Park Inc.

Господин Пак заходит в номер, жестом указывает Чонгуку на одно из кресел у окна, захлопывает дверь, бросает карточку от номера на стол и — Чонгуку становится немного плохо, когда он это замечает — дрожащими пальцами достает телефон, а сам уходит в ванную, что-то там двигая, звеня, включая-выключая воду, видимо, чтобы наполнить стакан, и выходит, рассказывая, очевидно, господину Кану, что произошло. — Да, он спровоцировал у меня течку, да, я знаю, — господин Пак садится на угол кровати, приминая ее и чуть не соскальзывая. Чонгуку постоянно хочется подскочить и хоть как-то помочь. На висках господина Пака остались капельки воды — он явно умывался. Его макияж, хотя и естественный, но почти весь стерт, и Чонгуку видно, что тот выглядит откровенно плохо, что его лихорадит. Чонгук не очень понимает, как он может продолжать так спокойно рассказывать об этом своему другу. — Как будто я об этом не думал! — в голосе господина Пака звучит отчаяние, граничащее с паникой, но он усилием воли берет себя в руки и, сжимая волосы на висках, продолжает уже спокойнее. — Хорошо, давай. Буду ждать, но сам понимаешь. Он что-то выслушивает, потом с мягкой улыбкой, которая явно тяжело ему дается, добавляет мягкое «конечно, не буду» и разъединяется. Чонгук сидит почти, как отличник. Он готов сорваться в ближайшую аптеку за лекарствами, где бы она ни была. Он готов принести господину Паку еду или, если нужно, затариться секс-игрушками. Конечно, ему будет немного неловко — но больше от того, что он застал своего начальника в таком уязвимом состоянии, — но это же просто природа? Уж кому, как не господину Паку, об этом знать. Чонгук понимает, что молчание затягивается, потом видит, как господин Пак роняет телефон, тот гулко падает на ковер. Чонгук непроизвольно вскакивает на ноги и видит, как господин Пак обхватывает себя рукой поперек живота и сгибается, другой рукой впиваясь в покрывало. — Воды? Лекарств? Я могу сбегать за лекарствами, за подавителями, обез… Чонгук не договаривает, потому что господин Пак тихонечко стонет от боли — и просто стоять и наблюдать за этим невыносимо. Чонгук плюхается перед ним на колени и, поглаживая его по напряженной и слишком горячей спине, тихонько шепчет: — Вы только скажите, я вам помогу. Господин Пак поднимает на него глаза и фокусируется как будто не сразу, вглядываясь, а потом невесело усмехается и пытается незаметно сильнее сжать живот рукой. Чонгук замедляет движения уже не по спине, а по плечам и руке, ему непривычно так нарушать субординацию, но помощь человеку в беде явно важнее подобных условностей. А господин Пак сейчас явно в беде. У Чонгука мысли скачут в голове, наслаиваясь и мешаясь. Первоочередная — что господину Паку явно больно, причем куда больше, чем омегам в начале течек, даже внеочередных. Где-то дальше маячит понимание, что господину Паку надо помочь — либо медикаментозно, либо старым добрым способом, но тут он должен вызвать своего альфу, наверное того, для кого на телефоне стоит отдельная мелодия и при разговоре с которым лицо господина Пака смягчается. Но ведь он позвонил господину Кану. Неужели для того, чтобы он… Чонгук даже не дает себе додумать мысль до конца, а заставляет сконцентрироваться на важном, что добираться сюда из Сеула часа два на машине, даже если гнать. Господи, это будут очень тяжелые два часа для господина Пака. Видимо, паника на лице Чонгука становится слишком явной, потому что на его плечо ложится рука, которая только что сминала покрывало на кровати: — Дыши. Чонгук нервно фыркает и смущенно бормочет: — Это я должен вам говорить! Господин Пак сжимает плечо Чонгука сильнее, скорее всего не нарочно, не совсем понимая силу и пребывая немножечко не тут, уплывая от боли. Чонгук слушает внимательно, готовый сорваться по первому же указанию. — Мы просто подождем Ыну. И Чонгук, который еле дышит от того, как ощущается рука господина Пака на его плече, которая держит крепко, почти касаясь большим пальцем шеи, проглатывает горечь внутри и кивает. Он просто не думал, что тот альфа господина Пака — это и есть господин Кан. Но, с другой стороны, логично. Наверное. Чонгуку грустно, у него сердечко трещит по швам, но ему в целом не до своей боли, когда он видит, как морщится господин Пак, как мелко дышит, как