Охота на волков

Ветер гнет ветви деревьев, сгоняя с них последние пожелтевшие листья. Дождь барабанит по крышке гроба из красного дерева. Где-то вдалеке, на соседних участках, слышится женский плач. Однако, именно на этих похоронах все более-менее спокойно. Скорбящие лишь тихонько перешептываются между собой, скрываясь под зонтами. Кто-то даже позволяет себе хихикать. Покрытые мелкой россыпью капель дождя руки священника дрожат то ли от холода, то ли от подходящей к его горлу скорби. — Боже духов и всякия плоти, смерть поправый и диавола упразднивый, и живот миру Твоему даровавый: Сам, Господи, упокой душу усопшего раба Твоего Алексея, в месте светле, в месте злачне, в месте покойне, отнюдуже отбеже болезнь, печаль и воздыхание, — Вадим Соколов пытается унять дрожь в руках и сжимает ладони в кулак, бросая взгляд на отрешенную мать. — Всякое согрешение, содеянное им словом, или делом, или помышлением, яко благий человеколюбец Бог, прости, яко несть человек, иже жив будет и не согрешит. Ты бо Един кроме греха, правда Твоя правда во веки, и слово Твое истина. Мать смотрит на закрытый гроб, чуть поджимает губы, и крепче хватается за зонт. Она совсем не грустит, лишь раздраженно цокает в момент, когда очередная капля ветром попадает ей на руки. — Яко Ты еси воскресение и живот, и покой усопшего раба Твоего Алексея, Христе Боже наш, и Тебе славу воссылаем, со безначальным Твоим Отцем, и пресвятым и благим и животворящим Твоим Духом, ныне и присно, и во веки веков. Ибо Ты — воскресение и жизнь и покой усопшего раба Твоего Алексея, Христе Боже наш, и Тебе славу воссылаем, со безначальным Твоим Отцом, и всесвятым и благим и животворящим Твоим Духом ныне, и всегда, и во веки веков. Аминь. Кто-то чиркает зажигалкой, затем выдыхает густое облако табачного дыма, которое туманом рассеивается по всему кладбищу, затем и вовсе застилает его. Это Листьев. Нервно выдыхая, он поглядывает на свои часы и обращается к Сене: — Черт бы побрал этого Соколова, — перекатываясь с пяток на носки начал он. — Зачем вообще сюда приперлись? — Это ведь ваш лучший сотрудник, — качает головой Хромов. — Да когда это было? — бубнит капитан. — Ты уже давным-давно затмил его. Совершенно непонятно, для чего я его держал. Света дергает мать за руку, тянет. Марина жестом показывает, что нужно подождать еще совсем немного. — Мам, ну пошли, — канючит девочка. — Нельзя так, это все-таки твой папа. — Нет! — дочь топает ногой в лужу, грязные капли разлетаются по сторонам. — Это не мой папа, это совершенно незнакомый дядька! Отвези меня лучше на каток. Грязь чавкает под ногами, ливень и не думает заканчиваться. Арсений задумчиво смотрит на гроб, в котором лежит Леша Соколов, ковыряет заусенцы, затем широко улыбается, поймав взгляд священника Вадима. — Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему, яко Ангелом Своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих. На руках возьмут тя, да не когда преткнеши о камень ногу твою; на аспида и василиска наступиши, и попереши льва и змия. — брат на секунду замолкает. Он утирает с щеки рукавом черной рясы то ли слезу, то ли дождинку и продолжает. — Яко на Мя упова, и избавлю и; покрою и, яко позна имя Мое. Воззовет ко Мне, и услышу его, с ним есмь в скорби, изму его и прославлю его, долготою дней исполню его и явлю ему спасение Мое. Здесь собрались свои, никого лишнего. Только тоски в глазах и грусти на лицах совсем не видно. Будто бы все, кто собрался на похороны, пришли сюда не по своей воле. Света в какой-то момент начинает кричать во все горло, топчась резиновыми сапогами в глубокой грязной луже. Марина громко цокает, берет девочку за руку, и уходит вместе с ней. — Благословен еси, Господи, научи мя оправданием Твоим. Непорочнии в путь: Аллилуйя. — Как хорошо, что это был не ты, — мать смотрит на Вадима и с теплотой улыбается. — Блажени непорочнии в путь, ходящии в законе Господни. Аллилуйя, — продолжает тот, не обращая внимания на женщину. — Блажени испытающии свидения Его, всем сердцем взыщут Его. Аллилуйя. — Самый настоящий мой сынок, — Елизавета Викторовна тянет руку к сыну. — Мой Вадичка. — Господи, помилуй. Молимся о упокоении души усопшего раба Божия Алексея, и о еже