Park Inc.

Работать на господина Пака оказывается и легко, и сложно одновременно. Легко — потому что у Чонгука получается быстро выполнять все задания, которые ему дают, он оперативно разбирается с системой организации встреч господина Пака, умело успокаивает тех, кто лезет к его начальнику с просьбами вне очереди или по тем вопросам, которыми должны заниматься другие отделы. Чонгук не очень понимает, как господин Пак до этого справлялся без секретаря, потому что да, официально такой должности ни у кого не было и обязанности плавно распределялись по секретарям отделов или помощникам приближенных к господину Паку людей. Система действовала слаженно, но с появлением Чонгука многие выдохнули с облегчением. Тяжело — потому что теперь его утро начинается с вида господина Пака, протягивающему ему жадные пальчики в ожидании любимого кофе. Чонгук думал, что это клише — секретари, приносящие кофе, но просто как-то получилось, что Чонгук по пути на работу получил входящее сообщение от господина Пака (и да, у него теперь был телефон его начальника, что логично, но все равно от этого не менее волнительно), и после пояснения, что он скоро будет (он всегда приходил с запасом), только купит кофе, получил ответ «возьми и мне». И вот теперь каждое утро господин Пак, без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами, поднимает на него внимательные глаза, тянет руку и всегда берет кофе одной рукой, периодически (всегда) касаясь пальцев Чонгука. И Чонгук не школьница, чтобы волноваться из-за таких мелочей, но он тупо ждет этих прикосновений, он думает о них, пока держит стаканчик в лифте, согревая о него руки, иногда он вспоминает их, когда пьет перед сном травяную бурду, которую полюбил делать Джэхва и которая должна помогать коже выглядеть, как у айдолов из телевизора. У Чонгука есть свой собственный айдол. Нереально идеальный, при этом абсолютно понятный, человечный и заботливый. Но если бы Чонгуку было мало вот таких утренних моментов, он получает еще дневные и вечерние. Господин Пак оказывается весьма тактильным человеком, и Чонгук не может понять — это он только с ним такой? С теми, кому доверяет? С друзьями? Но они с Чонгуком даже не приятели. Потому что, несмотря на то, что господин Пак не стесняется класть руку на плечо или пояс Чонгука, чтобы его куда-то направить, не задумывается перед тем, как коснуться его предплечья, чтобы привлечь внимание, несмотря на эти мимолетные и бесконечные прикосновения — отношения у них идеально профессиональные. Чонгук ездит с господином Паком на все встречи — сначала почтительно зажимаясь как можно ближе к окну в машине на заднем сидении, а потом уже сидя как нормальный человек и спокойно работая в выданном ему ноутбуке. Иногда Чонгуку кажется, что он попал в сказку или, цитируя брата, «в долбаную дораму, везет же тебе». Но потом он видит, как господин Пак подписывает очередные бумаги на увольнение сотрудников, которые думали, что им позволят работать тут только потому, что они омеги, и будут всячески им потакать или спускать с рук многочисленные ошибки. Видит, как те отлавливают господина Пака в подземном гараже или перед важной встречей и говорят ему: — Я думал, вам не плевать на омег. — Так вот вы какой на самом деле, знаменитый, добрый Пак Чимин — фальшивка, вы просто фальшивка. — Я подам на вас в суд за дискриминацию омег! И господин Пак не реагирует, не отвечает, не говорит обратиться в секретариат, не выплевывает «да подавайте», не припоминает специфику дела каждого из недовольных омег. Он просто садится в машину или проходит в офис — и продолжает работать. Чонгук всматривается в его лицо, пытается понять, считать его реакцию, но потом тихонько присоединяется к начальнику и тоже начинает заниматься своими делами, лишь изредка бросая взгляд на господина Пака. Они часто работают вместе в кабинете господина Пака — так-то Чонгуку выделен соседний