Охота на волков

Коридорный пол отделения жалобно скрипнул под ногами Соколова, что плелся в родной кабинет номер 7, массируя похмельно пульсирующие виски. В коридоре, развалившись на стульях, сидели двое патрульных. Один дремал, сладко посапывая, другой рылся в телефоне и улыбался. Портрет президента в углу накренился, а свет лампы, которая из-за вечного отсутствия солнца горела круглые сутки, резал Лешины глаза. Сегодня он проснулся резко, вскочил с кровати, будто вспомнил что-то важное. Вслед за растворяющимся сновидением, в котором светловолосый юноша с лицом ангела и голубыми глазами, словно небо в самый ясный день, тихо вторил Леше на ухо что-то нечленораздельное, но озаряющее ум следователя, в голове возникла абсолютно странная и необоснованная идея — что, если он все это время, все три недели, читает дневник неверно? Редкую светлую мысль необходимо было усиленно удерживать в голове. Она подвижная, расплывающаяся, словно вчерашний пьяный Соколовский вечер, от которого мужчина окончательно пришел в себя лишь после того, как скинул пуховик в прихожей собственной квартиры и упал на пол в попытке скинуть обувь с ног. Следователь снял черно-синий пуховик, вязаную шапку и щелкнул чайник. Кофе вряд ли сегодня поможет Соколову, но попытаться сфокусировать внимание стоило. Леша с кряхтением присел за стол и дрожащей от похмельного тремора рукой в сотый, а то и тысячный раз открыл уже изрядно помятый дневник. «Она глупа и жестока, однако это не ее вина. Мир сам так решил и возложил ответственность за все на нас двоих. Нам нравилось быть сильными, нести справедливость, чувствовать превосходство. Но каждый день электрический кипятильник с расстановкой отсчитывал не менее пятидесяти ударов, грубо подрезая нам крылья.» Следователь еле успевал выписывать в тетрадь свои мысли. Да, это семейный конфликт, давно понятно. Она — это, возможно, мать: жестокий тиран, избивающий сына. Но их было двое. Сестра? Брат? «Она страдалица. Страдает от своих же грехов, не зная меры, не видя границ. Ее воспитание — первое к чему я пришел, когда наблюдал за происходящим. Кипятильник вновь отсчитывает не менее пятидесяти ударов, но крылья нам больше не обрезает. Теперь это трогает лишь ее.» Воспитание матери кипятильником? По всей видимости, преступник подрос и смог дать жестокой матери отпор. «Никто совершенно точно не сможет запереть меня в этой невидимой клетке. Больше никогда. Даже тот, кто каждый день находит себя валяющимся пьяным у порога в собственной блевоте, а потом цепкими ручищами отбирает мою свободу. Больше никогда.» Соколов вписал в самом углу своей тетради: «он — отец, отчим или брат?». «Ты меня больше не слышишь, ты больше никого не слышишь. Но сегодня мои крылья больше обычного. Они постепенно обрастают перьями, вены на них набухают, а сами они окрашиваются в алый цвет. Может, это от того, что я вижу его в последний раз. Смотрю на это отрешенное выражение лица. Он будто о чем-то задумался и от своего бесконечного потока мыслей ничего вокруг себя не видит.» Соколов хлебнул кофе и поморщился, потирая опухшую от вчерашней потасовки переносицу. Первое убийство? Он больше не говорит «мы». Убийство брата? Но каков был мотив? Может, преступнику не хватало внимания матери, потому он устранил конкурента? «Прежде я обещал себе больше никогда не позволять так обращаться со мной, но почему тогда я такой жалкий перед ними? Почему они так смело ломают меня, топчут ногами, хрустя костями моего самолюбия под своими подошвами? Жажда уже давно мучает меня, но я жалкий. Насколько еще меня хватит? Я умею прощать, если это прощение просить. Но эти люди… Они никогда не