проститися ему всякому прегрешению, вольному же и невольному. Господи, помилуй. Яко да Господь Бог учинит душу его, идеже праведнии упокояются. Господи, помилуй. Раздается хлюпанье. Это Листьев присел на скамейку у свежевырытой могилы, закинул ногу на ногу и уставился в книжку. Хромов все также смотрит на мокрый гроб, улыбается ему. — Яко Ты еси воскресение и живот, и покой усопшего раба Твоего Алексея, Христе Боже наш, и Тебе славу воссылаем, со безначальным Твоим Отцем, и пресвятым и благим и животворящим Твоим Духом, ныне и присно, и во веки веков. И затем прыскает и рассыпается в громком смехе. Смех нечеловеческий, громкий, низкий, объемный, будто совсем не отсюда. Сеня смеется, опирается рукой на гроб и громко произносит: — Теперь ты проебал вообще все, что у тебя было! — напарник продолжает смеяться, вытирает выступившие на глазах слезы. — Вообще все, Леша! Гроб погружают в яму. Земля мокрая, похожая на кашу. Ей практически невозможно посыпать гроб, принести прах к праху. Поэтому присутствующие лепят комки и с размаху бросают. — Вечная твоя память, достоблаженне и приснопамятне брате наш Алексей. Елизавета Викторовна после первого брошенного в яму комка из грязи уходит под ручку с Михаилом Листьевым. Теперь же здесь, у могилы Леши Соколова, остался только Сеня Хромов и Вадим Соколов. Арсений продолжает смеяться и забрасывать мокрой землей гроб. Он делает это каждый раз по-разному: то пытается изобразить «крученый»; то бросает с размаху, будто бы играет в баскетбол. И все время смеется без остановки. — Господня земля и исполнение ея, вселенная и вси живущии на ней. Аминь. Промокший насквозь псалтырь громко хлопает. Священник бросает в яму небольшой комочек грязи и, приподняв подол рясы, тихо удаляется. А Хромов все продолжает забрасывать гроб комками, пока совсем не падает на колени в своих иссиня-голубых джинсах и не начинает эту самую грязь спихивать в яму ладонями. Она с громким стуком ударяется о деревянный гроб. Стук становится все более четким и частым. Звук дождя пропадает. Соколов открывает глаза и потирает ноющие виски. Кто-то пришел и настойчиво желает навестить Лешу, чье состояние с каждым днем ухудшается. Каждый стук в дверь усиливает боль в висках и отдает в затылок. Голова кружится, из-за чего мужчине приходится держаться одной рукой за стену. — Привет, — на пороге Лена. — Куда пропал? — Работы много, — Алексей оперся о дверной косяк. — Может все-таки впустишь? — Зачем? — он потер переносицу и зажмурился. Сегодня хотелось как можно дольше оставаться в одиночестве, хотя это чувство совсем не сочеталось с обычным Лешиным состоянием, когда бесконечно хотелось куда-то бежать и быть с кем угодно, лишь бы не одному. — Ну мы уже пару недель не виделись точно, — нервно улыбнулась девушка и смяла в руке полиэтиленовый пакет. Наверняка, там отвратительно приторный торт и бутылка дешевого красного вина. — Выглядишь хреново. Тебе определенно нужна моя помощь. — Лен, не время сейчас. Сокол судорожно пытался вспомнить, по какой такой причине он все еще не расстался с ней. Мужчина часто занимался самообманом. Здесь, вероятно, та же самая история: он думал, что в какой-то момент приступы совсем стихнут и можно будет дальше жить как по накатанной. Но тьма теперь, кажется, осталась с ним навсегда, а потому и видеть ее кому-либо Леша точно не позволит. По крайней мере, до того момента, пока сам окончательно не примет все ее стороны. — Я тебе что, девочка по вызову? — Лена повысила голос. — Какого хрена я вообще все еще спрашиваю твоего разрешения? — она нервно прыснула и закатила глаза. — Какая же я идиотка. Конечно же ты нихрена серьезного не хочешь со мной строить! — Давай потом поговорим? Голова разрывается, — пробубнил Леша. — Два года, Соколов, два! — Не кричи, соседи услышат. — Да мне похуй! — она всплеснула руками, от чего содержимое пакета ударилось о окрашенную в зеленый подъездную стену и издало звон. — Пусть вся округа знает, какой ты все-таки мудила! — Лен. — Ключи свои забери, — девушка бросила связку вглубь квартиры. — Лена, давай нормально поговорим, но в другой раз, — совершенно равнодушно ответил Соколов. — Как же ты меня заебал, Леш, сил никаких нет, — она закусила