Охота на волков

Голая березовая ветка стучала по оконному стеклу, привлекая Лешино внимание. Следователь смотрел в окно и тряс ногой. Арсений молча сидел за столом, уткнувшись в мобильник. Листьев опаздывал на двадцать минут. Напарники не общались уже десять дней. В какой-то момент Соколов порывался было что-то сказать, но встречался с холодным Сениным взглядом и тут же замолкал. Таким Хромова он не видел еще ни разу. И, казалось бы, виновато глупое недопонимание и классическая Алексеевская резкость, однако навстречу идти никто не собирался. Вернее, Сокол был бы рад, но отчего-то в попытке сделать хоть малейший шаг в его горле нарастал ком, а поджилки по-юношески тряслись. — Давно сидите? — капитан вошел в кабинет и уселся в свое кожаное кресло, бросая папки на стол. — Около получаса, — кивнул начальнику Сеня. — Кофе будете? — оглядел он подчиненных, затем нажал на кнопку микрофона на городском телефоне. — Наташ, кофейку нам сделай, — затем снова поднял взгляд на мужчин. — Как дела? — Дело о трупе в подъезде на финишной прямой, — Хромов протянул папку Михалычу. — Сегодня все окончательно завизирую и передам прокурору. Дело о краже находится пока в разработке. Уже есть подозреваемый, но все пребывает в состоянии допросов. — А что с домогательствами? — капитан плюнул на палец и перевернул страницу папки. — Там история вот в чем, — прочистил горло второй следователь. — Потерпевшая утверждает, что таксист пытался ее изнасиловать, однако он сам полностью отрицает свою вину. — Ну еще бы, — вставил Леша, ловя на себе укоризненный взгляд коллеги. — Товарищ капитан, я планирую заняться разработкой этого таксиста. Поспрашиваю у агрегатора, не было ли у них еще каких-либо жалоб… — Сеня, — поднял взгляд Листьев, — это дело сразу можешь класть в долгий ящик. — Но… — Я все понимаю, но и ты пойми. Какова вероятность того, что мы докажем хотя бы что-то? Тем более, — капитан закрыл папку, — по 133-ей наказание максимум до года лишения, а то и штрафом отделается. Тебе оно надо? У нас сейчас задница в таком огне, а ты время на эту херню тратишь. — Михаил Михайлович, — напрягся Хромов, — но дело серьезное. Вдруг он потом изнасилует кого-то или вообще убьет? — Вот тогда и будем разбираться, — второй следователь порвался что-то ответить, но был остановлен. — Дело заворачиваем, и это окончательный вердикт. Сеня громко вздохнул и на длинный лаковый стол бросил карандаш, что секунду назад вертел в руке. В кабинет вошла Наталья с подносом в руке, расставила кофе у каждого из присутствующих и, уже направляясь к двери, кончиками пальцев провела по плечам и шее Арсения. Тот лишь поднял на нее полный тоски взгляд и еле заметно улыбнулся. — Что с «безголовым» делом? — капитан отпил из чашки. — Я подал заявку на сбор группы для того, чтобы попробовать словить убийцу на живца, — начал Леша. — Сколько людей требуется? — Немного, пара-тройка всего. Планирую Леонидова взять, одного патрульного и Сеню, — Соколов на мгновение перевел взгляд на коллегу, но тут же отвел его. — Вдвоем не справитесь что ли? Людей не хватает, Леш, — Листьев откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди. — У патрульных своих забот выше крыши, а Леонидов мне нужен. — Михалыч, всего один вечер. — Ты уверен в плане? — Да, — оживился Алексей, — я все продумал. Мы с Хромовым будем в тачке, патрульный в гражданском на всякий будет сидеть поодаль, а Леонидов на скамейке ждать нашего клиента. — А место, Сокол? Место ты как выяснишь? — нахмурился капитан. — Будешь баннер развешивать промеж деревьев: «Тут сидит тот, кто готов расстаться с башкой»? — Те тела, что мы находили, были обнаружены во дворах многоквартирных домов, верно? Там и будем смотреть. — А те, что были обнаружены позже? Что, если убийца уже свалил куда подальше, пока ты дневничок его читал и растележивался, а? — Михалыч наклонился в Лешину сторону. — Соколов, что с тобой? Ты нихрена не предусмотрел! Собираешься тыкать пальцем в небо?! Нет, добро я на это дать не могу. Ты ведь только теряешь время! Возьми себя в руки! — Михалыч, все точно должно получиться, — Леша нервно прикусил фалангу своего указательного пальца. Капитан поднялся с кресла и прошелся по кабинету, нервно вздыхая и крепко сжимая ладони в кулаки. — Вы себе представить не можете, какое говно летит в мою сторону сверху. А журналюги уже всю душу вынули. Показать, какие письма я от них получаю? — седой мужчина бросил раздраженный взгляд на напарников. — А вы всё ханыжите, лодыри. Делом надо заниматься, а не всякой херней, это понятно? — Товарищ капитан, — вступил Сеня, — я думаю, что стоит… — Разберитесь уже между собой! Напарники, бля, — покачал головой. — Думаете, я не вижу, что вы теперь отдельно работаете? Мне вообще все равно, что между