извиняются, не прощают. Они просто существуют, отравляя все вокруг одним лишь своим существованием. Наши страшные сны детства в какой-то момент становятся самым реальным из того, что есть в жизни. И ничего больше не остается, кроме как засучить рукава и приняться за дело.» Над убийцей издевались. Вероятно, это был какой-то коллектив и, если учитывать молодой возраст преступника, то это, возможно, одногруппники? Или коллеги по какому-нибудь колбасному цеху, что бросали ехидные взгляды в его сторону и шептались за спиной. Господи, это ведь все как по заветам преподавателей по криминальной психиатрии. «Отделять тесаком голову от туловища было занимательным и волнующим действием. Мой живот скручивало, рвотные позывы сбивали с толку, но здесь важен результат, а он-то как раз и превзошел все мои ожидания. В Бескудниково под подозрение сразу попал местный дурачок Володя. Его арестовали, во время проведения допросов жестоко избивали. Видимо, следователь Роман Алексеевич никак не мог справиться с чувством унижения от того, что в его области обитания ходит преступник, которого поймать ему никогда не удастся. Понять мотив, осознать все чувства, что я вкладываю. Пока Володя отходил от побоев в местном СИЗО, я, тем временем, осознал необходимость смены тактики и района. Роман Алексеевич совсем не тот, кто смог бы рассказать историю.» Дурачок Володя — это Владимир Константинович Тюрин, двадцать пять лет. С рождения страдает аутизмом. В Бескудниковском деле не значился по причине того, что удалить тот позорный инцидент было необходимым. Совершенно случайная находка Хромова две недели назад помогла воссоздать хоть какие-то события. Хромов. Соколов машинально коснулся губ, затем громко выругался. Невероятный стыд окрасил щеки следака в бордовый оттенок, бросило в жар. Было совершенно необходимо забыть о случившемся. Хотя бы на сегодняшний день. «Мытищи не отличаются ни от Бескудниково, ни от Люблино. Совершенно точно успеха никто из них не добьется. Это становится особенно понятным в тот момент, когда каждый из следаков районов начинает теряться. Они растворяются в неизвестности, погрязая все глубже. Ни одна из подсказок не сработала. Идиоты.» Убийца остается здесь лишь по причине того, что Леша пока не опускает руки, воспринимая происходящее расследование, как очередную загадку. Однако, следователь с каждым днем все четче и четче ощущал, что теряется в дебрях, растворяется в этой самой неизвестности. Он сжал челюсти и глубоко вздохнул. Верить в собственные силы в тот момент, когда желудок режет от бесконечных рек алкоголя, смотреть удается лишь в полтора глаза, а голову пронизывает растекающаяся боль, становится почти что испытанием. Значит, был, предположим, брат. Мать давала ему больше конфет и ласки, пока убийца каждый раз платил за свое существование побоями электрическим кипятильником в количестве около пятидесяти раз. Потом ему это надоело, а потому женщина позже и сама попала под удар своего же кнута. Брат начал пить, приползал домой в беспамятстве и избивал младшего, за что маньяк того и пришил. Наверное, потом уехал в другой город учиться или работать. На месте подвергался издевательствам, но почему-то совсем ничего не делал с обидчиками. Хотел начать новую жизнь? Через неизвестное количество времени, оказавшись в Бескудниково, выпил с незнакомцем. Случилась ссора, во время которой преступник уже полностью отпустил себя. Трель мобильного оторвала следователя от раздумий. Сеня. Алексей закусил фалангу указательного пальца и отвел взгляд от разрывающегося телефона в попытке избежать неловкой беседы. Но, с другой стороны, они ведь в любом случае увидятся, а потому