губу в попытке сдержать слезы, затем развернулась в сторону лестницы. — Вещи заберу позже. Не то, чтобы Алексей вообще понял, что сейчас произошло, но случившееся решил не переигрывать. Наверное, так действительно будет лучше для всех. С одним Лена попала в точку: Сокол и правда выглядел из ряда вон плохо. Его щеки окончательно обросли густой щетиной и впали еще больше обычного, а синяки под глазами были настолько четкими, что казалось, будто их кто-то нарисовал акварелью. Еще бы. Наблюдать собственные похороны — что-то новенькое и абсолютно неповторимое. Холодные глаза матери, безразличный взгляд Листьева и Марины, дочь, которая совсем не помнит своего отца, скорбящий Вадим и абсолютно обезумевший Хромов. Соколов совершенно не верил в то, что сны могут что-то значить, но этот был таким реальным. Даже запах, и тот все еще остался в памяти. Если, как обычно любит делать младший брат, всему придавать смысл, то здесь только одно значение — Леша мертв и точка. Да, пусть физически он все еще существует (потому что назвать это тело живым язык не поворачивается), но душою его нет. Вернее, пока есть, но скоро безумие совсем поглотит и цепляться будет абсолютно не за что. И с каждым днем Сокол ощущает это все четче. Как только мужчина присел на скрипучее кресло и хотел было включить телевизор, раздалась трель мобильного. — Сынок, здравствуй. — Привет, — от звонка матери у него перехватило дыхание, а сердце участило биение. Семья — то, что без ножа раз за разом резало Лешу. — Как твои дела? Мы с Вадиком соскучились. — Все в порядке, а как ты? Как твое здоровье? — Все хорошо, знаешь. Вадим всегда рядом, очень помогает мне. В больницу с ним недавно ездили, потом в церковь. Молебны заказала на тебя и брата, на отца «за упокой». — А разве самоубийц замаливают? — в груди Леши снова кольнуло то ли из-за болезненных воспоминаний о папе, то ли от бесконечных разговоров про Вадима. Как бы там ни было, Сокол снова не у дел. — Что ты… — запнулась мать. — Вадик говорит, что все мы божьи дети, а потому любой достоин того, чтобы его после смерти отмолили. Вообще, знаешь, Вадим говорит, что Господь милостив. — Ну да, точно, — прыснул Алексей. — Только, наверное, к тем, кто больше денег на пожертвование храма положит. — Не говори так. Вадик хорошо в этом разбирается. Ему вообще, знаешь, иерея скоро дадут! Он много старается, умничка. Тебе бы к нему в храм сходить. — А куда мне еще сходить? — Лешенька, не противься. Тебе обязательно в храме помогут. — То есть, ты хочешь сказать, что если мой святой братец несколько раз почитает молитвочку за меня и поставит свечку, то я не закончу как наш отец? — мужчина болезненно рассмеялся в трубку. — Вадим очень за тебя переживает, — Елизавета Викторовна на секунду замолчала, затем продолжила на выдохе, — ну и я, конечно. — Ну и ты, конечно, — снова прыснул Соколов. — Мам, все, пока. — Сынок… — Пока, мам! Как только разговор завершился, Алексей запустил телефоном куда-то вглубь своей спальни и громко выругался. Ему, вероятно, уже нужно было привыкнуть к такому раскладу: мать очень любит Вадика и совершенно далека от Леши. Лешу очень сильно любил его папа. Оно и видно, оставил сыну самое ценное наследство — частичку себя, которая никогда не исчезнет. Сегодня определенно не его день. Сначала Лена в Соколовской душе навела шороху, теперь мать. Все это еще так не вовремя. Переданная через собачника записка — последнее, что оставил после себя убийца. Больше совершенно никаких знаков за несколько дней. В ту ночь Сокол чувствовал себя победителем. Ему казалось, что он уже дышит преступнику в затылок, что еще чуть-чуть и схватит того за руку. Но поиск по отпечаткам снова ничего не дал. Вернее, убийца совсем их не оставил. Он учится, и теперь надевает перчатки, когда к чему-то прикасается. Соколов раз за разом перечитывает дневник убийцы, выискивает какой-то шифр, знаки — ни-че-го. Чтиво только все больше и больше погружает его в мысли преступника, постоянно воспроизводя их в голове. Это не проходит без следа. В один из дней следователю показалось, что он понял мотив и, что самое страшное, принял его. Из спальни послышалась мелодия мобильника. Этот день официально проклят. — Марина, — сквозь