Park Inc.

Чонгук чмокает губы, лицо, нос, трепещущие ресницы Чимина и с улыбкой говорит: — Я сейчас. А потом шустро слезает с постели, чтобы метнуться до ванны и смочить большое полотенце теплой водой — куда лучше подошло бы маленькое, но какое первое попалось, то и сойдет. Себя он обтирает краешком, наполовину сухим, наполовину мокрым, пока возвращается в комнату. Чимин лежит на боку, но больше убрав руку под щеку и повернувшись попой вверх. При этом он выглядит настолько умилительно — со смешно смятым лицом, что Чонгук немного меняет планы и, хихикая, чмокает его в попу и только потом, огладив немного влажной рукой по спине и вызывая недовольное бурчание, поднимается выше, чтобы быстро вытереть Чимина — живот, внутреннюю часть бедер — сдабривая все это касаниями пальцев и изредка поцелуями в случайные места, до которых проще дотянуться. Под конец Чимин лежит как звездочка, раскинув руки, и довольно наблюдает за манипуляциями Чонгука, немного улыбаясь. Они оба возбуждены, но не настолько, чтобы сразу переходить к активным действиям. Чонгук целует ляжку Чимина — и это так нормально и прекрасно, что Чонгук даже не успевает запаниковать, что это только сейчас и больше не повторится. Он отгоняет страхи новыми маленькими поцелуйчиками, а потом идет в ванную, чтобы сполоснуть лицо водой и бросить полумокрое полотенце на сушилку. Он выключает воду и слышит шебуршение в комнате. Когда он выглядывает из ванной, Чимин стоит у столика с чайником и что-то там двигает, нажимает. Точно, они же тогда так и не выпили чай или хотя бы воду. Чонгук пытается подойти тихо, сам не зная, почему, но в самый последний момент Чимин, так красиво до этого стоящий в полусогнутом положении, распрямляется и дает себя поцеловать, когда Чонгук обнимает его сзади, переплетая руки у того на животе. Чонгук чувствует затапливающую нежность к тому, как Чимин ластится о него, как комфортно вжимается и, наверное, если бы тот мог, он бы гудел от удовольствия, как кот. Или урчал. Точно бы урчал. Чонгук чмокает Чимина в уголок губ, в щеку, в линию челюсти — столько мест, которых можно коснуться губами, о которые хочется потереться. Чимин плавно покачивается в его руках, как будто пританцовывая неслышной мелодии, как будто они парочка в парке, слушающая бесплатное выступление музыкантов. С тем лишь отличием, что рука Чонгука добралась-таки до члена Чимина, подрачивая его движением вниз, не давая вставать, и Чимин недовольно хнычет, опираясь затылком в плечо Чонгука. А еще Чонгук впервые за этот вечер начинает чувствовать запах Чимина — и ощущать, как у того смазка медленно стекает по бедрам, пачкая ноги Чонгука. Это охуенно. Чонгук наслаждается весом головы Чимина, его общей доверчивостью — Чонгук не знает, как еще назвать это податливое ощущение тела в своих руках. Чонгук заканчивает мучить Чимина и дрочит ему так же, как обычно делает себе — технично, чтобы поскорее дойти до разрядки. Нет, Чонгук, конечно, иногда заморачивается, готовится, достает игрушки, фантазирует — но чаще оно происходит просто с закушенной губой и красивыми картинками, мелькающими под веками. И с быстрой рукой, на которую достаточно капнуть немного смазки — и в путь. Чонгук прерывается на мгновение, мокро целуя Чимина в висок, как бы предупреждая «я сейчас», ныряет правой рукой между их тел, берет пальцами смазку и возвращает руку на член Чимина, дроча его уже свободно, хлюпающе, с максимальным проворотом кисти, который ему позволяет эта позиция. Чимин тихонечко стонет на одной ноте, упирается спиной в Чонгука, сползает и поднимается снова, гонясь за удовольствием от прикосновений Чонгука. Чонгук свободной рукой придерживает Чимина, впивается пальцами в тело, почти массируя, немного отвлекая, а потом рука добирается до соска — и Чонгук еще до этого запомнил их форму и цвет, целовал бы и кусал всю жизнь, как, впрочем, и любую другую часть Чимина — и начинает потирать, как будто впотьмах пытаясь найти кнопку выхода из комнаты. Чимин реагирует на поглаживание вокруг соска, не на саму бусинку, и Чонгук рад повторить движение снова и снова, не забывая правой рукой хотя бы иногда проходиться по головке члена Чимина, оглаживать ее, проверяя, а вдруг это прикосновение будет тем самым, которое сорвет им джекпот? Чонгуку хочется помочь — еще больше, — и он прикусывает мочку уха Чимина, не сильно, а просто обозначая расположение зубов на теле, вот я тут. У Чимина сбивается дыхание, он как будто охает удивленно, и Чонгук с удовлетворением чувствует, как ему на руку капает