и съехать с темы в этот раз точно не удастся. — Слушаю. — Леша, привет! — затараторил напарник. — Ты как? Нормально вчера добрался? Извини, что я вчера так негостеприимно… — Все нормально. Голова немного трещит, а так все нормально, — Сокол качнулся на стуле. — Тебе, наверное, такси нужно было вызвать. Я почему-то даже не подумал. Разволновался вчера, ну и вообще… — Все в порядке, Сень, — в голове всплыло Хромовское лицо, его раскрасневшиеся щеки, тусклый свет кухонного гарнитура, белый пол. Лешу передернуло, как если бы он еле-еле коснулся оголенного провода. — Я сейчас немного занят, давай, может, завтра на работе поговорим? — Что-то срочное? Помочь? — Нет, я это, — Соколов поднялся со стула и подошел к окну, — в отделе я, в общем. — Леш, отлежался бы… — Хромов, — окно запотело из-за резко упавшей за ночь температуры. Палец следака машинально вычерчивал на стекле закорючки, а он сам смотрел куда-то в сторону, — мне кровь из носа нужно что-то придумать с этим кромсателем пьяниц. — Ладно, — на другом конце провода выдохнули. — Тогда до завтра? — Да, давай. Соколов первым положил трубку и стер нарисованные им во время разговора орнаменты. Странное ощущение комом встало в зобу. Оно напоминало волнение вперемешку со смущением и стыдом. Что двигало Лешей вчерашней ночью? Вероятно, его обычная пьяная дерзость. Будь он трезв, то вряд ли бы сделал нечто подобное, правда? Убийца непоследователен в мыслях, его бросает из стороны в сторону. Он хотел прекратить начатое, но в то же время также хотел отплатить всем их же монетой и в какой-то момент увлекся этим так сильно, что превратился в маньяка. Его одержимость справедливостью и наказанием за свершенное была понятна Леше. Он и сам когда-то думал о том, что в какой-то момент сорвется, пойдет на поводу у своих собственных демонов. Может, он именно поэтому и пошел работать в органы, чтобы ежедневно напоминать себе о том, что может с ним случиться, если отпустит поводья и доверится этой несущейся внутри него самого «тройке лошадей». Но погоня за возмездием — одно, а убийства без разбора — совершенно другое. «И кто-то все еще верит, что этот мир можно изменить… Смешно. Его можно только уничтожить несколькими ядерными грибами, а в моем случае: давить этих тараканов ногами и рубить тесаком. Теперь мне поручено проводить чистку. Быть может, я безумец. Быть может, всё это мне снится. Но раз порыв так силён, то это ведь точно не может быть бессмысленным? Ведь если человек еще не сделал чего-то, что могло бы погубить других, то это не значит, что он этого никогда не сделает?..» Следователь вновь откинулся на спинку стула и уставился на подернувшийся мелкими трещинами потолок. Все вернулось туда, откуда началось: убийца преследует некую высшую цель. Сантехник, блядь. Обиды на мать, брата (или все-таки отца?) — первое убийство. Возможно, это бывало и ранее, и если да, то сколько раз? Обиды на коллектив — остальное. Бескудниково, Мытищи, Люблино, Марьино. А сколько органы еще не знают? И сколько убийств еще будет? Дневник полетел на пол, как и остальные материалы по делу. Соколов снова громко выругался и ударил кулаком по столу. Глупо было надеяться на какое-то прозрение. Он больше ничего не может, ни с чем не справляется. Это дело — что-то абсолютно неподъемное для него, и теперь это стало ясно, как день. Никаких выходов, никаких свидетелей. Лишь гребаные записки, словно вокруг одни школьники. Виски запульсировали с новой силой, отчего следак схватился за голову и издал негромкий стон боли. Это расследование определенно точно либо сведет Лешу с ума, либо в могилу. Третьего здесь не дано. Дверь скрипнула и в кабинет