кабинет, просторный, удобный, но просто так выходит, что им удобнее находиться в одном пространстве. Они друг другу не мешают, Чонгук почти растекается благодарной лужицей, когда обнаруживает второй стол — для себя — у окна, того самого, на которое он пялился при первой встрече. Стол стоит перпендикулярно к окну, поэтому Чонгук иногда бросает быстрые взгляды на господина Пака — запоминает то, что видит, как будто собирает карточки полароида — и опять погружается в работу. Господин Пак в тишине своего кабинета не слишком сильно отличается от господина Пака, которого видят остальные сотрудники. Он такой же собранный, опрятный, немногословный, внимательный и работящий. Но только Чонгук видит, как иногда он мило зевает, прикрывая рот ладонью, а потом трет глаза, иногда приминая щеку кулаком, если читает очень длинный документ. Как потягивается каждый раз, когда встает с кресла, чтобы пойти домой, мило перехватывая пальцы в замок над головой. Как хмурится и закусывает губы, если говорит с кем-то по телефону, не выдавая голосом своих эмоций, но фоново быстро печатая и находя необходимые для аргументации факты в нужных папках или онлайн. Чонгук уже начинает более-менее разбираться в том, что происходит, и зачастую он показывает или предугадывает, что господин Пак хочет найти, за что получает благодарный кивок. Чонгук хочет быть полезен. Чонгук надеется, что его не уволят так же, как других сотрудников, которые думали, что смогут получать зарплату просто за сидение на рабочем месте. И Чонгук ни на что не надеется, когда слышит звонок с единственным уникально-измененным рингтоном, от которого господин Пак всегда нежно улыбается и уходит отвечать в коридор. Джэхва, который, несмотря на довольно юный возраст, в каких-то вещах более прошаренный, чем его братец, уже спустя недели полторы после работы Чонгука секретарем спрашивает, зайдя на кухню: — Ну что, когда у вас свадьба? На что получает в ответ чертыхания от Чонгука, который в этот момент моет чашку и роняет ее в раковину — ну просто пальцы скользкие, не удержали. Хорошо, что чашка не разбилась. И, заметив, как опустились плечи Чонгука от безобидной подколки, просто подходит сзади, обнимает со спины, положив голову на плечо. — Ты же знаешь, что ты у меня самый крутой альфа на свете, да? И любая омега будет рада тебя заполучить? Чонгук даже не думал на эту тему, ну честно — он просто любовался господином Паком, восхищался, причем чем больше его узнавал и видел, тем сильнее был в своей нежности к нему. Но даже в мыслях он не переходил черту, не фантазировал, не давал себе посмотреть на начальника, как на мужчину, за которым можно ухаживать, которого можно было бы поцеловать, прижать к себе — и господи, как только у Чонгука прорывает внутри эту дамбу, снимается запрет, то больше хочется выть от несправедливости и невозможности этого, чем радоваться от облегчения, что он наконец признал очевидное. Джэхва сильнее вжимается в Чонгука, тычется носом в щеку и виновато добавляет: — Ну ты что, забудь. Хочешь, пойдем вместе выбирать мне альбом для рисования? Чонгук кивает, что да. Он боится, что если что-то скажет, то выдаст себя с потрохами, хотя как будто брату нужны слова, чтобы его понять. Они бродят по торговому центру, пьют боба-чай — Чонгук сладкий, а Джэхва максимально полезный, — обсуждают любимых художников и модельеров Джэхва. Он еще не знает, чем хочет заняться, поэтому пока жадно впитывает все вокруг: залипает на страницах разных сообществ, любуется индивидуальным стилем каждого автора, сохраняет себе кучу картинок в разные папки и делает наброски, много набросков, лишь изредка показывая что-то Чонгуку — и только ему. Чонгук хвалит, искренне, с восторгом, что какой же у него талантливый брат, не устает ему об этом напоминать. И верит, надеется, что к тому моменту, когда Джэхва надо будет подавать документы в вузы, ситуация с приемом омег будет лучше, чем сейчас. Это