зубы процедил Алексей. — Привет, Соколов. Помнишь, что в среду будет? — Что будет? — Угадай с трех раз. — Ты мне позвонила, чтобы мозги делать? — завелся Леша. — Ближе к делу давай. — У дочери твоей день рождения, папаша. Подарок выбирай. — Я не приду. — Почему? — У меня будет дежурство, потом поздравлю. — Ну-ну, — хмыкнула женщина. — Лучше поздно, чем никогда. Это в твоем стиле. Головная боль так и не прошла. А от звонка Марины она еще усилилась и уже начинала сводить челюсти, постреливая в шею. Кровь в жилах закипала. Соколов готов был согласиться с чем угодно, кого угодно послать, был готов выставить себя в любом свете, лишь бы сегодняшний выходной день он мог провести в покое. — Да, Марин, — выдохнул мужчина. — Что-то еще? — Ты так окончательно дочку потеряешь. — Я потерял ее ровно в тот момент, когда мы развелись. В носу закололо от подступающих слез. Леша сбросил вызов и закрыл лицо руками. Телу бесконечно хотелось прилечь и снова окунуться в долгий и крепкий сон, но разгоревшаяся внутри ярость точно не даст это осуществить. Сегодня у Лены выходной, а значит можно отвести душу в «Хулиганах» за душевными разговорами с барменом Толей. Бар сегодня полон. Субботние постоянные гости и несколько залетных персонажей из соседних районов, которые могли оказаться в заведении лишь волею случая. Вероятно, они побоялись отморозить конечности в ожидании автобуса при температуре минус 19 градусов по Цельсию. В этом году зима разогналась неожиданно быстро, сбивая с толку метеорологов и коммунальщиков, что не слишком торопились расчищать улицы от метровых сугробов. — Погодка нехилая, ничего не скажешь, — Толян протянул Соколову виски и бросил взгляд на двоих мужиков у входа, что топали у двери в надежде стряхнуть с ботинок налипший снег. Сокол молча кивнул и отпил из стакана. В «Хулиганах» сегодня шумно, что определенно точно не сулило ничего хорошего. Глаза резали новогодние украшения, которые появились в этом году невероятно рано. На дворе тридцатое ноября, но такое ощущение, что уже вот-вот и каникулы. Головная боль, тем временем, усиливалась с каждой минутой то ли от второго осушенного стакана виски, то ли от гула разговоров вокруг. В любом случае, Леша уже пожалел о своей попытке отвлечься в баре, ведь разговор с Толей не клеился. Бармен лишь раздражал своими причмокиваниями при разговоре, протягиванием буквы «э» между каждым словом. — Мне моя тут на днях заявляет, — Толик оперся на барную стойку мокрыми от воды ладонями, — мол, «надоела мне твоя работа, по ночам постоянно пропадаешь, никакой личной жизни», — мужчина вскинул брови. — Ну вообще, думаю, обалдела. Кормить кто ее будет? Турцию подавай каждое лето, сапожки зимние, часики золотые, а работа ей моя не нравится. — Пусть любовника заведет себе, — отрешенно ответил Соколов и попытался отвести внимание от того, как мокрые пальцы собеседника стучали по столешнице в такт музыке. — Ну ты даешь, Лех, — прыснул бармен, — а мне тогда что прикажешь делать? — Любовницу заведи, — поморщился от резко усилившейся боли в виске и до дна осушил виски. — Повтори. — Ну не знаю. Я, вроде, люблю ее, — третий по счету стакан ударился дном о стойку. — Ну раз любишь, тогда ищи компромисс, — вяло ответил Алексей и залпом опустошил стакан, чувствуя горечь в горле, что горело от крепкого напитка. — Еще сотку плесни. — Может стопарнешь пока? — Толь, давай только ты не будешь ебать мне мозги. Бармен молча поставил еще одну порцию вискаря перед посетителем. Последний изначально не преследовал цели накидаться здесь в дрова, но выходит, что пьяное беспамятство было единственным вариантом. Толя продолжил что-то рассказывать, снова на что-то жаловаться, но Сокол его уже не слушал. Прямо в момент того, как он отпил половину четвертого стакана, мужчина почувствовал, как уходит почва у него из-под ног, как он потихоньку начинает снова тонуть в непроходимом болоте. Эти люди, посетители. Они громко смеются, выпивают, танцуют около своих мест, танцуют на импровизированном танцполе, что светился огнями от диско-шара. Люди целуются, фотографируются, обнимают друг друга. Когда-то он тоже был таким. Каждую субботу они с Мариной любили ходить куда-то, где долго-долго