Park Inc.

Чонгук знает, что спит, что ему снится сон. Потому что, для начала, Чимин никогда не сидел на нем вот так, верхом, постоянно о чем-то болтая или наклоняясь, чтобы прошептать в ухо будничные вещи, продолжая насаживать себя на член Чонгука. И к тому же Чимин ведет себя в целом не так, как было у них в тот самый раз. Чонгуку почему-то даже сквозь абстрактную пелену сна кажется, что настоящий Чимин такой, что он наконец-то раскрылся перед ним — что он общительный, флиртующий и обижающийся во время секса, периодически отбивающий руки Чонгука, командующий и кокетливый. Конкретно сейчас он наклоняется, чтобы сжать запястья Чонгука в руках и поместить их у изголовья: — И не шевелись. Чонгук недовольно стонет, а Чимин продолжает: — А то накажу. Чимин такой счастливый над ним, такой живой. У Чонгука аж пальцы потряхивает, как он хочет дотянуться, впиться в его бедра, поясницу, согнувшись до сидячего положения, и либо покачиваться вместе с ним, либо начать мелко в него вбиваться. Да, будет трудно, но тут-то, в этом неопределенном пространстве, возможно все. Чонгук упирается кончиками пальцев в изголовье кровати, чувствует знакомую текстуру, и его почти выдергивает в реальность, но он не дает сознанию проснуться и концентрируется на ощущении Чимина, плавно опускающегося и поднимающегося с его члена. Чимин руками водит какие-то узоры на животе Чонгука, потом отвлекается на свой член, проводит по нему кулачком несколько раз, поднимается выше, до сосков, следя за реакцией Чонгука, и потом опять опускает руки, упираясь ими в бока Чонгука, как будто еще мгновение — и он будет готов слезть с Чонгука. Он, конечно, не пойдет на такое преступление. И такая опора дает ему возможность с большей вариативностью двигаться на члене Чонгука — изредка почти слезая с него, чтобы внутри оставалась только головка. Он так замирает, а Чонгук предсказуемо дергает бедрами вверх, входя обратно и почти опрокидывая Чимина себе на грудь. Тот хохочет и шутливо хлопает по груди. Попадает по соскам, прислушивается к сбоящему дыханию Чонгука, хлопает по ним еще раз, нежно, почти невесомо, на пробу, даже по-своему изящно. Чонгук сильнее вжимается пальцами в изголовье и любуется. Впитывает картину перед собой. Чимин начинает рассказывать про предстоящую встречу с японскими партнерами, что им угодить сложнее всего, потому что патриархальная система подразумевает множество исключений из правил для омег, которые надо запомнить, чтобы показать им, что Park Inc. уважает чужую культуру и традиции и не ходит в чужой монастырь со своим уставом. Чонгук любуется сосредоточенной речью Чимина, которая прерывается на тихие стоны, когда Чонгук не выдерживает и подается вверх сам и иногда замирает так, как бы подчеркивая, что он тут тоже вообще-то участвует и много чего хочет, а потом Чимин опускается вместе с ним облегченно, ведет головой, иногда откидывает мягкую челку со лба, смотрит укоризненно, но все равно довольно и продолжает. Чонгук наслаждается ощущением Чимина на себе, вокруг себя, его запахом — и ему так хочется снова его узнать, опознать все-таки, хоть как-то классифицировать, и он втирается носом в подушку, с разочарованием не желая открывать глаза. Одеяло перекручено на пояснице, стояк упирается в матрас, а пальцы все еще водят по поверхности изголовья. Чонгук чертыхается и не может решить, додрочить прямо здесь, или в душе, или встать под холодную воду и ждать, пока стояк уйдет сам. Взгляд, брошенный на часы, решает за него эту проблему — только холодный душ, да и то, если он поторопится. После той самой ночи отношения между ним и господином Паком