Охота на волков

«Не нужно бежать, потому что больше некуда. Не нужно искать выход, его нет. Больше не стоит бояться, не стоит быть равнодушным. Не стоит вообще быть. А стоило ли когда-то?» — Соколов, ты опять тут ночевал? — Листьев заглянул в кабинет и осмотрел его беглым взглядом. — Михалыч, ну так выходит, — пожал плечами следователь. — Заработался. — Может отдохнешь? Сеня сам дело поведет пока. Ты всю последнюю неделю сам не свой. — Все в норме, — натянуто улыбнулся. — Благодарю. Тело ломило от сна за столом, а голова разрывалась от вновь выпитой бутылки крепкого, предусмотрительно спрятанной за стол, чтобы каждый, кто входит в кабинет, не подумал, что с Лешей снова что-то не так. Всю последнюю неделю он практически не появлялся дома. Лишь в один день посетил свою квартиру. Он забежал в обеденный перерыв быстро принять душ и переодеться. Дневник был прочитан уже около двадцати раз точно, никак не отпуская Соколовское внимание. Вдруг он что-то упустил, может какой-то знак, важную пометку, хоть что-то. «Наши страшные сны детства в какой-то момент становятся самым реальным из того, что есть в жизни. И ничего больше не остается, кроме как засучить рукава и приняться за дело.» Зинаида Савельевна Зыкова, представительница хозяина квартиры, в отделении так и не появилась и более на звонки не отвечала. По словам Хромова, на квартиру через риэлтора вышли потенциальные арендаторы, но хозяйка совсем перестала брать трубки и хоть как-либо выходить на связь. Теперь предстояло искать не только тело и голову (а может и все вместе, чем черт не шутит) Тимофея Лукина, чью руку послал преступник в посылке, но и хоть какие-то выходы на хозяина квартиры-потенциального убийцу. Напарник почти что не заговаривал с Соколовым с того самого дня, как пытался открыться в симпатии к Леше, но тот жестко обрубил все его попытки на то, что себе напридумывал Хромов, и на дружеское общение в принципе. «Теперь мне поручено проводить чистку. Быть может, я безумец. Быть может, всё это мне снится. Но раз порыв так силён, то это ведь точно не может быть бессмысленным? Ведь если человек еще не сделал чего-то, что могло бы погубить других, то это не значит, что он этого никогда не сделает?..» Хромов вошел в кабинет в наушниках и безучастно кивнул следователю, что массировал виски и наблюдал за тем, как снег, принесенный им на обуви из курилки, постепенно превращался в грязные лужи на потертом линолеуме. Напарник часто где-то пропадал и практически не находился в кабинете, отчего последний казался Леше совсем застывшим. «Я предупреждаю шаги, предвижу необратимое и все-таки пытаюсь это обратить. Я не Бог, и не вершу судьбы. Я просто делаю то, что стоит делать. Это же закон жизни: всегда есть охотник, жертва и судья. И те, кто заслуживает наказания, постоянно меняют свои роли, чувствуя собственную безнаказанность и вседозволенность. Потому кто-то должен стать охотником. Охотником на волков.» Чайник вскипел. Алексей подошел, скрипя влажной подошвой ботинок, и заварил кофе, подливая несколько капель коньяка в чашку. В этом действии не было ничего, что могло насторожить самого Лешу. Это было обычным его поведением с самого начала службы в органах, но что-то происходило внутри него. И он сам терялся в этих заросшими непроходимым лесом мыслях; тонул в болоте, покрытым тиной зеленого цвета. Сны не дают Соколу продыху. Отрубленные головы, рыдающий мужчина с замазанным черной краской лицом без кисти руки и смеющаяся рожа убийцы, что сверкает своими голубыми глазами. Преступник заливается смехом, показывая на старшего следователя пальцем, в какой-то момент становясь серьезным. Он все время пытается что-то сказать Леше, беззвучно двигает губами, а потом, когда следователь в этом самом сне кидает в него чем-то тяжелым, указывает пальцем на толстый блокнот и говорит еле слышно: «Здесь все, что тебе нужно знать». И Леша ему кричит в ответ: «Я нихрена не понимаю, дай мне знак, сукин ты сын!», затем бьет того кулаками прямо в лицо, останавливаясь лишь в тот момент, когда преступник начинает захлебываться кровью. «Сегодня убил в первый раз. Оно мне все представлялось совсем не так, но отделять тесаком голову от туловища было занимательным