болтали, выпивали и танцевали, потом уже дома занимались сексом, а воскресенье всегда проводили в кровати за просмотром телевизора. Потом это стало происходить раз в месяц, потом и вовсе закончилось с рождением ребенка и участившимися Лешиными приступами, которые он больше не мог прятать от жены. Соколов винил во всем своего отца, больше просто некого. Человеку ведь всегда нужно кого-то винить для того, чтобы окончательно не сойти с ума. Если бы не отец, не покончи он собой, отправься на лечение, то и жизнь Соколова точно сложилась бы иначе. Но прямо сейчас, находясь в точке, в которой он оказался, Алексей цокал уже пятым по счету напитком под обеспокоенный взгляд Толи, который уже знал последствия, что могут пойти за подобным алкогольным марафоном. Сокол продолжал рассматривать посетителей одного за одним и все больше погружался в них, переставая видеть в этих людях очарование. Женщина пьяно смеется и похрюкивает; дети носятся по залу (кто вообще приводит в бар детей?); несколько мужиков с пивными животами вытанцовывают под навязчивую песню; двое накачанных парней держатся за руки (это Марьинский бар или чертов гей-клуб на Чистых прудах?). Горло вновь обжигает крепкий напиток, Соколов с силой сжимает челюсти и играет скулами от застилающей глаза подступающей ярости. Пидоры и здесь. Неужели слишком мало мест, где они могут демонстрировать это? И, главное, всем почему-то абсолютно наплевать. Они с Петровым хотя бы соблюдали приличия, прятались за гаражами, уезжали на дачу. Тьфу, какое дерьмо. Соколов сам не понял, кому адресовал последнюю мысль: может самому себе от этих мерзких воспоминаний, может этим качкам цвета неба, может и тому, и другому. В голове образами уже в сотый раз за последние пару недель проносится смазанный Хромовский поцелуй, его растерянный взгляд и робкая попытка признания. Зачем Сене это? Влюбился, блядь, ну конечно. Леша язвительно ухмыльнулся своим собственным мыслям. Он пообещал самому себе еще тогда, когда Виталя в универе игриво подмигнул ему, целуя первокурсницу Катю взасос; затем пообещал еще раз, когда видел самодовольный Петровский взгляд в последний раз — больше никогда. Соколов больше никогда не наступит на эти грабли еще раз, хотя бы по той самой причине, что время для такого уже прошло. Да и вообще, на самом-то деле Алексею было до ужаса страшно от всей этой голубой идеи. Блажь. — Хуяжь, — машинально пробубнил Сокол под нос и отпил очередную порцию вискаря. — Ты что-то сказал? — отозвался Толян. — Забей, — махнул рукой мужчина и вновь уставился на качков. Голубая парочка улыбается друг другу, пьет пиво чуть ли не на брудершафт, гладит друг другу руки и плечи. К горлу подступил ком, на скулах вновь заиграли желваки. Один из мужчин перевел взгляд на Лешу: — Есть какой-то вопрос, мужик? — раздраженно бросил гладковыбритый качок. — Какие у меня к тебе могут быть вопросы? — прыснул Соколов. — Чего пялишься тогда? Перед собой смотри. — Да гляжу, как вы тут охуенно устроились, пацаны, — рассмеялся Алексей. — Вы бы еще потрахались при всех. — За базаром следи, — вступил качок-блондин. — А то что? — продолжал смеяться мужчина. — Сучкой меня своей сделаешь? Люди за столиками, что стояли рядом, притихли и начали еле заметно оборачиваться на пререкания. Бармен занервничал и забрал Лешин стакан. — Угомонись, — тихо сказал он. — Чего они сдались тебе? Соколов не планировал выяснять отношения, разбираться в правоте. Он попытался перевести дух и успокоиться, но не успел. Блондин вразвалочку подошел к Леше, ткнул в плечо: — Какие проблемы у тебя, слышь? — Братан, у меня все просто охуительно, ведь меня-то в очко никто не долбит, — казалось бы, стоило всего лишь банально вовремя закрыть свой рот, но даже этого Соколу не удалось. День сегодня не задался с самого начала, а потому и закончить его потасовкой было за милую душу. Качок схватил Лешу за ворот свитера. Мужчина одним движением оттолкнул того от себя, затем с размаху ударил кулаком куда-то. Вероятнее всего, в челюсть. Он сам не понял, ибо картинка поплыла еще в момент того, как был допит шестой стакан виски. Бритоголовый кач тут же сорвался с места, повалил Соколова на пол, покрывая его тело резкими и точными