хорошие. Насколько можно назвать хорошими вежливые, корректные, до зубовного скрежета идеальные отношения между начальником и подчиненным, которые знают, как звучит каждый из них при оргазме и как на языке ощущаются члены друг друга. Немножко путающая информация. Самую малость. Чонгук держится молодцом. Старается не накручивать себя, не додумывать («какие чувства, забудь»), они вообще могли говорить о другом, или о господине Паке, или о Чонгуке. Или об омеге господина Кана. Чонгук отказывается загоняться, но почему-то по итогу фоново делает это 24 на 7, хотя еще больше он залипает постоянно на господине Паке в целом. Следит за ним так цепко, что уже не знает, как себя остановить и что с этим делать. Он пытается понять по его походке, по его рациону, если они едят вместе, по цвету кожи — как тот себя чувствует? Беременен ли он? Господи, Чонгук звучит как нерешительная курица-наседка, но он засыпает с мыслями о господине Паке и просыпается с ними, а чаще еще со стояком, но эту проблему он игнорирует даже сильнее, чем невозможность подойти к начальнику и невзначай спросить: — Ну как, вы беременны после ночи вынужденного секса со сцепкой, после которой вы смогли подписать контракт и сейчас в итоге работаете в два раза больше, чем обычно, что немного меня добивает, но я ничего не могу с этим поделать, так как все еще ваш ассистент, а не любовник или хотя бы друг? Наверняка, этот разговор прошел бы просто на ура. Отлично бы прошел. Иногда Чонгук почти доходит до точки, где он готов задать волнующий его вопрос, наплевав на то, что в итоге им придется все-таки обсудить их не сложившиеся, несуществующие отношения, а также расставить точки над «i» по поводу роли Чонгука в этом всем и его правах на ребенка. Даже в мыслях это звучит странно, а он всего-то хотел бы о нем заботиться и, наверное, жить с ним рядом каждую возможную минутку. Но где-то на моменте возникновения этих мыслей и эмоций, когда Чонгук чувствует нерушимую, безграничную любовь к гипотетическому ребенку, он понимает, что не сдюжит этот разговор. Да, он обязательно его проведет, если вдруг станет понятно, что господин Пак забеременел, но до того — до того Чонгук готов просто продолжать быть послушным и помогающим ассистентом, что получается у него так же хорошо, как и до злополучной, самой счастливой и несчастной одновременно для него ночи. Чонгук смотрит на входящее сообщение от брата. Тот пишет, что сегодня останется ночевать у Минсока и что завтра поедет в школу от него. «Точно? Я могу подъехать. Я предупредил на работе про ближайший месяц». И Чонгук понимает, насколько все серьезно, когда Джэхва вместо того, чтобы отшучиваться и отбиваться от назойливой заботы брата, отвечает: «Да. Точно. Не волнуйся». Естественно, Чонгук волнуется. Когда он ехал домой в ночь на понедельник после эффектного подписания договора, на котором присутствовали все главные телеканалы страны, а от вспышек фотографов начало рябить перед глазами, когда он просто тихонько смотрел в окно, на мелькающие мимо деревья и крыши домов, а потом и сеульские улицы, когда игнорировал уткнувшегося в планшет господина Пака, который за все дорогу не произнес ни слова — вот за время этой самой поездки, которая добила его окончательно и подвела черту под всеми его сомнениями и глупыми надеждами, — он успел придумать сотни версий того, что расскажет брату. Он знал, что по нему будет видно, что что-то да произошло, причем нечто грандиозное, меняющее его на до и после, что-то настолько важное, что оно наверняка поменяло его самого чуть ли не на клеточном уровне. А по итогу он зашел в квартиру и был почти сбит с ног