вошел Хромов. Он был в строгом черном пальто, на плечах которого медленно-медленно таяли снежинки; на глазах солнцезащитные очки, хотя солнце не выходило из-за туч уже несколько недель. Второй следователь опустился к державшемуся за голову Соколову. — Леша, что с тобой? Снова голова? — Блядь, она у меня скоро треснет, отвечаю, — Сокол продолжал жмуриться. — Дать таблетку? У меня тут была где-то, — он порылся в сумке, достал блистер и дрожащей рукой налил воду в стакан. — Выпей, пожалуйста. — Да пройдет сейчас. Это просто приступ. — Сокол. — Хромов, хули ты здесь вообще забыл? — следователь поднял взгляд на напарника. Последний поставил стакан на стол, рядом положил таблетку и снял пальто. — Помочь приехал. Знал же, что тебе хуево. Соколов почувствовал себя невероятно жалким. Таким маленьким мальчиком, что описался на детском утреннике. Он ревет на весь актовый зал, а воспитательницы носятся вокруг в попытках успокоить. Только Леше уже тридцать шесть, и ни о каких воспитательницах не может идти и речи. Теперь только и остается, что волком смотреть на Сеню, все больше от него закрываясь. Не то, чтобы он не доверял напарнику. Скорее, просто не хотел показаться перед ним слабым, как «тем-самым-летом» перед Петровым. Он обнажил душу, а ему в эту же самую душу вонзили идеально наточенный нож. — Ну чего ты нянчишься со мной, — мужчина закрыл лицо руками, чтобы спрятаться от Сениного взгляда. — Ты знаешь зачем. — Слушай, — все также бубня в ладони, — ты вообще ничем не сможешь мне помочь, правда. Я старый, перештопанный на сто рядов носок, которому давно пора на помойку. — Снова дневник? — Сеня принялся собирать с пола бумаги, затем поднял блокнот и присел на стул, чуть приспуская очки и окунаясь в чтение. Хромов затряс ногой, а Леша вновь отошел к окну. Он ведь думал, что точно справится с делом. Какая разница, сколько следователей не справилось до него, если Леша Соколов, лучший следак района Марьино, в свое время мог сравниться с Пуаро, а его соколиная смекалка давала фору всем. Пришло время больно биться о землю. Алексей полностью растерян. Мысли не складываются в слова, они растворяются почти сразу, как появляются. Наверное, сейчас он не смог бы раскрыть даже самого пустякового дела. Сегодняшняя попытка обнаружить что-то новое в дневнике убийцы, докопаться до сути и перейти уже, наконец, на эту чертову новую ступеньку расследования не увенчалась успехом. Бессилие. Бессилие такого масштаба, при котором люди бросаются с крыш и под поезд в метро. — Сколько раз ты уже прочитал это? — Без понятия, — Сокол пожал плечами. Он смотрел в протертую им область запотевшего окна. На улице носились дети с несколькими небольшими собаками. Они валялись в снегу, играли в мяч и катались с ледяной горки. Вот бы и ему туда, к ним, чтобы оставить дело всей жизни и больше никогда ни о чем не заботиться. А выходит лишь ежедневно напиваться, чтобы почувствовать хотя бы малую толику той легкости и счастья. — Раз сто уже. — Вы с Леонидовым в пятницу были на выезде? — Были. В очередной раз обосрались. Точнее, я обосрался. — В каком смысле? — А в таком, что убийца знал, что мы будем его там ждать. Даже записку передал, — Соколов грустно усмехнулся. — Передаст, бля. — Покажешь? — На столе где-то валяется, поищи. Хромов замолкает на несколько минут, шуршит бумагами. Наверное, пытается найти эту самую записку в завалах Лешиного рабочего стола. Соколов так и не повернулся. Он все продолжал смотреть в окно, с силой сжимая челюсти, чтобы сохранить перед Сеней лицо и перетерпеть боль от мигрени, что постепенно отпускала. — «У тебя уже есть все, что нужно. Просто напряги