ударами то по лицу, то куда-то в район живота. Алексей свернулся калачиком и закрыл голову руками, но смеяться так и не прекратил. Это настолько сильно выводило из себя бритоголового, что в какой-то момент он переместил руку на Лешину шею и с силой сдавил. — Разошлись, бля! — охранник заведения Димон, а по совместительству его владелец, попытался оттащить бритого. — А то мусоров щас вызову, пусть они вас резиновыми успокоительными кормят. — Спокойно, — подал голос Сокол, — мусора уже на месте, начальник! — Леха, ну что ты снова устроил, ебаный в рот. Качок отпустил Лешу и в страхе засобирался удалиться из бара. — Ты куда, малыш? — поднялся на локти следак. — Уже закончил?! — Да завали ты, — Димон подал открытую ладонь Соколову и помог подняться. — Доволен? Отдыхать людям мешаешь. — Всем похуй, веришь, нет, — он поднялся с пола и отряхнул свитер от налипшей грязи. Во рту чувствовался металлический привкус крови. Посетители и правда больше не смотрели. После непродолжительного зрелища они продолжили так же разговаривать, как и до этого, смеяться, обниматься, выпивать. В этом баре потасовка совсем не является чем-то особенным. — Лех, сходи проспись. — Ща, еще один вискарик закину и домой, — Леша подал сигнал бармену и облизал кровоточащую губу. — Повтори еще. — Толя сегодня тебе больше не нальет. Иди, — хозяин «Хулиганов» аккуратно подтолкнул посетителя в спину. — Хуевый из тебя хозяин, Димон, — он накинул куртку и направился к выходу. — Ага, как из тебя посетитель. Бывай. Мороз отрезвляет тело, обжигает раны холодом. Они саднят. Страшно представить, как выглядит мужчина сейчас со стороны, если учесть насколько сильно болит его тело. Зато боль в висках успокоилась, это однозначно стоило того. Нужно было всего лишь открыть клетку с внутренними демонами, отправить их на кормежку, чтобы они досыта наелись. Соколов с тяжелым вздохом присел на скамейку у бара и закурил. У убийцы, наверное, также свербит внутри, если он слишком долго оставляет своих демонов некормлеными. Может сегодня такого расписного и пьяного преступник все-таки пожалеет и, дай Бог, отрежет ему голову, чтобы уж точно больше не мучился. И пусть все горит синим пламенем. Леша ведь невероятно устал. Устал бороться с преступниками, с Сеней, с собой, за жизнь. Раз суждено, то уж лучше так, чем как отец: голым, в ванной, со вскрытыми венами. Снег хрустит под ногами Алексея. Он плетется навстречу своей судьбе во двор одного из близлежащих жилых домов. Новых трупов уже давно не находили, но может все-таки повезет. Совсем нет сил, совсем. И дело тут уже не только в том, что Леша до одури пьяный. Просто-напросто сны бесконечным потоком ежедневно уничтожают весь эффект от ночного отдыха. Иногда снится Хромов, чаще работа, а теперь и собственные похороны. Так почему бы все-таки и нет. Сокол набредает на заснеженную скамейку, садится прямо так, теплом тела через джинсы плавя снег. Закуривает и сам не замечает, как проваливается в легкую дрему. Она обволакивает его, нежно укрывая невидимым одеялом, не оставляя шанса с ней бороться. Соколову приходят образы, которые не разобрать. Они яркие, очень теплые и пушистые, словно белоснежные облака на небе во время путешествия «тем-самым-летом». Образы тают в тот момент, когда до ушей начинает доноситься хруст снега под чьими-то ботинками. Алексей может и хотел бы открыть глаза, но теплая нега все еще никак не отпускает. Может, это маньяк? Пусть, он готов. — Леша? — слышится тревожное, будто из сна. — Ты как здесь? — Тебя жду, — совершенно автоматически отвечает Соколов с закрытыми глазами и улыбается. Голос Сени. Снова сон. — Поднимайся давай, — Хромов берет его за руку и тянет к себе. — Сеня, — пьяно протягивает мужчина, все так же улыбается, приоткрыв один глаз (второй уже успел опухнуть от удара). Картинка плывет, все нереальное. Это очередной сон. Или фильм, что он смотрит в воскресенье в кровати вместе с Мариной. — я так скучаю. — Сокол, прошу тебя, — тянет он все настойчивее. — Сколько ты здесь спишь? Так и обморожение получить можно. — Знаешь, я ждал убийцу, а пришел ты, — хрипло смеется он, скатываясь со скамейки на заснеженный тротуар. — Может ты захочешь меня убить? — Ну-ка вставай быстро! А