотелось чего-то другого: знаний ли, приключений ли, я пока не знал. Потом я выяснил, что при Университете были колледжи для небогатых студентов Высший Колледж Святого Варфоломея (Colegio Mayor de San Bartolomé) - учебное заведение при Университете Саламанки, основанное в 1401 году при помощи мецената Диего де Аньяла., и, поскольку я всё же дворянин, я смог бы обучаться там. На обучение Карлоса было потрачено достаточно денег, но я подумал, что и на меня что-то осталось. Мы не были баснословно богаты, но уж это оплатить отец смог бы, если бы захотел. Но он посчитал, что раз один его сын посвятил свою жизнь служению испанской короне, другой должен посвятить её служению Богу. Он вздумал отослать меня в монастырь. Теодор замолчал и, сдерживая улыбку, посмотрел на скептическое выражение лица Инес. – В монастырь? – переспросила она. – Тебя в монастырь? – Меня в монастырь. Он, видимо, задумывал это с самого моего рождения, потому что с детства заставлял читать работы разных богословов, Священное Писание, Священное Предание. – Но ты тайком почитывал "Селестину", как я погляжу? – Поверь мне, там была не только "Селестина", – Теодор многозначительно улыбнулся. – Удивительно, правда, что он не внушал мне идею о моём "предназначении" ещё с раннего детства. Может он считал, что я и так подчинюсь его воле, уж не знаю. Но я взбунтовался, когда он рассказал о своих планах на моё будущее, и мы с ним знатно разругались. Карлос, естественно, принял сторону отца, и с того момента в собственном доме мне было не с кем поговорить, разве что со своей старой нянькой Асунсьон. Хорошо, что хоть её отец оставил при поместье из жалости. Несколько лет отец ждал и думал, что я одумаюсь, но в итоге не выдержал и натравил на меня инквизиторов. Инес встретила взгляд Теодора и понимающе закивала. – Они связывали меня, пока я стоял на коленях и умолял отпустить, а мой отец равнодушно смотрел на это. А потом просто развернулся и ушёл. Даже Карлос смотрел как-то сочувствующе что ли. Отцу было всё равно. – Вот они, истинно верующие католики, ведущие праведную жизнь, – тихо буркнула Инес. – О да, – согласился Теодор с горькой иронией. – В застенках мменясначала пытались уговорить одуматься, а потом решили применить более действенные методы. Попытаои пару недель, не сильно, разумеется, но достаточно долго, чтобы заставить согласиться на что угодно. И я согласился. Отец тогда забрал меня домой, чтобы подготовить к отправке в Санто-Торибио-де-Льебана Монастырь в Кантабрии https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A4%D0%B0%D0%B9%D0%BB:Monasterio_de_Santo_Toribio_de_Liebana.jpg. Помню, я лежал тогда ночью, и внезапно понял, что если я сейчас не сбегу, то буду жалеть об этом всю жизнь. Той ночью я и решился. Схватил всё, что смог, сел на лошадь и бежал. Отец естественно пустил по моему следу преследователей – я видел их в одной таверне, благо, что успел вовремя ускользнуть, пока они меня не заметили. И я решил запутать их – ехать до Бургоса, там развернуться обратно и добраться до Бильбао или Сан Себастьяна, сесть на корабль и отплыть в Новый Свет. – Новый Свет? – Ты знаешь про Эспаньолу? – Что-то кажется слышала... – О, это Новый Свет, который лежит за морем. Земля, полная богатства и возможностей. По крайней мере, согласно слухам. Куда ещё бежать если не туда. – Надо же, – Инес покачала головой. – Ну в твоём случае вообще терять нечего. – Умеешь утешить. – Обращайся. – А в итоге как ты оказался здесь, если ты планировал ехать до Бургоса? – Я решил, что было бы хорошей идеей запутать преследователей ещё больше и сойти с дороги в лес. Заодно подумал, что срежу путь. Но в лесу меня ждала ты со своим то ли защищающим, то ли убивающим проклятьем. И вот я здесь. Инес сидела не двигаясь, обдумывая услышанную историю. Теодор не сдержал добродушной улыбки. Такая серьёзная и собранная, сейчас она выглядело до безобразия мило. Немного сморщенный нос, чуть сведённые брови – ну точно нахохлившийся воробушек. Он подумал, что если бы её глаза не были полностью чёрными, было бы хорошо видно, как по полу метался её взгляд. – Да уж, моя история тоже так себе получилась, – замялся Теодор. В полумраке не было видно, но лёгкий румянец смущения тронул его щёки. – В твоё оправдание, я сама спросила, – она подняла, наконец, взгляд. – Твоя правда. – Знаешь, – несколько неуверенно начала она, – я полжизни провела в стенах дома и неукоснительно подчинялась наказам матери. Я не знала другой жизни, да и не хотела, наверное. Ведь мать хотела, как лучше. Для меня пойти против её воли было чревато. Я уверена, что твой отец тоже по-своему любил тебя и хотел лучшего для тебя. – Он лишь хотел воплотить свои амбиции. Едва ли он думал обо мне, когда меня секли инквизиторы. – Он думал, что поступает правильно. Все они так думают... – Конечно он думал, что поступает правильно! Не удивлюсь, если и Фидель пошёл служить по его требованию. Просто Фиделю хотя бы немного нравилась эта должность, и он всегда был безоговорочно предан отцу, старший сын и наследник, как никак. Ты не подумай, я люблю их, но никогда не позволю решать мою судьбу. – А как же смирение? Ваш Бог так его ценит. – Смирение точно нельзя назвать моей добродетелью, – он на секунду замолчал и усмехнулся. – Так что монах из меня как из тебя принцесса. – Не поняла? Да из меня прекрасная принцесса выйдет. – О да, прошу прощения, Ваше Ведьмачье Высочество, – Теодор встал и неуклюже поклонился, стараясь не напрягать больную ногу и рёбра. – Теперь я вернул свою честь в ваших глазах? – Ну после того, как ты вломился в мой дом, оскорбил меня, обвинил чёрт знает в чём, и распугал зверьё, убегая от кабанихи, тебе стоит ещё постараться, – она рассмеялась. – В своё оправдание скажу, что тогда ты выглядела действительно жутко. В темноте лицо у тебя было пугающее. Это сейчас я вижу, что ты... – он чуть запнулся. – Злая страшная ведьма? – подсказала Инес. – Необычная. Я хотел сказать необычная и интересная. – Ну да, конечно, – она улыбнулась. Её щеки чуть округлились от этого, а глаза засияли отблесками свечи. Такая лучезарная и красивая, подумал Теодор, невольно задержал дыхание и сбивчиво выдохнул.