он брату не озвучивает — да тот и сам знает. Они оба притворяются и верят, что конечно же, ситуация успеет измениться и стать лучше. А по-другому и быть не может. А потом у Джэхва течка начинается раньше времени, и Чонгук с утра несется в аптеку за обезболом и спазмолитиками. Успевает собрать брату сумку для поездки в деревенский домик, принадлежащий их семье — Джэхва отказывается проводить течку дома или в специализированных гостиницах, поэтому пустующий дом с запасом еды и воды самое то, — и прибегает на работу всего лишь с пятиминутным опозданием, взмыленный, но довольный, что успел помочь Джэхва. Ему всегда так жалко своего родного пирожочка, когда он становится таким вредным и уязвимым. Причем Джэхва становится реально пирожочком — его природный запах кокоса и выпечки, не приторный, нежный, еле заметный — обычно еще несколько дней преследует Чонгука, заставляя вспоминать брата и думать, в порядке ли он. Родители обычно смеются над тем, какой курицей-наседкой становится Чонгук в эти дни, сам-то он гон переносит нейтрально, просто уезжает в гостиницу на несколько дней с сумкой, наполненной игрушками, и возвращается уставшим, но спокойным. А вот когда он видит, что брату плохо, то его инстинкты включаются по полной. Джэхва обычно жалуется на него, но никогда не отказывается от ненавязчивой помощи — будь то незаметно подпихнутая ему в сумку любимая шоколадка или новая книга о рисовании. Джэхва по возвращении бурчит, что зачем ему книги во время течки, но Чонгук знает, что тот читает их в поезде по пути домой, и Чонгуку от этого становится легче на сердце. Кто ж ему запретит баловать брата? Никто. Поэтому настроение у Чонгука оптимистичное, несмотря на опоздание — хотя Джэхва и уехал внепланово, но чувствовал себя лучше, чем обычно. У него каждая новая течка все менее болезненная. К тому же Чонгук смог раздобыть только недавно вышедший комикс от художника, на которого Джэхва подписан, так что все выглядит хорошо. Чонгук уже произносит заготовленное извинение, даже не думая, что оно особо необходимо, когда замечает каменный взгляд господина Пака. Чонгук никогда не получал от него такой взгляд, видел его только вскользь, когда начальник разбирался с кем-то, кто поступил подло, некрасиво. Чонгук аж останавливается на полуслове. Он что-то пропустил? Сегодня же обычный день, никаких встреч не будет аж до обеда — невиданная роскошь в обычно довольно забитом расписании господина Пака. Чонгук повторяет свою фразу, больше на автомате, не совсем понимая, что произошло: — Простите, что я опоздал, господин Пак? — Чонгук реально не знает, вдруг его начальник не приемлет опозданий? На себе у него возможности это проверить не было, он всегда приходит вовремя, но и про других он как-то не слышал, чтобы были проблемы. — Этого больше не повторится? Господин Пак вздыхает и двигает клавиатуру перед собой, как будто больше не может смотреть на подчиненного: — Мог бы попросить отгул, если у твоей омеги… Он не произносит слово «течка», и Чонгук удивленно хмурится — в его доме как-то не принято стесняться слов течка, гон, да даже узел обсуждается иногда со смехом, хотя поднявший этот вопрос всегда огребает от папы, который страдальчески вздыхает и говорит, что воспитывал сыновей лучше, чем вот это все. Чонгук открывает рот, чтобы рассказать, что он как раз позаботился о брате. Ему важно это донести, разрушить это недопонимание между ним и господином Паком, Чонгуку невыносимо думать, что тот даже на мгновение подумает, что Чонгуку все равно на его булочку. Да он за него в огонь и в воду! Но когда Чонгук произносит «Господин Пак, я…», в дверь без стука заходит господин Кан. И если до этого между ним и Чонгуком установился нейтралитет, то сейчас Чонгук готов его вытолкать из кабинета, запереть за ним дверь, объясниться с господином Паком, а потом впустить обратно. Но, к сожалению, такое поведение не по уставу, поэтому он