и волнующим действием. Мой живот скручивало, рвотные позывы сбивали с толку, но здесь важен результат, а он-то как раз и превзошел все мои ожидания.» Еще ему часто снится Сеня. Он все смотрит на напарника своими зелеными глазами, почти не моргая, сидит молча напротив Соколова. Стук сердца последнего слышен и Леше, что стыдливо отводит взгляд и закусывает фалангу указательного пальца. Потом он не выдерживает и говорит, глядя Хромову прямо в глаза: «Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь», но тот молчит, и тогда он снова, касаясь пальцами Сениного лица, говорит: «Я не хочу, чтобы ты меня оставил. Снова доебись до меня, хотя бы раз». Но второй следователь продолжает молчать, совсем ничего не отвечая, отчего из Лешиных глаз начинают литься слезы. «Я не планировал пробовать наказанных, но однажды, одним вечером, когда дойти до магазина было невозможно и сладкая истома доводила до опустошения, сделал шаг. Пусть это будет оплатой за работу санитара городского леса. И оплата достойнешая, хочу сказать. Чувство обладания стирает границы и доводит до сумасшествия, а вкус туманит разум. Нужно держать себя в руках, чтобы находиться в трезвой памяти и помнить о цели. Слишком тонкая грань между чисткой и обычным сумасшествием в духе маньяков из криминальной хроники.» Соколов умыл лицо в казенном туалете и всмотрелся в собственное отражение. Он осунулся, щеки впали, а синяки под глазами потемнели до такой степени, что окрасились в багровый оттенок. Папино «наследство» вновь проявляется или это всего лишь любимый Лешин рабочий азарт? Впрочем, тому уже стало совершенно наплевать на то, что именно это могло быть. Пусть он окончательно сойдет с ума, семья совсем забудет его имя, а Лена уйдет навсегда. Сокол был готов поставить все это на кон теперь, когда подобрался к убийце так близко, что дышал тому в затылок, зная все его мысли. И пусть этот дневник наверняка был оставлен убийцей намеренно в надежде, что записи однажды найдут сотрудники полиции; пусть это был новый ход преступника. Самому Леше это теперь было совершенно неважно. Он уже в игре. Это — русская рулетка, что когда-нибудь точно выстрелит ему в висок, но больше совсем не было страшно. И пусть растекающаяся боль с каждым днем все сильнее и чаще пронзала его виски, а желудок выворачивало от алкоголя, пусть. К черту все. Сокол теперь невозвращенец, и прекрасно это понимал. «Удивительно, насколько универсальны рецепты из поваренной книги моей матери. Они подходят и под птицу, и под мясо рогатого скота, и под человечину. Только готовить нужно чуть больше положенного, а в остальном выходят дивные блюда, если не брать в расчет испорченные образом жизни органы и кое-где дряблое от травм мясо. Я теперь что-то вроде того Ганнибала из сериала, смешно. Однако, от цели я так и не отступил. Их осталось еще семеро. Для начала семеро. Надеюсь, общество осознает тот урок, что я ему преподам.» Убийца не преследовал цели есть жертв, но точно преследовал цель убивать. Научить — чему? У жертв нет практически ничего общего. Алкоголь, только и всего. Хоть всероссийский сухой закон объявляй, чтобы удостовериться в мотиве. Хотя это было бы очень предсказуемо и слабо для такого человека, как преступник. Этот хитровыебанный хозяин «игры» был слишком изощрен для этого. Зачем трупы оставлять в таком идеальном состоянии, если изначальной целью было только убийство за пьянство? Глупость. Алексей вернулся в кабинет и сел за стол, поправляя чуть намокшую от воды рубашку. Капли стекали по его щетинистому подбородку и падали прямо на стол. Мужчина наблюдал за метелью, что поднялась за окном и стучал пальцами по поверхности стола. — Подпиши, — Хромов безучастно протянул документ. — Это что? — поднял глаза Леша. — Там все написано. — Доклад? — щелкнул ручкой. — О чем? — на вопрос Сеня не ответил, а лишь сложил руки на груди и молча отвернулся к окну. «Доклад о ходе расследования по факту совершения преступления в отношении Василия Зубова, Кирюшина…». — Листьеву несешь? — Да, начальство его дрочит, — прочистил горло напарник. — Подпиши, пожалуйста. Мужчина не глядя и не читая подписал документ и протянул прямо в руки. — Ага, спасибо. — Сень, — Соколов