извилины», — зачитал напарник и прочистил горло. — Леш, ты ведь понимаешь, что это все хуйня, что тебя развели на три копейки? — Почему? — нахмурился Алексей сам себе. — Потому что это наебалово. В этом дневнике нет практически ничего, что бы дало нам сделать хоть один вывод, приближающий к раскрытию дела. — Я знаю это, Хромов, — наконец развернулся Соколов и попытался разглядеть Сенины глаза, скрытые за темными прямоугольными очками. — Но нахера он тогда пишет все эти записки? Пол скрипнул под ногами второго следователя. Он задумчиво потоптался на месте, подбирая слова, и снял очки. — Он подсаживает на игру, оттягивая время и запутывая нас, вот и все. — Хрень какая-то, — прыснул Леша. — А не хрень верить запискам преступника и его сраному дневнику? — Сеня подошел к облокотившемуся на подоконник напарнику. — Я тебя не узнаю. Ты разваливаешься, Леш. — Мы знакомы полтора месяца, Хромов, — усмехнулся Соколов и сложил руки на груди. — Ты не можешь знать, каким я был раньше. — Я помню твой горящий взгляд, когда мы только познакомились, — напарник сел на подоконник и прислонился спиной к стеклу. — Ты меня чуть заживо не сожрал, когда узнал, что Листьев мне передал часть твоих дел. А на месте обнаружения трупов твои глаза горели, ум был острым, словно лезвие бритвы. Но сейчас же ты потухаешь на глазах. Ответить было нечего, Сокол с ним согласен. Он так усиленно хватался за возможности убегать от реальности, укрыться в работе с головой, что проглядел ту точку, когда момент внутреннего разрушения перестал быть обратимым. Теперь все неслось в одну большую черную дыру. — Почему ты не высказал мнения о записках раньше? — Ты бы меня послушал? — прыснул Сеня. — С тех пор, как этот блокнот попал к тебе в руки, у меня не было ни единой возможности высказать свои предположения. — И то верно. Они просидели в тишине еще несколько минут. Леша погрузился в рой собственных мыслей, а Хромов просто сидел рядом и кусал свои губы, исподлобья поглядывая на напарника. — В общем так, Соколов, — спрыгнул с подоконника и улыбнулся, — мы сейчас с тобой во всем этом разберемся. — Каким образом? — поднял взгляд. — Показывай свои наработки. И почему Алексея все еще не понизили до какого-нибудь делопроизводителя? Его внутренний огонь потух, остались лишь еле теплящиеся угольки. А Сеня горел, азарт возбуждал его. И стало вдруг все таким простым и до смешного понятным: преступник играет с Лешей, подбрасывая записки, подарки в виде отрезанных конечностей, оставляя дневник на квартире, когда на самом-то деле это все нужно было обходить стороной и руководствоваться лишь фактами. Преступник знает о планах следаков, знает Лешино ФИО, а это значит, что это либо кто-то из своих, либо же тот, кто когда-то знал Соколова лично. Главное — успеть оформить внутренние проверки в отделении и организовать пересмотр всех личных дел сотрудников, опираясь на факты из дневника и ежегодные проверки у психиатра. И еще обязательно стоило всеми правдами и неправдами вывести на разговор всех следаков, что вели подобные случаи в других районах. Хромов, подумалось Леше, человек-золото, человек-клад. И чем потом нужно будет пожертвовать, чтобы расплатиться за все то хорошее, что принес с собой второй следователь в Соколовскую жизнь? И какая к черту разница, насколько быстро растет Лешино внутреннее безумие, если рядом человек, что заполняет эту самую червоточину настолько бережно и мягко, оставляя за собой возможность лишь расслабиться и получать удовольствие. — Спасибо тебе, — голова больше не болела, а потому следаку удалось улыбнуться при взгляде на напарника, играя лапками морщин у глаз. — Не знаю, что бы я без тебя