снова непроизвольно сжимает руку на его плече. Чонгук на всякий случай произносит необходимое, самое насущное, что важнее всех его нелепых влюбленностей в несвободного начальника: — Я могу хоть как-то вам помочь? Видимо, в его лице столько наивной надежды, что господин Пак слегка улыбается, а потом снова дышит, как будто мысленно отсчитывая три секунды на вдох, три на выход, три на вдох… — Ты такой хороший. Господин Пак ерошит его волосы и потом слегка отталкивает от себя: — Найди мне теплой воды. Чонгук не уверен, это настоящее задание и вода тут действительно поможет или господин Пак просто придумал что-то, чтобы занять их обоих. И пока Чонгук идет к чайнику, чтобы подогреть воды, господин Пак как-то слишком тихо, но твердо просит: — И принеси чистых полотенец и простыню из своего номера. Не хочу просить у сотрудников гостиницы. Чонгук вспыхивает щеками и мелко кивает. Он-то готов запросить хоть сотню полотенец для начальника, но если тот хочет попытаться скрыть, что с ним происходит, то Чонгук это понимает и уважает. А потом его вдруг пронзает осознание — завтра же подписание договора! Это же так очевидно. Какой же Чонгук дурак. Он так переживал за состояние господина Пака, что даже не успел подумать о том, зачем это все понадобилось тому ублюдку Мину. Он уже не господин, а мерзкая сволота, которая покусилась на здоровье господина Пака. Ведь если у господина Пака сейчас начинается полноценная течка, то уже к утру он будет не в состоянии даже выйти из номера, не запачкав все по пути. На него будут реагировать все альфы, да даже некоторые тупые беты. Нигде не видано, чтобы на важные переговоры кто-то являлся посреди течки или гона. Если уж такое случалось, то все принимали подавители — и да, они дико вредны для организма, когда их пьют не заранее, а во время течки или гона. И такое можно делать разово. Но как иначе? Да к тому же завтра должно быть подписание на глазах половины мира — беспрецедентное по важности событие. Чтобы омегам да дали зеленый свет, поддержали большие и важные альфы и не посчитали это чем-то нелепым или зазорным. Естественно, на такое мероприятие главный, безупречный омега не может прийти с течным задом и горящими глазами. Это будет равносильно социальному самоубийству. Чонгуку хочется задушить отброса Мина, но вместо этого он протягивает господину Паку стакан теплой воды и со словами «я сейчас вернусь» бежит к себе в номер, затормозив у двери и забрав карточку от номера господина Пака, чтобы вернуться, не заставляя его вставать с кровати. Тому бы переодеться в домашнюю одежду, может, принять душ, лечь, полежать. Чонгук трясет головой и мчится до номера, быстро оглядывая его содержимое, набирая все, что нужно, а еще те закуски-вкусняшки, которые взял с собой, халат на всякий случай и бутылочки воды из холодильника. Он возвращается, еле удерживая все в руках, не очень видя перед собой, и чуть не врезается в господина Пака, который по стеночке идет в ванную. Чонгук почему-то краснеет и идет раскладывать принесенное. Все время, пока господин Пак в ванной, Чонгук прислушивается — его не отпускает ощущение, что тому может стать хуже. И вдруг он упадет прямо там? На кафель? И даже не позовет на помощь? Но он выходит весь раскрасневшийся, тяжело дышащий, свежий, насколько может быть свежим человек, у которого высокая температура, в мягких трениках и белой футболке. Чонгук старается не пялиться, поэтому опускает взгляд и зависает на босых стопах. Ему мелко, эгоистично хочется свалить отсюда, он чувствует себя каким-то озабоченным придурком. — Можешь сделать кондиционер посильнее и закрыть шторы? Голос у господина Пака сиплый, незнакомый. Чонгука пробирает дрожь, он даже не задумывается почему и идет к тяжелым шторам, по пути тыкая в пульте, чтобы установить нужную температуру. Сам он немного ежится, потому что в комнате и так прохладно. Но если надо, он тут хоть Антарктику устроит с пингвинами и снежками. Правда, омегам нельзя слишком остывать — внешнее понижение температуры не принесет облегчения, а поможет только… Чонгук решительно дергает шторы, поправляя невидимые складки. Господин Пак что-то допечатывает в телефоне и откладывает его осторожно на прикроватную тумбочку, потом сбивает с кровати тяжелое покрывало ногами, Чонгук