потер виски и в волнении поджал губы, — ты как? — Все в порядке, — натянул улыбку коллега и вышел из кабинета. Им определенно стоило поговорить, но мысль о том, что Леше нужно будет пойти на контакт с напарником, вызывала дрожь. И совсем не от страха, а от какого-то приятного волнения, что червями (это точно были не бабочки) билось в его груди. Сокол громко выругался и ударил кулаком по столу, опрокидывая чашку с уже остывшим кофе, затем выругался вновь. С этим определенно что-то нужно делать. У него больше, кроме Хромова, никого было. А тот за полтора месяца каким-то образом успел стать ему дороже всех, с кем он сейчас общался. «Способны ли люди признавать свои ошибки? Никогда не думал об этом серьезно. Признание ошибок — удел актеров в пластиковых мелодрамах, что так комично падают на колени, приносят извинения и больше никогда в жизни не совершают подобного. Наверное, мне когда-нибудь хотелось бы создать такой мир. Жаль, что вероятность этого с каждым годом снижается все сильнее.» — Здорова, Сокол, — Никита Зверев, участковый района Марьино, пожал Лешину руку, щурясь от метели, — как сам? Выглядишь хреново. — Работы знаешь сколько? Выше крыши и по самые помидоры, — Соколов улыбнулся, стараясь отвечать спокойно, не выдавая свою внутреннюю тревогу, что проносилась цитатами из записок убийцы. Он только еле-еле тряс ногой и кусал обветренные губы. — А напарничек твой чего? — А чего? — Слыхал, что он Наталью пехал пару дней назад? — заржал участковый, из открытого рта выпуская серые облачка табачного дыма. — Да гонишь, — засмеялся Леша в ответ. — Базарю, Лех, — Никита вновь сладко затянулся сигаретой и плотнее укутался в куртку, — Наталья рассказала Софе, что со мной работает, а она мне. Ну сам понимаешь, эти бабы, — снова громко рассмеялся он. — Ну Хромов мужик, красава, — следак нервно сглотнул слюну, все так же натянуто улыбаясь. — Да не говори. Сочная она такая. Я бы сам, если бы не жена, — Зверев мечтательно вскинул брови, выбрасывая бычок. — Ты хрен ли тут сидишь? Дубак — мама не горюй. Алексей отмахнулся от коллеги, последний вошел обратно в здание. С Лешей осталось лишь странное чувство обиды внутри. Хромов совсем растерял свое джентльменство в потоках Натальиных чар, пахнущих сладкими дешевыми духами? Да и какая к черту Соколову разница, кого трахает Арсений Хромов, этот напидоренный залетный следак провинциального разлива? Старший следователь бросил окурок в мусорку, а затем, чуть помедлив, с размахом пнул ее ногой. «Не все жертвы издают крик. В основном, они молчат, глазами ищут спасительную соломинку, что продлит их жизнь на несколько минут. Этих людей не спасет их Бог, деньги или что-то иное. Их время пришло. А я всего лишь помогаю вершить то, что было предначертано. Это и есть то самое наказание, которое способно помочь этому задыхающемуся от гнили миру.» Дневник убийцы, страницы которого уже успели помяться, снова в Лешиных руках. Двадцатый раз? Сороковой? Строчка за строчкой, страница за страницей. Хоть какая-то зацепка, подсказка, хоть что-то новое, помимо того, что органам уже и без дневника было известно. Ничего. Стоит ли попробовать поймать убийцу на живца? Воистину, сейчас это было самым светлым решением в Соколовской голове за последние пару недель. Может, так действовал непрекращающийся запой, но над его головой наконец-то загорелась та самая лампочка. Убийца пока обитает в Марьино, это отлично сокращает поиск. Но теперь нужно правильно подобрать потенциальную для преступления жертву. Обязательно мужчина, обязательно старше 25 лет (поэтому новички из патрульных точно не подойдут), обязательно выпивший. Должен ли быть мужчина уже пьяным или он должен сидеть с бутылкой? А может убийца сам склоняет к выпивке, как случилось с Аракеляном? Хромов вернулся в кабинет и сразу сел работать за компьютер. Леша по привычке, оставшейся в его подсознании, хотел было злобно подъебать коллегу на предмет связи с секретаршей, но решил сдержаться, чтобы ненароком не расковырять в своей душе необъяснимое чувство обиды, не содрать с этой ранки засохшую корочку. — Я решил ловить убийцу на живца, — Сокол присел на стул у Хромовского стола. — Зачем так? — поднял он взгляд. — Ну, можем