делал. — Ты все это сделал сам, я лишь немного помог распутать образовавшийся колтун. Хромовские слова били в самое сердце, и это сердце больше не могло держать оборону. Зеленые глаза, гладковыбритые щеки, острый подборок с еле заметной ямкой и губы ниточкой, которые вчера на деле оказались удивительно мягкими. Соколова передернуло от вновь нахлынувшего воспоминания. Курилку за выходные замело снегом. Сугробы были по икры, а каждая снежинка так и норовила влезть в теплые Лешины ботинки. Сигаретный дым смешивался с морозной дымкой и, казалось, от тридцатиградусного минуса застывал облаком прямо в воздухе, не смея двинуться с места. Время пять часов вечера, сумерки. Под звук визжащих от игры в снежки детей по одному начали зажигаться огни в окнах жилых пятиэтажек. Успокоиться не выходило. Руки Сокола дрожали от по кругу вертящихся воспоминаний о вчерашнем: Лена ушла, разговор с матерью, с Мариной, бар, драка, надежда на убийцу, Хромов, холодный душ, пьяный поцелуй. И все заново, снова и снова. — Угостишь? — старший следователь протянул открытую пачку, Сеня взял сигарету и подкурил. — Давай поговорим? — Нравится же тебе вату катать. — Мне нужно понимать, что вчерашнее не было для тебя ошибкой, — Хромов выпустил дым из легких и посмотрел на напарника, еле заметно щуря глаза. — Не было, но я был пьян и… — Ты мне очень нравишься, Леша, — перебил Арсений. — И мне плевать, что последует за этим. — А Наталья тебе тоже нравится? — неожиданно для себя выдал Соколов. Он совершенно точно не ревновал (ведь не было причин, да?), но внутри сидело нечто такое, что гложило, грызло и заставляло Лешино дыхание замирать в ожидании ответа. — Я тебе уже говорил. — А Зверев мне рассказал другое. — О чем ты? — К тебе вчера ночью Наталья приезжала? — Нет, я… — Слушай, Хромов, это все так глупо, — затравленно улыбнулся следак. — Мы же оба прекрасно понимаем, что ничего не выйдет. Я не гей. — Я тоже, — ответил напарник, на что Алексей отреагировал сорвавшимся смешком. — Тогда тем более. Это все только испортит. За десять минут успело полностью стемнеть. Детский смех, доносящийся с площадки, прекратился. Слышался лишь лай собак, негромкий шум машин и тяжелое дыхание Арсения. Он отвернулся в сторону и о чем-то задумался, кусая потрескавшиеся губы. Его волосы танцевали в такт ледяному ветру, а уши покраснели на морозе. — Тебе не похуй? — сказал Хромов спустя пару минут. Леша решил промолчать, чтобы не выдать дрожащим голосом собственное волнение. Так страшно было впустить кого-то в свое сердце, которое он давным-давно закрыл на амбарный замок; было страшно показать собственное мягенькое тельце; но самое главное — было до тремора страшно отпустить контроль над собственными демонами, дать им свободу и вывернуться наизнанку, до ужаса пугая дорогого душе человека, как тогда с Мариной. Перед Соколовым возникло серьезное Сенино лицо. Его глаза блестели, а сам он нервно сглатывал слюну. — Скажи мне в лицо прямо сейчас, что я тебе не нравлюсь. — Хромов, нахуя тебе это все? — нервно прыснул старший следователь. — Ну же, Леша, — мягкая «л», протяжная «ё», успокаивающая «ш», сглатываемая «а». — Блять, — Алексей опустил взгляд и выдохнул, соврав, — ты мне не нравишься. Арсений сначала было отстранился, густо затянулся. Потом выбросил бычок в сугроб и, обхватив щеки Сокола холодными ладонями, притянул к себе для поцелуя. Он резко прижался к губам напарника своими и попытался проникнуть языком в Лешин рот. — Ты ебанутый что ли?! — следак оттолкнул Сеню. — Мы в курилке отдела! Второй бычок приземлился рядом с первым. Снег захрустел под ногами. Это старший следователь направился обратно в