раздраженно замолкает и слушает, из-за чего же тот так бесцеремонно вломился в кабинет. — Господин Мин подтвердил участие в съезде глав компаний на этих выходных и даже успел дать несколько интервью, где сказал, что объявит о своем решении относительно поддержки программ помощи омегам. Господин Пак, который и до этого выглядел напряженно, сейчас выглядит больше смятенным, чем обрадованным этой новостью. — Не нравится мне это, Ыну, не нравится. Чонгук удивленно смотрит на господина Кана, который, оказывается, Ыну. Не то чтобы это было тайной информацией, но все же Чонгук понимает, что видит момент, не предназначенный для чужих глаз и ушей. Господин Кан бьет себя папкой по бедру, отчего вздрагивают и Чонгук, и господин Пак. — Да оно и понятно, что эта сволочь что-то задумала. Он никогда еще не созывал пресс-конференций для подписания договора. Господин Пак обреченно откидывается на стуле со стоном: — Он еще и конференцию созвал. Господин Кан кивает: — Да, на воскресенье. Чонгук смотрит на то, как его начальник сидит, закрыв глаза, о чем-то явно думая. Потом выпрямляется и смотрит на господина Кана решительным взглядом: — Выпускай заявление и от нас. Что это огромная честь, что мы возлагаем большие надежды, что это откроет дороги — навали там по полной. Господин Кан открывает рот, как рыбка, и Чонгуку было бы смешно, если бы он не понимал, что творится какая-то опасная дичь: — Но погоди, а если он… Господин Пак смотрит пристально и повторяет медленно, но не зло, а как бы проговаривая свои мысли вслух, как будто перекатывая их на языке: — Если он задумал что-то плохое, то он это сделает. Но мы тоже можем повысить ставки. Пойти ва-банк и надеяться, что выиграем. Господин Кан бормочет: — Ну уж знаешь… С сомнением качает головой, но в итоге, поджав губы уходит, по пути набирая своего помощника. Чонгук остается с начальником в кабинете один и понимает, что сейчас всем не до его жалостливых историй про то, как он заботится о брате, поэтому он просто идет, садится за свой стол и понимает, что он даже не купил по пути кофе. Забыл, замотался, вылетело из головы. Он не обязан, но было бы хорошо. — Закажи нам кофе. Голос у господина Пака спокойный, выверенный, но он не говорит «пожалуйста», не обращается по имени. Чонгук чувствует, что его как будто наказали, хотя не совсем понятно за что. Он все прояснит — просто позже, когда появится случай. Чонгук благодарит небеса, что именно в эти дни Джэхва уехал из города и не видит, в каком раздолбанном состоянии его брат возвращается домой поздней ночью и каким овощем отправляется обратно ранним утром. Чонгук узнает, что экстренная подготовка к участию в мероприятии такого масштаба — экстренная и незапланированная — это головная боль для всех участников компании, которых активизируют для подготовки флаеров, буклетов, документов, презентаций, аккредитаций и прочих вещей, без которых туда не стоит даже соваться. К тому же Чонгук узнает, что господину Паку для разных интервью надо будет подготовить несколько разных костюмов, нанять личных проверенных гримеров и согласовать вопросы заранее. У Чонгука голова идет кругом, но он не сдается, пашет наравне со всеми. Сончжу, которого он и до этого видел не часто, заскакивает к нему днем, шлепает журнал на стол и, сжав плечо в дружеском жесте, убегает. На обложке красивый как бог господин Пак и подпись «Пак Чимин — единственная надежда омег?». Журнал даже не скандальный, нормальный, экономический. И Чонгука пробирает дрожь от того, что он знает, насколько все на самом деле мутно и неопределенно. От решения чертова господина Мина, действительно, к сожалению, зависит слишком многое. Ни одному омеге до этого не удавалось даже близко подойти к тем результатам, которых добилась корпорация господина Пака, но с поддержкой — чертова мудака — господина Мина у омег из куда более мелких фирм и областей смогут появиться шансы получить помощь