чужая сперма, как Чимин дышит-дышит-дышит, пытается не задохнуться, немного сгибается, а Чонгук настойчиво обводит соски, касается ладонью широко, кончиком языка тыкается за ухом — и наверняка же щекотно, но Чонгук верит, что все делает правильно, потому что Чимин скулит и все же сгибается в его руках, а Чонгук плавно дособирает последние капли спермы рукой, пальцами, проводит, касается нежно, убеждается, что уже все, или вот еще чуть-чуть, но нет, все. Чимин замирает в неудобной позе, с Чонгуком как бы огибающим его полусогнутое тело, устремившись за ним, не желая прерывать контакт. Чимин бормочет «черт» и упирается руками в колени. Чонгук чмокает его в плечо — у него самого уже член стоит, упирается в попу Чимина, но ведь еще рано, ведь еще нельзя вот так сразу? И вообще они хотели чай попить? Да? Чимин распрямляется и, словно решив что-то, двигает попой так, чтобы член Чонгука оказался аккуратно между половинок. Там уже влажно — так, как не было раньше, — и Чонгуку сносит крышу от того, насколько это маняще, первобытно, по-природному красиво. Он, не помогая себе рукой, водит членом вверх вниз, пытаясь зарыться поглубже, но из-за скользкости промахивается и больше елозит членом по половинкам попы Чимина. У того, видимо, терпения куда меньше, чем у Чонгука, потому что он сам протягивает руку назад, обхватывает член Чонгука — вырывая шипящий вдох — и направляет внутрь себя. У него почти получается, но неудобно, поэтому Чонгук перехватывает инициативу и, быстро перехватив член, входит — просто входит одним наполняющим, наглым, тягучим, идеальным в своей совпадающей гармоничности движением. Чимин держится за бедра Чонгука, наверное, потом могут остаться синяки на месте, где его пальцы впиваются в мягкую поверхность бедра. Чонгук думает — «пусть» — и, двинув бедрами назад, начинает снова входить в тело Чимина, заставляя того выпрямиться, натянуться как струна, пытаясь помочь, насадиться на член глубже и устоять на ногах. Разница в росте у них небольшая, но Чимин все равно периодически пытается приподняться на мысочках, после чего Чонгук сильнее перехватывает его левой рукой поперек живота и просто трахает его, наслаждаясь тем, как хлюпает смазка, которая выталкивается при каждом движении члена внутри, как Чимин изводится у него в руках, не зная, куда себя деть и как стоять, как насаживаться. Чонгук правой рукой обхватывает Чимина поперек груди, потом плеч, касаясь пальцами шеи, стараясь держать крепко и не причинить боли, дискомфорта. Судя по тому, как одной рукой Чимин держится за предплечье Чонгука у себя на груди, а второй цепляется за бедро Чонгука, ему очень даже хорошо. И вырывающиеся с каждым толчком стоны, которые он вообще не сдерживает, вдохновляют Чонгука долбиться в него четче, с оттяжкой, проходясь по простате снова и снова. Чонгук не знает, начался ли у него гон, или ему настолько нравится трахать Чимина, это не взаимоисключающие понятия, но он чувствует, как ему каждой клеточкой хочется не просто кончить в Чимина, а пометить его изнутри, остаться там, наполнить его до краев. Запечатать себя в нем. Чонгука прошибает собственническое желание, и он ускоряет движения, отчего Чимин оступается, вцепляется в его руку на животе почти отчаянно, позволяя входить в себя быстрыми, резкими толчками. Чимин то запрокидывает голову, то роняет ее на грудь, даже не думая дотянуться до своего члена, который подрагивает вместе с ним, с каждым жестким движением Чонгука в заднице. У Чонгука гудят ноги, все-таки годы тренировок не прошли зря и он может себе позволить такую злоебучую нагрузку — и оно настолько того стоит! Чонгук почти подбрасывает тело Чимина каждый раз, когда входит в него, мелко, без остановки, почти жестоко. И если бы не стоны, прерывистые, иногда ноющие, просящие большего, Чонгук бы был повежливее, поприличнее, но им обоим так хорошо в моменте, что было бы глупо притворяться, что они не получают кайф от этого почти животного соития. Чимин скоблит ногтями руку Чонгука на своем животе, пружинит, напрягает ноги, тело, пытается дышать, но каждый раз его вдох прерывается выбивающим дух толчком Чонгука сзади — и у них обоих уже слегка кружится голова от недостатка кислорода, от витающего в воздухе запаха секса, смазки и какого-то нового, незнакомого запаха, но Чонгуку не до него, он не думает, он просто тонет в каком-то запредельном удовольствии — как будто участвует в гонке, где в каждую следующую секунду тебе становится в десять раз слаще, приятнее, жарче, чем до этого — и хочется, чтобы