плачущим Джэхва, которого в тот день какие-то уроды заперли в танцевальном зале, куда он пришел поддержать друга, и пока они пытались дозвониться до знакомых, чтобы они пришли, убрали подпирающий стул снаружи, гогочующие парни, безымянные, безлицые, сыпали угрозами, говорили, что омежкам повезло, что их заперли вместе, пусть они там еще потрахаются, а то ведь их могут поймать и по пути домой, ведь так легко найти, где они живут. Джэхва трясся, когда это пересказывал — а папа хотя и старался дополнить историю, чтобы сыну было не так больно об этом говорить, тот его останавливал жестом, в итоге прося просто принести воды, и продолжил рассказывать Чонгуку об этом сам, «чтобы эти козлы не обрели надо мной власть! Не дождутся, чтобы я их боялся и прятался». Отец сходил с Джэхва и его другом, Минсоком, в полицейский участок, где заявление приняли настолько с ленцой, что папе пришлось постоянно успокаивать супруга, поглаживая его по руке, и повторять, что они это делают ради Джэхва и что главное, чтобы заявление оформили. Чонгуку хотелось убивать, хотелось сорваться с места и перевернуть вверх дном хоть весь город, лишь бы найти этих ублюдков. Но при этом он понимал, что его агрессия только напугает Джэхва — тот и сам, предчувствуя вопросы брата, рассказал, что единственное, что он запомнил, это запах тех ребят. Их было трое, и двое показались смутно знакомыми, скорее всего, они учились вместе, хотя танцевальный кружок находится в соседнем со школой здании. Чонгук ничего не может с собой поделать: он упрашивает Джэхва, чтобы тот позволил ему хотя бы месяц провожать его в школу. Да, это будет коряво для них обоих и Чонгуку придется добираться на работу с пересадкой, но это просто лишние полчаса, такой пустяк. Джэхва артачится, но когда Чонгук смотрит на него с утра с такой жалостливостью побитой собаки, он не выдерживает и бормочет недовольно «ну что я с тобой буду делать, не запирать же, пошли вместе, если хочешь». Чонгук заверяет, что не будет мешаться, не будет его позорить перед друзьями, но и провожать будет до входа в школу — те, кто знают Джэхва, будут только рады полюбоваться на его брата (у него постоянно просят его номерок, Джэхва почти готов распечатать визитки с какой-нибудь подъебистой цитатой для желающих), а те, кто не знают, ну и плевать на них. Может, хотя бы те ублюдки подумают, прежде, чем связываться с омежкой, за которую им потом, в лучшем случае, переломает все кости заботливый братик. Поэтому Чонгук смущаясь и запинаясь, чего уже давно не было при общении с господином Паком, просит разрешения иногда опаздывать на 5-10 минут, чтобы провожать брата: расписание у автобусов такое, что если они приходят не по расписанию, то следующий появится именно с таким опозданием, и даже если ехать на такси, то не получится быстрее из-за пробок, которые автобусы проезжают быстрее по своей выделенной линии. Господин Пак уточняет, все ли в порядке с братом, и, получив утвердительный ответ и потом полуслышное «ну, я надеюсь», просто кивает головой и просит принести копии документов из бухгалтерии, которые понадобятся для составления договора с новой типографией. А через неделю Чонгук получает на рабочую почту пометку об изменении и без того насыщенного расписания господина Пака, перечитывает ее несколько раз, уже понимая, что видит, но не совсем веря, растекаясь в широченной улыбке, от которой только что не начинают слезиться глаза, и с гордостью вносит поправки в график визитов. Он специально ничего не говорит Джэхва и понимает, что получит за это по шапке и что обижаться на него будут, возможно, долго, но ему хочется, чтобы