от других корпораций, возглавляемых альфами. Если один из самых крупных игроков в деловом мире проложит — нехотя — тропинку в сотрудничестве с омегами, покажет, что это не зазорно и даже выгодно, то оно может сменить парадигму отношения к бизнесменам-омегам. Это дорогого стоит. Но Чонгук понимает, что вероятность такого эпохального события, к сожалению, крайне мала, так как зависит от решения человека, которого, как понял Чонгук, загнали в угол — угрозами? Компроматом? Чонгук не знает и предпочитает не совать нос туда, куда не просили. Поэтому он просто добивает себя на работе, чувствует себя все хуже и хуже, пока в пятницу утром, за несколько часов до отъезда в горы, куда едут он, господин Пак и несколько представителей отделов, не понимает, что у него еще и начал приближаться гон. Альфам обычно дают отгулы, полагающиеся по закону (омегам они тоже полагаются, но им идут на уступки нехотя, потому что течки случаются в два раза чаще гона, а компенсировать их надо. И ведь не такая огромная трата, а все равно начальство будет стремиться сэкономить и избежать головняка и взять альфу с его мужественным гоном, а не проблемную омегу с какой-то там течкой. Чонгук это все ненавидит. Ненавидит). Чонгуку полагается предупреждать начальство, в данном случае — господина Пака, и он не знает, как подобрать слова и когда выбрать время, поэтому просто выпаливает невпопад: — У меня, похоже, скоро будет гон, — Чонгук видит только спину начальника, который как раз начал надевать пиджак, — господин Пак, — добавляет он, одумавшись. Начальник поворачивается, смотрит на него устало, и в ярком свете дня особенно заметны мешки под глазами и нездоровая бледность. Потом вздыхает: — До понедельника продержишься? Чонгук облегченно кивает головой, как солдатик. Он боялся, что его будут отчитывать за безалаберность. Мог бы и раньше предупредить, свериться с расписанием, да и вообще лучше понять сигналы организма. Но тут столько всего навалилось. Господин Пак разглаживает лацканы пиджака, одергивает манжеты рубашки и идет к выходу: — И не забудь подготовить букеты для комнаты, где будет проходить интервью. Чонгук сверяется с планшетом: — Уже сделано. Полевые цветы и композиции из сухоцвета. Господин Пак кивает. Чонгуку кажется, что у того уже даже нет сил кивать, настолько изможденным он выглядит. Чонгук следует за ним. Они заселяются в номера днем, но приползают в них — соседние, просторные, современные — сильно за полночь. Чонгук даже не в состоянии насладиться красотами вокруг или комфортом в номере. Его рубит, как только он падает в кровать после душа, на который у него уже совсем не было сил, а потом ох, и уже утро, и уже будильник бесит своей мягкой, светлой мелодией. Все тело ломит, надо быть как огурчик, сегодня будет предварительная официальная часть, приветствие коллег и доброжелательное общение, хотя Чонгук знает, что господин Мин, скорее всего, не менее доброжелательно бы всадил господину Паку нож в сердце и даже бы не дрогнул. Чонгук сонной тушкой добирается до раннего завтрака в столовой и возвращается к номеру господина Пака в оговоренное время. Тот выходит настолько красивый и свежий, что Чонгук даже забывает, что ему нельзя пялиться, и несколько секунд просто смотрит на него, ничего не говоря. Потом из номера выходят визажисты, вежливо прощаются, говорят, что они остановились на другом этаже и по необходимости придут по первому же зову. Чонгук мысленно прикидывает, во сколько должен был встать господин Пак и сколько он спал ночью, если вообще спал. День проходит предсказуемо суматошно. Господин Пак ходит, проверяет готовность их стенда, презентаций, рекламной продукции. Успевает тихонько переговорить с начальниками отделов, которые хотят уточнить последние детали. Записывает несколько интервью — во время них Чонгук бы рад любоваться идеально поставленной речью начальника или просто залипать на него, но ему