еще подождать, пока он Леночку-риэлторшу не пришьет или, скажем, Наталью, — не сдержался старший следователь, за что мысленно нанес себе размашистую оплеуху. — Ты уже все возможные варианты продумал? — спросил Сеня спокойно, никак не реагируя на укол коллеги. — Других вариков нет. У нас есть лишь его дневник, и больше никаких выходов, — опять затряс ногой Леша. — Зыкова и та пропала. — Можно попробовать, конечно, — расслабленно потянулся Арсений и покачнулся на ножках стула. — Будем продумывать. Алексей поднялся с места и остановился у окна с открытой форточкой, за которым метель уже прекратилась и во двор вышли дети на прогулку. Они беззаботно делали «солнышко» на качелях, крепко удерживаясь руками и не подозревая о том, что за ними прямо сейчас наблюдает старший лейтенант полиции Алексей Соколов, в мыслях которого не было ни единого просвета. Самому идти точно нельзя, преступник уже давным-давно знает следователя в лицо. Сеню он не отправит, да и наверняка тот не согласится ни за что на свете. Из форточки задуло холодным зимним ветром. Хромов поежился за компьютером, поднялся с места, чтобы закрыть окно, осторожно обходя напарника, дабы ни единой частью тела (даже случайно, еле-еле задевая в движении) не коснуться чужого человека, что хмуро наблюдал за его действиями. «Мы все в чем-то когда-то провинились, но не каждый готов на принятие и искупление. Иногда работает только принцип кнута и пряника. Алкоголь — мой пряник, тесак — кнут. На этом-то все и заканчивается.» Бар «Хулиганы» в этот вечер среды был практически пуст. За барной стойкой лишь несколько завсегдатаев, за одним столом влюбленная парочка, за другим Леша и Виталя Петров. Стаканы с пивом на столе запотели и оставили мокрые кружочки. Разговор о погоде уже случился, теперь же Соколов судорожно пытался подобрать слова, но они никак не находились. — Зачем позвал? — закусил губу Петров. — Нужно пробить кого-то? — Нет, я это, — следователь замялся и отпил из стакана, — спросить хотел. — Что именно? — Ну, — спрятал взгляд, — помнишь то лето? — Что ты хочешь спросить? — смутился старый приятель и нервно улыбнулся. — Что это было? — наконец выдал мужчина. Петров, явно не ожидавший заданного вопроса, сделал несколько глотков пива, постучал пальцами по обшарпанному барному столу, затем глубоко вздохнул: — Не знаю. Наверное, юношеская глупость, только и всего. — А у тебя так еще когда-нибудь было? — спросил Соколов, чуть помедлил и продолжил. — Ну вот эта «юношеская глупость». — Это имеет какое-то значение? — отвел взгляд Петров. — Пиздец какое, Виталь, — Леша нагнулся чуть ближе к собеседнику. — Я хочу знать, что это все значит. — Ну ты как с другой планеты прям, — рассмеялся Виталий. — Да, у меня было такое. — Объясни, как быть. Мне, бля, вилы, — поджал губы следователь. — А я только тебе в этом могу доверять. — Господи, — пуще прежнего рассмеялся приятель, — снова переебало? — Переебало? — Думаешь, я не помню, как ты в тот год смотрел на меня? — вздохнул он, улыбаясь. — Я все помню. — Как? — Влюбленно, как еще-то? К горлу подошло раздражение. Соколова в самое сердце укололи слова Петрова, что самодовольно лыбился, наблюдая за Лешиной реакцией. И как старший следователь мог позабыть о том, что холеный Виталик очень любит, когда его «гладят по шерстке», теша раздутое эго? Алексей вдруг на долю секунды вновь почувствовал себя девятнадцатилетним Лешей Соколовым, что впервые «тем-самым-летом» испытал настоящий большой трепет к человеку за всю его жизнь, а затем сразу, как обухом по голове, обиду от Петровской ветрености в те годы. Сокол ушел практически сразу после последней сказанной Виталей фразы. Это все до ужаса унизительно, до ужаса пугающе, до ужаса неизвестно. По дороге в сторону дома мужчина бил себя ладонью по лбу и мысленно ругал за глупые вопросы и за эту встречу в принципе. Сегодня ему поможет забыть этот странный разговор и уснуть уже начатая бутылка коньяка, стоявшая на верхней полке кухонного шкафа. И пусть все летит к чертям собачьим. «Я умею прощать, если это прощение просить. Но эти люди… Они никогда не извиняются, не прощают. Они просто существуют, отравляя все вокруг одним лишь своим существованием.»