отделение, попутно матерясь себе под нос. И вот вроде бы возмущение тошнотой подкатывает к горлу, и руки сжимаются в кулаки, и сердце бьется в припадке, но, хлопнув дверью, Соколов облизывает свои губы и чуть прикусывает их, касаясь замерзшими пальцами. Можно было напрямик уйти домой, побросав все на столе и разобраться со всем этим дерьмом уже завтра, но следак почему-то решил остаться и для своего же успокоения начал дрожащими руками с места на место перекладывать бумаги по расследованию. Дверь в кабинет открывается, затем глухо хлопает, щелчок замка. Сеня не снимает пальто. Он прямо так подходит к Леше со спины и обхватывает руками за талию, упираясь холодным носом в его шею. — Сень, — дыхание сбивается. — Я запер дверь, — шепчет Хромов на ухо. Рука проходится по черному свитеру, опускается ниже, затем забирается под одежду. Соколов дергается от прикосновения и шумно выдыхает, опираясь двумя руками о поверхность рабочего стола. В кабинете практически темно, только настольная лампа теплым светом освещает небольшое пространство. — Что дальше? — хрипит Леша. — А что бы ты хотел? Сказать «ничего» значит снова соврать. И как бы внутри не скребли кошки в надежде, что Сокол остановит это все, что не даст свободу своим демонам, которые постепенно перехватывали управление над его желаниями, сам мужчина ощущал сейчас внутри себя только жгучее возбуждение. Оно загорелось маленьким огнивом сначала где-то в груди, потом разрослось до масштаба необратимого пожара, достигнув области паха. Леша развернулся к Сене лицом, остановился на несколько секунд, как бы спрашивая внутри самого себя разрешения, и следом глубоко поцеловал застывшего в ожидании Хромова. Языки сплелись в едином танце. Поцелуй мокрый, развязный. Такой, какой бывает после долгого ожидания. Сеня прикусывает Лешину губу, тут же зализывая, тот издает шипение и пальцами зарывается во вьющиеся волосы напарника, чуть тянет и прижимает к себе еще ближе. Тело повело, колени подкосились, и Алексей присел на стол, подтягивая Хромова за ворот водолазки. — Бля, ну какой же ты, — еле слышно в поцелуй говорит второй следователь. — Какой? — Я с ума схожу. Дыхание с каждой секундой становилось все тяжелее. Голова кружилась то ли от недостатка воздуха, то ли от запаха Арсения. То был тонкий аромат какого-то парфюма вперемешку с запахом тела. И именно он больше всего дурманил разум. Рука коллеги опустилась на ширинку и аккуратно сжала. Леша что-то промычал в поцелуй, а Сеня, тем временем, заскрипел кожаным ремнем на Соколовских джинсах, прожужжал молнией и просунул руку в его трусы. Мужчина тихо выдал, отрываясь от губ: «Блядь, Сеня», и отклонил голову вверх. Силуэты тенями двигались на том самом покрытом паутинками трещин потолке. Осталось совсем чуть-чуть до того, чтобы Алексей пропал в этой геенне огненной, чтобы гореть там остаток своих дней, а после — вечность. Он знал, что стоит на пороге этой черты, которую зарекался пересекать, но, в принципе-то, гореть — не самое плохое занятие. Особенно когда джинсы вместе с трусами опущены к полу, а по твоему возбужденному члену мягко проходятся тонкие пальцы напарника. Сеня прикасается аккуратно. Очевидно сдерживается, будто бы боится все испортить. Он лишь кольцом из указательного и большого пальца одной руки водит по всей длине, другой трогает Лешин живот, чуть сжимая бока, и рассматривает тяжело дышащего коллегу. — Ты бы только знал, насколько ты сейчас сексуален. Говорит Хромов, затем плюет в свою ладонь и берет в кулак член Соколова. Сначала сжимает его, а после начинает двигать, с каждой секундой ускоряя темп. И с каждым движением новая и новая волна горячей