сюрприз остался сюрпризом. Чонгук стоит, светясь, как начищенная монета, поодаль от господина Пака, когда он обращается к ученикам школы, где учится Джэхва, посреди футбольного поля, перед трибунами учеников, говоря воодушевляющую, искреннюю, человечную речь, в которой он просит ребят не сдаваться, бороться за свои мечты, какими бы хрупкими они ни были, потому что мечты того стоят. Они наполнены таким потенциалом, такой честной энергией, что стоит в них верить даже тогда, когда ты единственный, кто продолжает считать, что твоя идея возможна. Еще он рассказывает о курсах по обмену с небольшим университетом, который согласен сделать бонусный набор в несколько факультативных групп, а еще сообщает, что смог договориться об установке экспериментального оборудования для наружного и внутреннего наблюдения за территорией школы и соседних студий, потому что компания, которая разрабатывала камеры нового поколения, была основана его давним школьным другом, который, и тут господин Пак позволяет себе первую вольность за утро, «положил болт на мнение других людей» и создал новаторскую компанию с нуля, собрав вокруг себя таких же горящих энтузиазмом зеленых, но упрямых людей. Школьники его слушают — в основном с восхищением, но некоторые, очевидно альфы, с легкой усмешкой. Чонгук видит такое не впервые, но почему-то именно в этот солнечный день злится, приставляет ладонь козырьком к глазам и пытается разглядеть напыщенных козлов, которые своим видом показывают, что им неохота было собираться на спортивной площадке посреди учебного дня и слушать какую-то мотивирующую туфту. Чонгук находит на трибунах Джэхва, тот крепко держит за локоть Минсока и смотрит на господина Пака с таким рьяным, почти одержимым воодушевлением, что у Чонгука по телу пробегают мурашки. Он давно уже не видел своего брата настолько счастливым и полным энергии и решительности. Чонгук смотрит на идеально уложенный затылок господина Пака, блестящий под прямыми солнечными лучами, на его изящный костюм, на поблескивающие кольца на пальцах, которыми он обхватил края импровизированного подиума, а так-то просто узкой высокой парты, притащенной из складского помещения. Чонгук и до этого знал, что любит этого человека — и в целом, и по деталям, но сейчас он любит его так безгранично, так легко и свободно, что все прежние вопросы и сомнения становятся не важны. Он просто не может ошибиться с господином Паком, с Чимином. К какому бы решению они ни пришли, как бы все ни сложилось, Чонгук счастлив уже от того, что узнал, получил этого человека в своей жизни. Ощущение затапливающее и всепоглощающее — как солнечные лучи, которые падают на каждый миллиметр поля, где они стоят, лаская и согревая. Когда они уходят, извиняясь и торопясь, мимо школьников, которые, нарушив правила, идут любопытной группкой следом и не смеют выкрикивать вопросы, а просто шумно провожают, то Чонгук держится на привычном почтительном расстоянии, соблюдая субординацию, но когда они залезают в машину, то он не может сдержать улыбку и говорит от самого сердца, наверное, слишком громкое в тишине салона «спасибо». Чимин бросает на него короткий взгляд, улыбается уголками губ и кивает, а потом возвращается к телефону, проверяя входящие сообщения и почту, достает планшет, что-то печатает, Чонгук тоже возвращается к своей деловой переписке. Этот небольшой детур в их расписании знатно добавил головной боли к распихиванию части встреч в другие временные слоты, но Чонгуку хочется верить, что господин Пак ни о чем не жалеет. А еще Чонгук пропускает, что лишь мгновение назад подумал о нем, как о Чимине, и даже не заметил.