вами случилось, но вести дело вы обязаны вместе. Особенно сейчас, когда пахнет жареным, а твоя, Соколов, крыша снова едет. — Михалыч, мы… — Свободны. Дверь кабинета хлопнула. Наталья подняла взгляд с монитора. — Сенечка, ты как? — Нормально, Наташ. Это он нас любя, ты же знаешь, — он облокотился на секретарский стол и заговорил тише. — Но неужели ему действительно все равно на тех женщин, что подвергаются домогательствам там, где они меньше всего этого ждут? Соколов не стал дожидаться напарника. Он прошел напрямик в кабинет номер 7, плотно закрыл дверь и оперся на нее спиной, шумно выдыхая. Неужели то, что сказал ему Зверев в курилке, действительно так? Выходит, Хромов зачем-то врал Леше. Возможно, банально набивал себе цену. Других причин он не видел. Несмотря на отказ Листьева в реализации его плана, Сокол в любом случае планировал провести операцию. Почему-то ему очень верилось в успех, хоть в словах капитана действительно была логика. Но вдруг выгорит? Хромов вернулся в кабинет с налетом теплой улыбки на лице, затем взял маркер и принялся что-то помечать на доске, сделанной Лешей. — Какие дальнейшие действия предпримешь? — спросил Сеня, не отрываясь от дела. — А ничего не изменилось. Операция будет проведена, все в силе. — Окей, — он начал по одной крепить к доске фотографии убитых и фоторобот предполагаемого преступника. — Только я в этом не участвую. — Никто и не просит. От нахлынувшего раздражения Соколов крепко сжал челюсти и присел на подоконник, отворачиваясь к окну. Как жаль, что время совершенно невозможно повернуть вспять, дабы самому себе дать оплеуху за неуместную грубость в сторону Сени, который просто проявлял заботу. Да, она была продиктована его «чувствами», в которых ему так до конца и не дал признаться сам Сокол, но это все-таки была она. — Слушаю, — ответили на другом конце. — Леонидов, ты сегодня что делаешь вечером? — Сплю, если повезет, а что? — То есть с Листьевым у вас ничего не запланировано? — На сегодня нет. — Тогда поедешь со мной на операцию. — Кого оперируем? — Доктор, палача нашего ловить будем. Хромов смотрел на разговаривающего по телефону Лешу, поджав губы. Одному Богу известно, о чем он думал в данный момент. Может, он захотел расковырять историю полуторамесячной давности с абсолютно неудовлетворительными результатами проверки и настучать Листьеву об этом; может, хотел поведать тому же капитану о Соколовских планах; может вообще думал о чем-то своем, машинально засмотревшись на коллегу. Алексей минуту спустя все-таки почувствовал на себе взгляд и обернулся. Напарника в кабинете уже не оказалось, как и его верхней одежды. Конец ноября. Снег лег плотным покровом, мороз. Он хрустел под ногами, а в воздухе пахло стремительно приближающимися предновогодними проверками в отделении. Леонидов и Соколов в эту ночь сидели во дворе района Марьино и выжидали. — Ты понял, как нужно действовать? — Леша постучал пальцами по рулю автомобиля. — Да понял я, понял. Сижу на скамейке, початая бутылка рядом, но пить не продолжаю, чтобы сильно не захмелеть. И долго мне так? — Степан плотно укутывался в шарф. — Ночью-то уже, извини меня, до минус двадцати доходит. — Все преступления совершались в период с часу до трех часов ночи. Если сильно задубеешь, еще чуть бахнешь. — А если он не появится? — нахмурился Леонидов. — Твое дело за малым, об остальном должен беспокоиться я, — Сокол пристально смотрел в лобовое, высматривая подходящее для оперативника место. — Иди давай, пора. Степан вышел из машины, возмущаясь себе под нос о чем-то вроде: «Да ты знаешь, когда я спал в последний раз?», и уселся на скамейку в небольшом скверике напротив многоэтажки на улице Новомарьинская. Оставалось только ждать и надеяться на Соколовскую следачную чуйку. Фары выключить, машину заглушить. Интересно, через сколько в остывающем авто задубеет сам Леша. На самом деле, Соколову сейчас больше всего хотелось не столько поймать преступника, сколько посмотреть в голубые глаза человека, чей мотив ему так и не представляется возможным понять. Неужели это все делается ради казни? Может и действительно. Только в качестве мотива «спасение человечества» сюда точно не подходит. Этот человек слишком сильно любит самого себя, отчего и филантропом ему быть незачем. Здесь наверняка замешан личный мотив. Папа пил и бил маму, этим отравляя жизнь не только своей жене, но и сыну? А может, отец или, что вероятнее, отчим приходил домой пьяным и насиловал пасынка? В том и другом случае понять убийцу вполне возможно, а также возможно и вовсе признать его невменяемым, подвергнув принудительному лечению. Может, убийца все-таки этого и добивается, чтобы свои абсолютно осознанные действия выставить в качестве бессознательного, тем самым избежав