надо успевать решить кучу мелких вещей, помогать ребятам, которые остались в офисе и которые присылают нужную информацию оттуда, а потом передавать ее по цепочке. К моменту первой официальной встречи в семь вечера Чонгук еле держится на ногах, господин Пак выглядит превосходно, но Чонгук видел, как тот споткнулся в своем номере, когда просто обходил кровать. И Чонгук едва не рванулся, чтобы его придержать, но быстро взял себя в руки. В зале для встреч такого уровня все выглядит куда более скучно, чем мог бы подумать Чонгук, хотя он сам заглядывал, чтобы убедиться, что таблички с именами верные, проверить, кто с кем сидит, и вообще знать, с чем они будут иметь дело. В зале присутствуют несколько репортеров — им явно скучно и все самое главное будет только завтра, но для множества репортажей, которые выпускаются на столь волнующую всех тему, нужны свежие кадры, поэтому все стоят и ждут появления главных действующих лиц — господина Пака и Мина. Они входят почти одновременно, господин Мин вежливо пропускает господина Пака в дверях, тот улыбается — сдержанно, но дружелюбно. Чонгук готов аплодировать актерскому мастерству обоих. Еще он готов набить господину Мину морду, но это просто по умолчанию, и это желание так и останется несбыточной мечтой. Все произносят заготовленный короткий текст по бумажке — господин Пак выучил свой наизусть, но правила есть правила, поэтому официальная часть заканчивается быстро. А потом господин Мин щелкает пальцами, рядом появляется его помощник, все такой же безупречно красивый и отвратно отталкивающий по своей ауре, и подносит к столу поднос. На нем стоит изящная бутылка и две стопки. Чонгук переводит взгляд на господина Пака — все идет не по сценарию, и господин Пак держит лицо, но пальцы его сжимают бумаги перед собой так, что они могут помяться. Господин Мин обводит немногочисленных людей в зале благодушным взглядом и говорит так, чтобы репортеры точно поняли, что надо записывать. — В знак закрепления этого важного союза между двумя сильными корпорациями, я принес самый подходящий напиток в знак уважения и скрепления нашей дружбы. Это настойка с лепестками роз, символизирующими нежность омег, — Чонгук видит, как на мгновение господин Пак поджимает губы, но потом его лицо снова принимает внимательно-нейтрально выражение, — и частицами золота, думаю, нетрудно догадаться, почему. В зале раздаются вежливые смешки, пока господин Мин с улыбкой показывает на логотип за своей спиной — переливающиеся золотом буквы AUROS CORP. Господин Мин делает жест рукой своему помощнику, тот бросается наливать напиток в две стопочки. Господин Мин протягивает стопку господину Паку, улыбнувшись широко, слишком широко, громко произносит: — За омег — до дна! Господин Пак замирает на секунду, а потом, словно решившись, опрокидывает стопку и затем, поставив ее на стол, спокойно пожимает руку господину Мину, кланяется ему, потом журналистам и коллегам. Благодарит за результативную встречу. Все отвечают ему тем же. Журналисты начинают собирать оборудование, писать что-то начальству, защелкивать кофры с техникой. Чонгук смотрит на уходящих господина Мина с помощником — и почему-то желание двинуть в морду только усиливается. Возможно, потому что в глазах господина Мина какой-то маниакальный блеск. Чонгук не может это объяснить, но ему становится не по себе. Чонгук переводит взгляд на господина Пака. Тот все еще сидит за столом, смотря невидящим взглядом на бумаги. Потом он смотрит на оставшихся в помещении людей и встает. Чонгуку кажется, что с усилием. Господин Пак идет уверенно, даже гордо, но когда он подходит ближе к Чонгуку, который стоит в дверях и ждет его, то Чонгук замечает, что у него стиснуты зубы, на лбу видна испарина, а между бровей пролегла небольшая складочка. У Чонгука внутри зарождается страшное подозрение, но он запихивает его куда подальше, и идет следом за начальником в его номер.