то реально сейчас тебя прямо здесь похороню. Конечности не слушаются, дрема еще больше развезла Сокола, отчего тот продолжает лежать на снегу у скамейки, опираясь голыми ладонями о снег. Отрезвление от мороза оказалось лишь миражом. Арсений потянул Лешино тело вверх, быстро перехватывая его руки и набрасывая их на свои плечи. В следующий раз Соколов очнулся только в тот момент, когда на него, совершенно голого, из лейки лилась ледяная вода. Чувство, будто миллион игл вонзаются в кожу, на долю секунды привело мужчину в чувство. — Блядь, холодно! — заорал Алексей, согнувшись в позе эмбриона. — Пришел в себя? — Что за дела, Хромов? Что, бля, за гестапо? — Ты в курсе, что мог подохнуть на той скамейке? — Сеня выключил воду и бросил приятелю полотенце. — Идиот. — Нахуя такого идиота было спасать? Дал бы подохнуть тогда! — Леша дергался от холода. Тело могло двигаться, но разум все еще был до безобразия пьяным. — Какой же ты ребенок, — цокнул Арсений и вышел из ванной, бросив из коридора. — Вылезай. Собственное отражение испугало. Губа и глаз распухли, на скуле бордовое пятно, обязательно будет синяк. На шее несколько алых потеков. Это, наверное, от руки того бритоголового. Ребра и живот также покраснели. Легко отделался, даже никаких поломанных конечностей. Место незнакомое. Квартира Хромова? Как Леша здесь вообще оказался? Мужчина усмехнулся самому себе. Казалось, встреча с напарником во дворе была сном, но в этот раз оно все точно было правдой. От этого немного покоробило. Мокрые от снега джинсы неприятно холодили кожу, свитер все еще нес на себе крошки с барного пола, а самого мужчину дико морозило. — Кофе есть у тебя? — Сокол добрел до кухни, опираясь рукой о стену. Пьяный мозг все еще медленно соображал и плохо ориентировался в пространстве. — Уже сделал, на столе. Хромов стоял спиной к кухне и смотрел в окно, за которым начался снегопад. Крупные снежинки налипали на стекло и постепенно таяли. Напарник молчал, кусая заусенец на большом пальце. — Курить можно у тебя? — Можно, — вздохнул Сеня. Тусклый свет над столешницей совсем не резал глаза. Он красиво падал на белый паркетный пол, на котором читались еле заметные геометрические узоры. Соколов чиркнул зажигалкой и закурил. От табака уже подташнивало, но отказывать себе в ритуале он не собирался. — Как ты меня нашел? — первым заговорил Леша. — Ты сидел во дворе моего дома, — хмыкнул Сеня. — Сказал, что ждал там меня. Я подумал, ты где-то узнал мой адрес. — Это совершенно случайно вышло. Я просто искал скамейку, чтобы… — Чтобы умереть? — прыснул Хромов и наконец повернулся к напарнику. — Да, — рассмеялся он. — Надеялся, что меня убийца обнаружит и пришьет. — Ты его любимчик, — мужчина щелкнул чайник черного цвета. — Зачем же ему тебя убивать? — Вдруг бы повезло, — тоскливо улыбнулся Соколов. Непонятно, Леше сейчас удивительно спокойно внутри от внушительной дозы выпитого алкоголя или же от компании Хромова? В любом случае, ни тот, ни другой расклад его совершенно не смущал. Арсений скрипнул стулом и присел за стол рядом с курящим приятелем. — Кто тебя так расписал? — Да одни голубки в баре. — Мужика не поделили? — рассмеялся напарник. — Что-то вроде того. Чайник вскипел. Сеня сделал себе чаю, присел обратно за стол, затем достал из Лешиной пачки сигарету и тоже закурил. — Опять своих нет? — Ты знаешь, — на долю секунды коллега замолчал и покрутил в пальцах зажженую сигарету, — я ведь бросил. — Наталье не нравится запах табачного дыма? — Нет, — серьезно ответил он. — Мне не нравится. — Оно и видно, — усмехнулся Леша. И сейчас все почему-то кажется таким правильным. Он тут, курит вместе с Сеней у того в квартире, болтает о всякой ненужной ерунде. Сокол и правда соскучился по этому даже больше, чем думал. — Знаешь, — поджал губы следак, — спасибо тебе. — Не за что, Леша. Приятнее всего в эту минуту было слышать, как Арсений произносит его имя. Алексей ведь только сейчас заметил, что происходит это как-то совсем по-особенному. Будто бы звук капли от дождя, что падает с ветки, вперемешку со звуком шелеста осенней листвы: мягкая «л», еле протяжная «ё», успокаивающая «ш» и сглатываемая «а». — Я скучал по тебе, — совершенно уверенно выдает