подходит, чтобы его забрать и сложить аккуратно в сторонке, потом господин Пак тянет на себя простыню, передумывает и просто держит ее побелевшими от напряжения пальцами. Чонгук понимает, что наблюдает то, что ему не положено, но и уйти, пока его не прогонят, пока не придет настоящий альфа господина Пака, он не может. Поэтому, наплевав на стыд и повторяя себе — это так же, как с Джэхва, подходит к кровати и осторожно садится на краешек, там где поверх одеяла лежат колени господина Пака. Чонгук не хочет садиться совсем далеко, тогда будет плохо слышно, но и садиться ближе ему не позволяют остатки приличий. — Я понимаю, что это может прозвучать странно, но, если позволите, я бы, — Чонгук быстро поднимает руку к своей шее, там, где находится запаховая железа. Господин Пак внимательно следит за его рукой, как будто удав за факиром, а Чонгук продолжает, —… просто оно всегда успокаивает Джэхва, особенно в начале течки. Чонгук хочет подчеркнуть, что в этом нет ничего такого, ну, неприличного или особенного. Омеги действительно могут расслабиться от запаха альфы, если он не представляет для них опасности. Джэхва вообще говорил, что его как будто укутывают одеялком. — Джэхва? — господин Пак дышит тяжело, поэтому Чонгук не может по его голосу понять, что он имеет в виду, о чем именно вопрос. Хотя, черт, точно, он же так и не рассказал! — Мой брат, Джэхва, — губы Чонгука расползаются в улыбке, — я его как раз отправил пережидать течку в загородный дом, когда ну, — Чонгук смущается, он же так и не прояснил тогда ситуацию, — когда я опоздал. Простите еще раз. Это Чонгук уже бормочет, глядя себе на ноги. Он все еще в костюме. Тот соприкасается с домашней тканью мягких брюк господина Пака, и Чонгук бы в жизни не подумал, что окажется в этой ситуации. Когда Чонгук поднимает глаза, то господин Пак смотрит на него внимательно и как-то непонятно. Чонгуку хочется поежиться, но это было бы грубо. Он смущенно наклоняет голову, невольно оголяя шею, отчего господин Пак слегка подтягивает одеяло, которое он все еще держит каменной хваткой, на себя. Чонгук неловко трет шею, потом ловит себя на этом жесте, останавливается и роняет руку. Одновременно с ним господин Пак поднимается из полулежачего положения и, приблизившись к Чонгуку неприлично, невыносимо близко, выдыхает: — Можно? Чонгук подозревает, что вопрос относится к тому, можно ли его обнюхать, и боже, оно звучит так нелепо, если посмотреть на это со стороны, но Чонгук просто кивает и старается контролировать себя и свой запах, чтобы не выпустить его слишком много, не спугнуть, не оттолкнуть. Господин Пак упирается одной рукой себе на скрещенную в колене ногу, а вторую ставит рядом с бедром Чонгука, отчего тот слегка движется вперед, а потом осторожно склоняет голову к правому плечу Чонгука и медленно вдыхает. Чонгук чувствует, слышит, как осторожно и плавно тот дышит, чувствует, какой жар исходит от его тела, особенно на фоне охлажденной кондиционером комнаты. Чонгук не позволяет себе дышать через нос, потому что тогда бы получилось, что он принюхивается к господину Паку, а это было бы… слишком. Чонгук открывает рот и старается дышать размеренно, но вместо этого его дыхание кажется слишком громким, даже поверх гула кондиционера. Господин Пак смещает левую руку чуть дальше, почти прижимаясь грудью к руке Чонгука, почти опираясь на нее, и просто дышит. Чонгук чувствует, как покрывается мурашками, и подозревает, что это отнюдь не от холода. Чонгук не может справиться с нервами и со смешком осторожно говорит посреди тишины комнаты: — Мне всегда говорили, что это такой смешной запах. Чаще сравнивали с колой, но кто-то говорил, что еще пахнет липой, но я их видел только в детстве, когда ездил с родителями на южное побережье, хотя как они могут сочетаться? Брат вообще говорит, что ощущение, как будто лежишь летом в тени под деревом, пьешь газировку и… Чонгук перестает бормотать и замолкает, когда господин Пак правой рукой берется за его плечо и утыкается носом ему в шею. Чонгук непроизвольно втягивает в себя воздух и боится пошевелиться. Ему безумно, до дрожи в пальцах, до головокружения хочется повернуть голову, уткнуться в затылок господина Пака, который сейчас так близко, почувствовать его волосы под губами, зарыться в них ладонью, потянуть