истомы накрывает Лешу. Тот хватает ртом воздух, стараясь не издать и звука, но как только пальцы второй Сениной руки опускаются на мошонку, он закусывает фалангу указательного в попытке подавить скулеж. — …прижали вчера. — из-за двери раздались голоса, напарники замерли. — А он чего? — спросил второй голос. — А я перед ебалом у него ксивой махнул, тот сразу обделался, — заржал первый голос, второй подхватил следом. — Начал мне деньги совать, а я ему, мол «господин хороший, тут не Америка, долларами не откупишься». Прикинь, додик баксы мне пихать давай, — Хромов продолжил двигать рукой, а Сеня закусил губу. — За что его принял-то? — поинтересовался второй во время того, как Лешины ноги затряслись, лязгая пряжкой ремня о металлическую ножку стула. — За закладкой полез, пока я курил у дома. Он в отказ, мол «не мое, я айтишник ахуевший, простите дяденька полиционер», — Арсений накрыл рот следака поцелуем и ускорил движения рукой. — И че, и че? — Да ниче, нашел пятерик рублей, сунул мне и свободен, — прыснул первый голос, а Сокол выдохнул через нос и одной рукой обнял мужчину за шею, не давая отстраниться от губ. Голоса стихли, коридор опустел. Тишину нарушал лишь хлюпающий от выступившей на члене смазки звук и чавкающий от поцелуев. Леша тяжело дышал: вдыхал резкими рывками, а выдыхал практически со стоном, что, видимо, невероятно возбуждало Хромова. После каждого негромкого стона он сильнее прежнего сжимал Соколовский член, доводя этим до исступления и получая в придачу еще один. Зазвонил мобильный, Сокол громко выругался, на звонок не ответил. Он только сильнее прижался к Сене, сотрясаемый дрожью всего тела. Затем еще один звонок и два сообщения. — Не отвечай, — прохрипел Арсений в поцелуй. — Я чувствую, ты уже скоро. И Соколов подчинился Сениным словам, его рукам. Он был больше не в силах держать свое туловище, а потому лег спиной на стол, рукой накрывая ладонь напарника, что двигалась все быстрее. И спустя тридцать секунд, когда Лешу накрыла очередная волна, он закрыл рот ладонью и в последний раз выгнулся и толкнулся в Сенин кулак, со скулежом выпуская струйки спермы на его руки, свои бедра, на стол. — Пиздец, — выдал Сокол и закрыл лицо руками. — Ты такой, как я представлял, — Сеня провел рукой по его бедру и поднялся со стола за салфетками. Он переступил черту. И только одному Богу известно, что из этого выйдет. В любом случае, у Леши сейчас не было на муссирование этой темы ни сил, ни подходящего состояния. В мыслях пустота, а потому — пусть катится все к чертям собачьим. Выебать себе мозги можно и по возвращению в пустую квартиру, и завтра, и ебать их себе всю оставшуюся жизнь. Но только не сейчас. — Держи салфетки. Соколов обессиленно взял протянутую пачку и принялся протирать залитые спермой места. Сейчас самым сложным было снова начать смотреть в глаза Арсению, не вспоминая каждый раз о том, как жадно они целовались и с каким желанием Леша толкался в кулак своего напарника. А потому было принято решение все-таки заглянуть в мобильник. Два пропущенных от Леонидова, два сообщения от него же: «Где тебя носит? Нашли обезглавленный труп без кисти руки. Улица Поречная, 3.» «Все уже на месте, ждем только тебя.» В руках снова раздалась трель. — Да еду я, ебаный в рот, — повысил голос Соколов. — Быстрее, тут свидетель, — отрезал Степан и положил трубку. Хромов стоял у окна и тяжело дышал. Его член все еще упирался в ширинку черных брюк. Видимо, старался привести дыхание в норму, чтобы отогнать от себя возбуждение. — Сеня, — застегивая джинсы и все также смотря в пол, — там труп нашли. Надо ехать. — Поехали, — отозвался коллега, натянув улыбку.