Соколов. — Знаю, — пожимает плечами Хромов и широко улыбается, — ты мне уже сказал. — Когда это? — Когда я на скамейке тебя обнаружил. Соколов поймал Хромовский взгляд и рассмеялся, тот следом. Вот бы эта ночь вообще никогда не заканчивалась, чтобы как можно дольше протянуть этот момент какого-то невероятного спокойствия, которого так давно не встречал Леша. Сейчас вообще все как-то странно: Соколовские чувства обострены, ловят каждую Сенину эмоцию, каждый шорох. Когда такое было с ним в последний раз? Он, хоть убей, не вспомнит. Может, только когда-то давно «тем-самым-летом». И зачем он сравнил именно с этим. В груди что-то кольнуло. Наверное, разбитое Лешино сердце все еще не отболело, даже за эти чертовы пятнадцать лет. А может быть оно обострилось сейчас лишь по той причине, что внутри те же желания, что и тогда? — О чем задумался? — Об одной очень старой истории, — улыбнулся он в ответ. — Она не очень приятная? — Сеня пустил колечки из дыма, переводя взгляд на коллегу. — В какой-то степени. Просто она странная, будто из другой жизни, будто происходила совсем не со мной. Знаешь, — вздохнул Алексей и опустил взгляд, — так странно осознавать, что история повторяется, когда ты был полностью уверен в том, что этого никогда не произойдет. — Расскажешь? Имеет ли это какой-то смысл прямо сейчас, когда перед ним сидит человек, что смотрит на него с такой нежностью, с такой заботой, что в зобу перехватывает дыхание, а пульс учащается в разы? Леша был уверен, что позже пожалеет о том, что собирается сделать прямо сейчас. И дело не в том, что затея сама по себе дурацкая, а в том, что мужчина вообще всегда обо всем жалел. Такова его природа: всегда думать о том, что где-то в параллельной вселенной, где он сделал другой выбор, все случилось куда лучше, чем произошло здесь. Но несмотря на все сомнения, от которых совершенно точно никогда не избавиться, Соколов за шею притягивает Хромова очень близко к своему лицу. Немного тормозит, задумавшись. — Леш, ты чего? Затем дотрагивается Сениных губ своими. Сначала делает это осторожно, как бы прощупывает почву для понимания своих собственных чувств. А когда убеждается в том, что это именно то, чего ему хочется прямо сейчас, углубляет поцелуй, переплетая свой язык с Хромовским и слыша его тихий стон. Арсений чуть прикусывает Лешину разбитую губу, затем тут же зализывает это место, будто бы извиняясь за неосторожность. Соколов запускает пальцы в русые волосы мужчины, нежно проводит по ним, потом опускает пальцы к ушам и щекам. Алексей отрывается от поцелуя, чтобы чуть отдышаться. — Ты уверен? — хрипит Хромов. — Да. Сеня крепко обнимает напарника и целует его сам. Сначала делает это медленно и развязно, затем начинает усыпать короткими поцелуями все Лешино лицо: заросшие впалые щеки, подбитую скулу, нос и опухший глаз. Дыхание Соколова спирает, пока не сбивается совсем, заставляя сердце биться намного быстрее обычного. Мужчины целуются за обеденным столом кухни около получаса и в момент, когда на часах пробивает два часа ночи, Арсений говорит в поцелуй: — Ко мне сейчас должны прийти. — В два часа ночи? — Да, мы договорились пару дней назад. Прости, — грустно глядит напарник и гладит Соколова по щеке. — Ничего, — с тоской в глазах улыбается Леша. — Мне тоже уже спать пора. Соколов дрожащими руками обувает свои ботинки, накидывает куртку, застегивается под самое горло, натягивает шапку и дергает входную дверь. — Подожди, — Сеня разворачивает коллегу к себе и глубоко целует на прощание. — Веселись, — натягивает улыбку он и выходит в подъезд. На улице похолодало, а может Алексею это только кажется, но мороз щиплет щеки и кончик носа. Как и ожидалось, мужчина жалеет о содеянном. Это провал, пусть даже и очень приятный. И какие гости могут быть у человека в два часа ночи? Пусть и в субботу. В половину третьего он оказывается дома, в пустой квартире. На полу в прихожей все также валяются ключи, которые Лена запустила сегодня днем. День вообще до ужаса странный. Может, это все просто очень длинный сон, когда на самом деле он лежит в гробу под дождем, мать отрешенно смотрит, дочь кричит, Листьев скучает, Сеня смеется, а брат совершает отпевание? Пусть, он готов.