эти американские горки не кончались, и при этом хочется дойти до грани, которая будет многообещающе, томительно прекрасной. Чонгук склоняет голову, в очередной раз подбрасывая тело Чимина у себя в руках, перехватывая его крепче, долбясь в него шумнее, разнузданнее. В какой-то момент Чимин пытается опереться о столик справа от них, но промахивается, из-за чего теряет точку опоры, которая до этого приходилась на руку Чонгука, и Чонгук попадает в него под другим углом, от чего Чимин стонет протяжно, немного сипло, как будто голос не привык к таким нагрузкам — возможно, так и есть, — и Чонгук отвечает ему гортанным стоном, больше похожим на рык, и начинает входить медленнее, как будто акцентируя каждое движение, проходя под таким углом снова и снова, пока Чимин удивленно не вскрикивает и не кончает даже без прикосновений, просто от того, что головка его члена терлась о руку Чонгука, которая сползла чуть ниже от всех их перемещений. Чимин непроизвольно поджимается весь, мелко дрожит, переживая оргазм, а Чонгук входит в сузившуюся дырочку, как одержимый, понимая, что сейчас тоже кончит, что вот-вот, стоит только себе позволить, отпустить. Чимин, который нежно проводит рукой по своему члену, размазывая остатки спермы или, возможно, пытаясь их собрать, застывает и потом специально поджимает мышцы таза, обхватывая член Чонгука внутри себя, почти удерживая, если бы не смазка, которая все равно позволяет члену двигаться последние разы перед тем, как Чонгук не начинает пульсировать внутри Чимина, немного сутулясь, склоняя их обоих, что Чимин послушно выдерживает, оглаживая пальцами руку Чонгука, которая все еще держит его поперек живота. Чонгук кончает внутри Чимина, сладостно, с каким-то невиданным до этого удовольствием, и понимает — с ужасом и восторгом одновременно, что у него начинает образовываться узел. Чимин, естественно, тоже это чувствует, дергается на секунду, а потом пытается насадиться на член глубже, чтобы узел был внутри и не распирал вход. Чимин движется на и без того чувствительном члене Чонгука, как будто поудобнее усаживаясь на стуле, а Чонгуку хочется выть от переполняющих его ощущений. Он еще никогда никого не вязал — и такое дикое слово, но такое охуительное ощущение, особенно когда он делает это с Чимином, который все еще движется маленькими волнами, все еще оглаживает его руку, держась за него обеими ладонями как за спасательный круг — и насаживаясь, насаживаясь на член Чонгука, который становится все более широким у основания. В какой-то момент движения Чимина начинают приносить обоим дискомфорт, и они оба замирают, прислушиваясь к ощущениям. У Чонгука слегка дрожат ноги — от усилий, от мышц, по которым все еще пульсирует удовольствие. Он все еще кончает, как будто не может остановиться, внутри Чимина. Это ощущается космически прекрасно — как будто ему позволили пережить оргазм на повторе, не как по кривой, когда запускаешь воланчик в небо, а как ракета, которая только набирает скорость и идет вверх, вверх, вверх. Чонгук слепо находит плечо Чимина, впивается в него губами, не кусает, больше облизывает, проходится в сторону, к шее, к волосам и к тому запаху, который начал чувствовать и узнавать еще до, но которому не придал значение — природному запаху Чимина. Чонгук вдыхает полной грудью, чувствуя, как заканчивает распухать узел в заднице Чимина, как член наконец-то выпускает остатки спермы и успокаивается, и пытается впитать этот запах себе под кожу. Он не может понять в моменте, что это за запах. Ему мешает его собственный, который он обычно не чует, это его родной запах, но сейчас он окружает их как пелена, как будто они находятся в роще, как будто им в руки дали по стакану ледяной колы со льдом, а где-то неподалеку цветет липа, бросая свои пушистые соцветия на зеленую траву. Чимин плавно водит головой, давая Чонгуку унюхать, разнюхать его. Для человека, внутри которого сейчас находится разбухший член, он на удивление спокоен и даже, если бы надо было дать вольное описание, разморен. Чонгуку хочется, чтобы его партнер отдохнул. Он знает, что ему необходимо убедиться, что Чимину комфортно. Хорошо. Безопасно. Он перестает анализировать запахи, просто дышит жадно, и в голове пульсирует «это настолько Чимин», но подсказок в сознании, что же это за аромат, нет. Чонгук шепчет «можно?» и, нежно зафиксировав Чимина вдоль своего тела, держа его на весу, что охренеть как сложно, потому что нельзя допустить движения между телами в точке спайки, медленно, шажочками доводит их до