***

Работа перед встречей с японскими коллегами проходит крайне напряженно — помимо культурных различий, вылезают нестыковки и логистические, и юридические. Чонгук постепенно учится разбираться в новых терминах, пытается отлавливать подводные камни, обходить их и не терять общей картины. После триумфального подписания договора с компанией господина, сцук, Чонгук-его-еще-не-простил-Мина корпорация Пака стремится на волне успеха и благожелательного общественного мнения закрепить успех. Показать, что это не случайное событие, не разовая благотворительная акция с барского альфачьего плеча, а выгодное бизнес-решение для обеих сторон. И как бы Чонгук ни ненавидел ублюдка, который растоптал сердце господина Пака, ему хватает трезвости ума признать, что, как бизнесмен, тот держит слово, ведет себя на удивление ровно и порядочно. Они успевают запустить несколько социальных проектов, которые получают широкую огласку и похвалу не только со стороны омег, но и альф, потому что для последних вдруг становится очевидно, что вообще-то можно получить много бонусов и крутой рабочей силы, если достать голову из задницы и воспользоваться ресурсом, который до этого считался второсортным. Чонгук малек закипает, когда думает об этом, и в очередной раз восхищается хладнокровием и расчетливостью господина Пака, который ни разу за все время работы Чонгука на него не показал недовольства ситуацией, не дал чувствам как-то проявить себя и помешать эмоциям пробивать дорогу для своей корпорации и для омег, которые пойдут по его следам. Но еще господин Пак не дает проявиться никаким другим чувствам, и порой Чонгуку кажется, что их ночь вместе ему только привиделась, настолько не вяжется собранный, отстраненный, хотя и в целом благожелательный господин Пак с тем Чимином, который первый упал на колени перед Чонгуком или который послушно лежал в его объятьях, когда они были объединены узлом и навалившейся усталостью. Чонгук не видит никаких перемен и три месяца спустя — хотя он уже автоматически бросает взгляды на линию пояса господина Пака — когда, судя по статьям, которые Чонгук слипающимися глазами читает перед сном, он хочет быть готов, хотя уже ни во что не верит, у омег как раз должна появиться округлость, которую не скрыть ни свободной одеждой, ни хитрым кроем. Чонгук последние недели чувствует только беспробудную усталость, поэтому он смотрит на чужих детей во дворе, когда плетется по утрам на работу, с отстраненной нежностью. Как дальтоник бы разглядывал краски в художественном магазине. Красиво, но не по его душу. В Японию летит большая делегация: корпорации Пак надо произвести впечатление, выказать уважение и заручиться поддержкой Yakimoto inc. Чонгук чувствует себя немного глупо, когда за пару часов до вылета ставит перед господином Паком травяной чай и сэндвич, который тот любит, но покупает себе редко, так как следит за фигурой. Чонгук немножко переступает черту, нарушает субординацию, но он подозревает, что в аэропорту они вряд ли успеют перекусить, а до самого полета, где их покормят, будет слишком большая пауза. Господин Пак не сразу реагирует на поставленные перед ним предметы, дочитывая документы и помечая в них что-то стилусом, а потом бросает взгляд на еду, замирает — причем на долгие несколько секунд, за которые Чонгук успевает начать сомневаться в своем жесте, — а потом тянется за чаем и придвигает к себе сэндвич с коротким кивком. Чонгук возвращается за свой стол и пытается скрыть нежную улыбку. Хотя бы так. Он будет заботиться о господине Паке хотя бы так. В самолете Чонгук успевает еще раз пробежаться глазами по договору и по правилам этикета, которые он скачал пдф-файлом и, конечно же, изучил, но вдруг он что-то напутает с перепугу? У него даже появляется легкое чувство дежавю, что он снова отправляется на важное подписание договора с господином Паком. Что снова от успеха контракта будет зависеть будущее не только Park inc., но и многих, многих омег. И что сколь малой бы ни была роль Чонгука во всем этом, он приложит все усилия, чтобы не подвести господина Пака и то, ради чего они работают сутками напролет. Встреча проходит на удивление легко. Японские партнеры оказываются не столь строгими и чопорными, как ожидал Чонгук (и, судя по аккуратным взглядам, которыми обменивались представители, прилетевшие с ними, как ожидали и другие члены команды Park