наказания? Соколов прикрыл глаза от нарастающей головной боли и потер виски, впуская картинки прошлого в свое сознание. В его семье никогда никто не пил, никто не дрался. Достаточно было лишь одного взгляда, чтобы понять, что что-то не так. Приступы отца отличались от Лешиных. Папа всегда уходил куда-то далеко в себя, подолгу оставаясь в своей внутренней раковине. Он мог днями сидеть в углу родительской спальни, поджав колени. Иногда негромко что-то говорил, вроде: «Это все неправда, ты меня не обманешь», сам того не осознавая. Но всегда был спокойным. Странным, страшным, но спокойным. Лишь единожды он бросился на мать с ножом, перепутав ее с кем-то другим, после чего стал принимать таблетки, что практически ему не помогали. Из носа брызнула кровь. Следователь выругался и потянулся за салфеткой. Воспоминания в форме образов так и не пропали, а напротив стали только более красочными. Соколовские приступы иные, но имеют одну и ту же природу. Мужчина совсем не может держать своих демонов в узде. В какой-то момент они садятся ему на шею и дергают за ниточки, словно кукловоды. Чего только стоят последние пару лет в браке с Мариной. Леша так же, как и отец, ни с кем не разговаривал, но вместо мирного затворничества, он пополам разрезал фотографии с изображением своей семьи, оставлял себе шрамы на теле, скидывал с полок статуэтки с книжками, заваливался домой до беспамятства пьяным и абсолютно побитым. Марина поначалу раздевала его, мыла и укладывала в постель, но потом совсем перестала это делать. Алексей засыпал у порога в верхней одежде и зимнем головном уборе, наутро просыпался и так шел на работу. Может, с убийцей они не такие уж и разные? Только он, этот человек, выпустил на волю свою тьму, своих демонов, прекрасно осознавая происходящее, тогда как Леша цеплялся за последнюю возможность оставаться собой. Леонидов трясся от холода, сидя на скамейке, о чем-то сигналя Соколову, что щурился от резкой боли и держал у носа бумажную салфетку. Коллега показывал то ли «фак», то ли сжатый кулак, в полутьме не разглядеть. Затем он открыл бутылку водки и отпил прямо из горла. Мужчина уже давно и часто думал о том, что вообще явилось катализатором его приступов. Возможно, смерть отца, ведь картинки с окровавленной ванной преследуют его до сих пор. Возможно, разбитое Петровым чистое Алексеевское сердце. Он врал самому себе с самого первого поцелуя, что оставил ему Виталя, с «того-самого-лета», боясь признаться, что все тогда происходящее — не что иное, как влюбленность. Первая, настоящая. И все порушилось не только из-за самого Петрова. Некоторое время спустя умер Лешин папа, отчего все существовавшее «до» разрушилось бы в любом случае. Ночь тиха и безлюдна. Два часа ночи. На термометре минус семнадцать градусов. В машине постепенно становилось нестерпимо холодно, отчего салфетка прилипала к окровавленному носу, больно корябая кожу Соколова. Степан с ног до головы укутался в длинный черный шерстяной тулуп, завязал под подбородком «уши» шапки-ушанки и вытянул ноги. Через минут пятнадцать из-за угла вышел грузный усатый мужчина с доберманом на поводке. Он прошелся вдоль сквера и остановился около Леонидова. Соколов убрал бумажный платок, шмыгнул носом и пригляделся. Мужчины о чем-то недолго поговорили, затем собачник ушел, а коллега вернулся в машину. — Ты чего? — обеспокоенно спросил следак. — Включи печку, — Леонидов от холода застучал зубами, — ради всего святого! — Да говори уже! — завел машину. — Пальнулись мы конкретно. — С чего взял? — Наш драгоценный записочку передал, — мужчина протянул свернутый вчетверо тетрадный лист. «У тебя уже есть все, что нужно. Просто напряги извилины.» — Блять! — Соколов несколько раз с силой ударил кулаком по рулю. — Сука! — Чего делать-то теперь? — Я ебу что ли? — он скомкал записку и оперся головой о холодное стекло. — В каком месте мне нужно напрячься, чтобы высрать хотя бы что-то?! Пиздец какой-то, сил больше нет. — Записку передал человек в черной куртке с капюшоном, — продолжил коллега. — Никаких примет в темноте собачник не разглядел. — Зато теперь мы точно знаем, эта гнида следит за нами. Это говорит о том, что нихуя мы не сможем сделать без его позволения, — вздохнул следователь и снял машину с ручника. — Делать тут больше нечего, поехали домой. Убийца в записке перешел на «ты», резко призывая действовать. Это значит, что он зол. Возможно, зол на Соколовскую медлительность; может, на что-то иное, неважно. Но он больше не хладнокровен, как раньше. Он начал допускать самую большую ошибку — позволил себе чувствовать. Эмоции и чувства — враги последовательности и чистой работы. Это значит, что однажды преступник все-таки допустит ошибку фатального масштаба, что неминуемо приведет его к краху.