кровати. Дальше он понимает, что не знает, как будет их ронять. Как они могут вообще вдвоем опуститься на ровную поверхность, чтобы не навредить Чимину. Тот, почувствовав снова мягкий ковер под ногами, ласково фыркает и говорит «давай, давай». Они одновременно сгибают колени — и это так нелепо, Чонгук краснеет, вот из-за всего, что было, он не краснел, но тут стыдно, что не сдержался, повязал их стоя, как неловко — все же прижимаются к постели, где Чимин ложится на живот, а Чонгук просто движется следом за ним, пытаясь предугадать вектор движения. В целом, получается на удивление успешно, Чонгук уже даже боялся, что им придется либо стоять, либо прикорнуть где-то. Лучше об этом не думать. Чимин легонько хлопает Чонгука по ляжке, говорит «повернись», и они оба ложатся так, чтобы оказаться на боку, с Чимином — маленькой ложечкой в объятьях Чонгука. Чонгук утыкается Чимину в шею и говорит тихонько: — Как же ты потрясающе пахнешь! Чимин отвечает с легкой заминкой: — И как? Чонгук чует по тону, что этот вопрос важнее, чем простое любопытство. Тяжелее. Значимее. Он пытается пожать плечами, но тут же жалеет об этом, потому что его движение шевелит их и не так, как надо, поэтому он с извинением обхватывает Чимина покрепче, вжимая в себя, и отвечает: — Я не знаю? Он правда не знает. Это просто как Чимин, но помноженный на десять, на сто. Как калька характера Чимина, просто выраженная в запахе. Чонгук чувствует отчаяние, что не может это передать, описать, как будто он не справляется с важным заданием. — Я правда не знаю. Просто пахнет тобой, — Чонгук водит носом, потом дышит мелко, принюхиваясь. — Пахнет чем-то красивым, сильным, нежным и упрямым. Чимин смеется нежно, почти беззвучно. — Хорошо, что ты не парфюмер. Чонгук зарывается носом под линию волос Чимина и шепчет: — И правда, хорошо. Чонгук отвечает сонно, думая о чем-то своем. Чимин довольно хмыкает ему в ответ. Их тянет в сон, и они так и засыпают — посреди холодного номера, далеко от столицы, от их обычных жизней и хлопот. В безопасности и тепле объятий друг друга. Чонгук помнит события раннего утра урывками. Он помнит, как спал узел, как необычно после этого вытекала сперма из попы Чимина, и Чонгуку хотелось иррационально протолкнуть ее обратно пальцами, а потом приласкать. Помнит, как не было возможности подложить полотенце, чтобы не промочить простыни насквозь. Смутно помнит, как они перевалились на половину Чонгука, где решили «полежать пару минут» и провалились до шести утра, о чем Чонгук узнал, только когда услышал, как Чимин принимает душ. И пока они собирались, бросая друг на друга любопытные взгляды и обменявшись довольно неловкими, но дружелюбными «помогло?», «как ты себя чувствуешь?», «все точно в порядке?», Чонгук все чаще себя ловил на мысли, что он смотрит на Чимина, который одевается для того, чтобы в обед пообщаться с коллегами — собранный, идеальный, без следов вчерашнего кризиса — и думает про него «какой же господин Пак красивый». Или «как господин Пак себя чувствует? Почему он сейчас поморщился? Я же не причинил ему боли»? И переход в общение с господином Паком происходит так быстро, так безнадежно и бесповоротно, что Чонгуку немножечко хочется выть. Он думал, что между ними будут недомолвки, сложности, что они будут вспоминать то, что было ночью, как-то стараться избегать касаний или, наоборот, искать их, залипая на рассматривании частей тел друг друга. Но нет. Господин Пак такой же совершенный, спокойный, как и прежде. Такой же чужой и недоступный — кричит внутри Чонгука маленький голосок, который он безжалостно зашикивает. Это даже хорошо, что нет никакой неловкости. Что переход в рабочие отношения произошел настолько гладко. Чонгук уходит к себе переодеться, хорошо, что он взял сменный костюм. Он попроще, остался со времен окончания школы и сидит на нем впритык, но он все еще достойный, аккуратный, презентабельный. А потом он возвращается, чтобы вернуть карточку господина Пака, которую по привычке взял, чтобы не тревожить его по возвращении, и слышит остаток разговора господина Пака с, видимо, господином Каном. И Чонгук хочет подать голос, прокашляться, потому что он не хочет подслушивать и не будет, но до него доносится: — Да какие чувства, забудь. Было и прошло, да? В голосе господина Пака какая-то незнакомая Чонгуку нотка, но из-за шума воды он не может понять, разгадать загадку. Да и не его ума это дело. И правда, было и прошло. Он молча вставляет карточку в специальный слот у входа и выходит, плотно закрыв за собой дверь.