inc.). Чонгук еле сдерживается, чтобы не вытянуть шею и не посмотреть на то, как обе стороны ставят заветные подписи в папках, которыми торжественно обмениваются. По плечам господина Пака, которые всегда идеально прямые, но тут едва заметно расслабляются, Чонгук понимает, что все получилось, что он зря волновался, что не все договоры между альфами и омегами будут ощущаться, как прогулка с раненой ногой в озере с пираньями. Глава Yakimoto inc., господин Каору Окава, цепкий мужчина в летах, с на удивление добрыми и внимательными глазами, встает из-за стола, кланяется, Чонгук тоже спешит склонить голову — следом за господином Паком — и сквозь радостное биение сердца думает, что ослышался, когда переводчик, тихий и плавучий в своих незаметных перемещениях, доносит до всех долгую речь господина Окавы: — Позвольте поздравить вас не только с важным по значимости подписанием контракта между нашими компаниями, символизирующим единение между Кореей и Японией, между силой и гибкостью… Переводчик склоняется к господину Окаве, а Чонгук недоуменно и максимально незаметно смотрит на господина Пака, который позволяет себе невиданное проявление эмоций — он вцепляется рукой в спинку кресла, рядом с которым только что сидел. Чонгук пытается вспомнить, насколько хорошо господин Пак говорит по-японски. Вроде, кто-то в отделе говорил, что он всегда читает договор на обоих языках, даже если знаний недостаточно для понимания терминологии. Что же такое он слышит, что ему нужна опора, чтобы стоять? Чонгук уверен, что вряд ли Yakimoto inc. пойдет на попятную — в документах уже высыхают печати. И вряд ли они будут требовать что-то от Park inc. задним числом — все было оговорено и перепроверено на всех этапах согласования договора. Чонгук получает ответ на мучающие его вопросы, и ему тоже хочется немножко сползти по стеночке, так как переводчик таким же нейтральным тоном, как и прежде, продолжает: —… но и с не менее важным для любой омеги событием — прибавлением в семействе. Чонгук видит, как господин Пак, как его Чимин, натягивает вежливую, но все же теплую улыбку и склоняется в благодарственном поклоне, произнося «огромное спасибо». И не совсем понятно, довольное бормотание со стороны японской делегации вызвано его знанием языка или фактом беременности, но Чонгук не успевает задуматься об этом — а еще осознать то, что он все-таки будет отцом, когда неугомонный господин Окава продолжает, заставляя господина Пака замереть всем телом, как будто кто-то поставил фильм на паузу, и Чонгук не знает, что он сейчас услышит, но не ждет ничего хорошего. Господин Окава заканчивает свою фразу, переводчик начинает монотонно переводить, а Чонгук чувствует, как кровь приливает у него к лицу: — Позвольте полюбопытствовать, кто же тот альфа, которому повезло связать с вами судьбу? Мы поймем, если вы захотите оставить это в тайне, но в Yakimoto incorporated мы в первую очередь чтим традиции, преемственность и институт семьи. Чонгук готов броситься вперед, готов заорать перед всеми, что это он, он тот глупый влюбленный в Чимина альфа, который будет готов носить его на руках — образно и буквально, — если ему только позволят. Но он понимает, что его щенячьи нежности могут только помешать господину Паку, который шаг за шагом идет к мечте, которая отдаляется, стоит только ему сделать что-то, что не сделал бы альфа. В данном случае — забеременеть. Чонгук без понятия, как этот пронырливый японец смог понять то, о чем Чонгук был готов гадать на кофейной гуще, но оно и не важно. Договор подписан, но с такой же легкостью его могут и разорвать, сославшись на юридические тонкости и технические нестыковки. Чонгук делает шаг вперед и замирает, глядя на профиль господина Пака — на столь родной и любимый, что сейчас за него щемит сердце. А потом происходит странное. То, чего Чонгук никак не ожидал — господин Пак бросает на него короткий взгляд. И в нем Чонгук читает не только сомнение, но и вопрос? Неуверенность? Наверное, даже робость? Как будто Чимин не знает, можно ли просить о таком? И, главное, согласится ли Чонгук? Что это одолжение, даже не одолжение, а шаг — будет слишком? И Чонгук сначала движется, чтобы встать рядом с господином Паком, с его Чимином, а потом уже понимает, что кланяется и отвечает, пытаясь скрыть улыбку, которая грозится вырваться наружу и навсегда остаться на его лице: — Это я.