его выше, на себя, чтобы увидеть, расширены ли у него сейчас зрачки, алеют ли губы от того, что он их закусывал. Вместо этого Чонгук еще сильнее сжимает руки в замок на коленях, закрывает глаза и наслаждается тем, как господин Пак осторожно, но настойчиво касается кончиком носа его шеи, то поднимаясь чуть выше, к уху и зоне роста волос, то опускаясь по напряженной шее ниже, согревая ее теплым и влажным дыханием и заставляя покрываться мурашками снова и снова. Чонгук вообще-то собирался просто усилить свой запах, чтобы вокруг него витало такое мягкое облачко аромата, как будто кто-то один раз пшикнул духами перед выходом, но сейчас, сейчас, божечки, он не совсем понимает, как ему поступить. Если он усилит свой запах — а он этого еще не делал, — то оно, если говорить уж совсем честно, будет больше похоже на подкат? А Чонгук профессионал? Наверное? Он же не собирается соблазнять своего течного начальника? А потом Чонгука, как пыльным мешком, ударяет осознание, что у его начальника уже есть альфа, который сейчас к нему едет, стопудово нарушая все дорожные ограничения скорости. И он будет здесь уже через час с хвостиком, чтобы… чтобы… Чонгука охватывает удушающее чувство стыда и неловкости за себя. Он даже не замечтался — он просто позволил себе забыться. Но ответственности это с него не снимает. Видимо, господин Пак чувствует изменившийся запах, потому что он отстраняется на секунду, вцепляясь обеими руками в плечи Чонгука, потом утыкается лбом ему в плечо и говорит: — Прости, да, сейчас, секундочку. Голос у него низкий и тихий. Чонгук за таким голосом готов идти на край света. А еще Чонгук не разрушитель семей, поэтому он просто терпеливо ждет. Ему хочется хотя бы похлопать господина Пака в ответ, как-то успокоить и обнадежить, но он понимает, что уже и так перешел сегодня слишком много линий, о которых до этого бы даже не посмел подумать. Господин Пак делает последний вздох, а потом отстраняется и отползает к изголовью кровати, подтягивая к груди колени и натягивая на себя простыню. Сидящий на ее краю Чонгук мешает это сделать, поэтому он вскакивает и наклоняется, чтобы ее подсобрать, а потом отступает на почтительное расстояние. Чонгук мнется на месте, не желая оставлять господина Пака в таком уязвленном состоянии, но и боясь ему помешать, если у него вдруг уже есть планы более личного характера — чем заняться в ожидании господина Кана. — Ну я пойду… — Ты не мог бы остаться? Они говорят это одновременно, и Чонгук облегченно выдыхает: — Да, конечно. Я побуду здесь, пока не приедет ваш альфа. Чонгук идет, чтобы сесть в кресло у окна, но замирает от вопроса господина Пака: — Мой альфа? Чонгук оборачивается и даже не успевает отфильтровать свой ответ, поскольку ну это же очевидно, что за альфа: — Ну, господин Кан? Который едет сюда, — Чонгук на всякий случай замедляется, потому что, возможно, ему не полагалось слышать ту часть разговора, но сейчас уже поздно притворяться или придумывать что-то на ходу, — чтобы помочь вам с течкой? Чонгук вежливо формулирует все как вопросы, но для него-то все очевидно. Господин Пак хмурит брови и поворачивается корпусом к Чонгуку: — Он мне не альфа, — господин Пак переводит взгляд на край постели, — не мой альфа. И господин Пак никогда не запинается, не повторяется, не теряется. Чонгук не совсем понимает, что происходит и что ему можно знать, а что нельзя, но сгорел сарай, гори и хата, поэтому он на всякий случай вежливо уточняет: — Но он же едет к вам, чтобы… Господин Пак встает с кровати, идет он, как будто после гриппа, немного шатаясь, но все же несравнимо лучше, чем буквально полчаса назад. Чонгук успевает порадоваться, что его запах все-таки помог, прежде чем его мозг догоняет, о чем ему говорит господин Пак, стоящий сейчас у небольшого чайничка и караулящий, пока тот закипит. — У него есть омега. Чонгук только что не охает вслух, но вместо этого просто плюхается в кресло и следит за спиной господина Пака, который перебирает пакетики с разными видами чая и все никак не обернется. Чонгук думает, что это и к лучшему, он сейчас очень плохо контролирует свое лицо. — У нас с ним была договоренность. Господин Пак запускает руки в челку, оттягивая ее, а потом выпускает и облокачивается о стол, глядя на Чонгука. Чонгук невпопад думает, что почему течка еще не началась в полную силу? Джэхва до выхода из дома обычно тек и носил специальные прокладки, хотя он их всегда называл анти-секс-штанишки и люто ненавидел, но да. Чонгуку хочется сгореть от своих мыслей, но спортивные штаны господина Пака абсолютно сухие. И что вообще происходит. — Она была на совсем крайний случай, но, как видишь, — господин Пак неопределенно указывает на гостиничный номер, — он случился. Чонгук все еще нифига не понимает, но слушает, так как господин Пак, вероятно, решил обо всем рассказать из довольно смелой и отчаянной позиции, и Чонгук знает, как быстро можно спугнуть такое откровение неуместным вопросом или комментарием. Поэтому он молчит и слушает. — Ты же знаешь мою историю? Как я вступил в бизнес? Чонгук кивает. Наследник богатых родителей, Пак Чимин решил пойти по стопам отца вместо того, чтобы успешно выйти замуж и жить припеваючи. Поначалу все этому умилялись и наблюдали за его потугами, как за первыми шагами безумно умилительного щенка. Но потом щенок вырос, вежливое восхваление «амбициозного омежки» сменилось скепсисом, но на тот момент у небольшой, но набирающей популярность империи господина Пака уже была репутация, поддержка многих омег и приумноженный родительский капитал. Все боялись вставлять ему палки в колеса — никто не хотел официально прослыть омеганенавистником, но и помогать ему тоже никто особо не спешил. Господин Пак замолкает, словно уходя в воспоминания, а потом говорит, не глядя на Чонгука, как будто перебирая страницы старого фотоальбома. Он местами запинается, и Чонгук понимает, что эту часть его истории знают единицы. Это не выверенная до слова лакированная история для прессы или странички с биографией на сайте. Это то, что стояло за его восхождением к славе. Чонгук впитывает каждое слово, чувствуя нежность и благодарность за оказанное ему доверие. — Я должен был тогда выйти замуж, мне подобрали жениха, но я умолял родителей… Я смог уговорить папу, чтобы тот уговорил отца. В общем, перед официальным вступлением в мою первую должность я принял подавители. У меня как раз должна была начаться течка. И как бы я пришел такой к альфам, которые меня терпели только потому, что не хотели портить отношения с отцом. Господин Пак отвлекается на закипевший чайник, оборачивается на него, подумав пару мгновений, продолжает. — Потом я принимал подавители, потому что были встречи, которые нельзя было пропустить. Или на которых я не мог пахнуть «слабостью», — господин Пак усмехается, — и я пил, и пил подавители, пока у меня совсем не пропали течки вместе с запахом. Как сейчас помню, я даже обрадовался. До тех пор, пока врач не сказал, что я просто медленно себя травил, и что если я хоть раз еще приму подавители, то мой организм просто не выдержит. Что я добил свою систему, даже не заметив… Господин Пак качает головой, и Чонгуку кажется, что он может расплакаться, но нет, когда он поднимает взгляд на Чонгука, то лишь грустно улыбается. Чонгук не знает, что ответить, просто вздыхает в ответ, но господину Паку этого достаточно, поэтому он поворачивает к чайнику и начинает опять перебирать пакетики с чаем, чтобы выбрать один и кинуть его в чашку. — Когда я впервые, — господин Пак запинается, начинает снова, — у меня были… В общем, я впервые серьезно влюбился, все было хорошо. И альфа даже терпел то, что у меня не было запаха… Господин Пак продолжает, а Чонгук еле сидит на месте, ему так хочется перебить, сказать, что ну как же тот альфа мог быть таким узколобым, что значит «терпел», но сейчас не время для злости Чонгука. Он поеживается в ледяной комнате, а господин Пак мерно продолжает свой монолог. —… но когда после, ну, ты понимаешь, — господин Пак отвлекает себя тем, что рвет пакетики с сахаром и высыпает их в чай, хотя Чонгук знает, что тот не переносит приторный вкус, — в общем, мы обратились к врачу, чтобы узнать, как восстановить течки. Папа тогда так обрадовался, что для моего здоровья не все потеряно. Господи. Тут господин Пак резко оборачивается, и Чонгук боится, что тот осознал, что уже слишком много рассказал, что он ужаснется, прогонит Чонгука и возьмет с него подписку о неразглашении, а вместо этого он говорит то, отчего у Чонгука кровь стынет в жилах. — Когда Ёнван, ну или для тебя господин Мин, узнал, что возвращать цикличность течек для меня будет проблематично и что когда это случится, то будет почти стопроцентный шанс забеременеть, а аборт будет делать нельзя, если я только не захочу остаться навсегда бесплодным, — господин Пак смотрит в потолок и как будто пытается проморгаться, — он сказал, что ему не нужен такой дефективный и проблемный омега. Так что… Голос господина Пака ослабевает с каждым словом, как будто эта небольшая речь высосала из него остатки сил. Он действительно идет к кровати, оставив позади чашку чая с не перемешанным сахаром на дне, и садится на ее краешек, почти спиной к Чонгуку. Словно собрав последние остатки мужества, он, поджав под себя колено, разворачивается к Чонгуку и заканчивает, уже глядя ему в глаза: — Сейчас я мог либо провести в номере первую чертову течку за последние 10 лет и пропустить заключение договора, который поможет потом многим поколениям омег, либо мог позвать своего лучшего друга, у которого есть свой омега, лишь бы получить его узел, который должен утихомирить мои гормоны настолько, чтобы я подписал эти чертовы бумажки и не дал делу всей своей жизни закончиться пшиком. И ты уже знаешь, что я выбрал. Чонгук смотрит на господина Пака круглыми глазами и даже не знает, с какой стороны подойти к этой деликатной теме. Он должен как-то поддержать его, должен сказать, что понимает его жертву и, наверное, на его месте поступил бы точно так же. Но ведь если господин Пак переспит с другом-альфой, который не свободен, у которого есть омега, а потом и забеременеет… Чонгук почти не дышит и смотрит на господина Пака, который тоже неестественно замер, как будто только сейчас осознал, что и кому он рассказал. Чонгук хочет показать, что достоин доверия, что он понимает, что он никому не расскажет, будет помогать потом выкручиваться из любых сложностей, которые возникнут. Чонгук хочет быть послушным подчиненным, полезным, незаметным, поддерживающим во всем. Вместо этого он говорит: — А почему не я? Господин Пак смаргивает в ответ и на мгновение сводит брови: — Почему не ты…? Чонгук встает, он как будто сейчас управляется каким-то инопланетным существом, которое сидит у него в голове и двигает разными рычажками, чтобы он дошел до нужного места и не упал. Чонгук подходит к господину Паку, встает перед ним, тот плавно распрямляет колено, чтобы обе ноги стояли на ковре, и смотрит на Чонгука снизу вверх. А Чонгук, не смея сделать неправильный шаг, неверный жест, просто кивает и повторяет, вкладывая в слова всю нежность, что до этого держал на замке: — Почему не я. Он произносит это ласково. Утвердительно. Словно давая господину Паку услышать его и поверить в искренность. В то, что он не ошибся, что он всерьез. Что это не благотворительность, а что-то идущее из сердца. Чонгук не знает почему, но чувствует, что когда смотрит на господина Пака, который как будто только недавно вернулся из своего прошлого и сидит перед ним такой открытый и уязвимый, то у него на глаза наворачиваются слезы. Чонгуку хочется обнимать, успокаивать. Ему много чего хочется. Но он стоит и ждет. Он понимает, что, наверное, это самый главный момент в его жизни. Что, конечно, будет еще потом много других — счастливых и не очень, важных и трепетных. Но такой поворотный — он один. Господин Пак — и Чонгук пока не позволяет себе вольность, даже внутри, даже мысленно перейти на другое обращение — смотрит на него открыто, удивленно, неверяще, а потом нежно, а потом решительно, а потом так, как он обычно смотрит на него во время важных переговоров. Чонгуку это не нравится, но он готов будет принять любое его решение. Господин Пак поднимает указательный палец, говорит уверенно «минуточку», откидывается на кровати назад, добирается до прикроватной тумбочки, где лежит телефон, что-то там набирает. Потом, явно передумав, набирает номер и говорит кому-то таким счастливым голосом, каким Чонгук у него никогда не слышал: — Да, можешь не приезжать. Нет, все хорошо. Разъединившись, смотрит на Чонгука и повторяет: — Все хорошо. И улыбается ему так, что становятся видны неровные резцы, а глаза почти скрываются от круглых щек. Чонгук никогда не видел человека красивее и роднее. — Все хорошо, — зачарованно повторяет за ним Чонгук и делает шаг навстречу.