Охота на волков

Десять утра. На удивление, Листьев появился сегодня раньше всех, и сейчас с укором сверлил взглядом Соколова, что сегодняшним морозным утром опоздал от того, что никак не мог поднять голову с подушки. Вернее, мог, конечно, но ему этого совершенно не хотелось. В отделе ждут Хромов, обезглавленный труп Тимофея Лукина и суровый капитан, а это вещи не из приятных. Особенно Хромов, растерянный после произошедшего в кабинете инцидента, после которого тот весь оставшийся вечер стыдливо прятал взгляд и глупо улыбался, когда встречался взглядом с Лешей. — Что вчерашний? — Листьев сложил руки на груди, обращаясь к Соколу. — Ну что, — прочистил горло следователь в попытке вспомнить хотя бы что-то из вчерашнего вечера, что никоим образом не касалось бы напарника, — без головы и без запястья. — Да знаю я, блядь! — капитан стукнул по столу и отошел к окну. — Сегодня уже получил нагоняй от генерала за вас, мудаков. Новое что-нибудь расскажи, Соколов. Новое? Он мог рассказать лишь о том, сколько раз прокручивал в голове момент, когда Сеня целовал его и хрипел в губы: «Я с ума схожу»; или, к примеру, как Леша теперь возненавидел кабинет номер 7, возненавидел звонко лязгнувшую о ножку стула пряжку ремня, возненавидел свое тяжелое дыхание тем вечером, а самое главное — он до дрожи в теле возненавидел себя за то, что хотел повторить. Целовать Сеню, ощущать его холодные руки на своем теле под свитером, чувствовать взгляд. — Ты вообще в себе? — Михалыч появился перед Лешиным лицом и стрельнул взглядом. — Я говорю, новую информацию давайте! — Товарищ капитан, — наконец вступил Хромов и придвинул папку с документами Листьеву, — убийство было совершено около трех недель назад. Почерк тот же, что и у серийника: Тимофей Лукин на момент убийства был пьян. По показаниям свидетельницы, убийца предположительно принес жертву на руках. Свидетельница Баранкова подумала, что кому-то стало плохо, хотела помочь. Когда стала подходить ближе, один из мужчин подорвался и побежал в сторону. То есть убийца понял, что уже на крючке, и… — Конечно понял! Он же вам подарки шлет в виде отрубленных конечностей! — капитан вскинул руки. — Между прочим, это было уже сто лет назад. Что с вами?! Почему дело все еще стоит? Михаил Михайлович прошелся по кабинету, массируя виски, затем вновь остановился у окна, стекла которого покрылись наледью из-за двадцатиградусного мороза. День снова серый. Небо давит своей тяжестью, тянет к самой земле, и подняться, расправив плечи, не представится возможным до самого апреля месяца. — Дело такое, — после минутного молчания продолжил Листьев, — в среду вы едете на Петровку. Больше отмазаться не получится, начальство взялось за это. — мужчина вздохнул и повернулся к следователям. — Молитесь, чтобы дело оставили вам, а не передали следакам из МУРа. Напарники молчали. Соколову было нечего возразить. Он проебался и теперь готов получить абсолютно заслуженный им выговор от вышестоящего начальства. Теперь он, главный следак Марьино, оказывался все дальше и дальше от раскрытия дела: сначала его приступы, дневник, спутавший карты, а теперь и Хромов, что даже сейчас, на летучке у капитана, нервно поджимал губы и еле заметно нервничал, когда случайно сталкивался с Лешей взглядом. — Сенечка, сильно он вас журил? — Наталья хлюпнула чаем и улыбнулась. — Переживем, — улыбнулся он в ответ, — ты-то как? — А я ничего, знаешь. Вчера на маникюр ходила, и там знаешь кого встретила? — Кого? — Актрису, прикинь, — рассмеялась секретарша. — Ну эта, как ее, ну ты ее знаешь… Ну она еще снималась… Дверь в кабинет номер 7 хлопнула, Соколов остался один. Неужели Хромов соврал ему вчера. А если да, то зачем? В этом ведь не было абсолютно никакой выгоды. Только разве что… Бред. Зачем напарнику именно таким образом пытаться сместить старшего следователя с его места, если он прекрасно справляется с этим самостоятельно? Скоро Новый год. Во дворе марьинской пятиэтажки, что еле виднелся сквозь замерзшее окно отделения, уже поставили елку и украсили чем придется: облупленный «дождик», старая мишура и гирлянда из цветных бумажных колец. Второе декабря, самое время. Он совершенно точно будет в этот праздник в полном одиночестве. Больше никаких Лен, братьев, мам и уж тем более дочерей с бывшими женами. Все это осталось там, у того Леши, который думал, что сможет выбраться; что не погрязнет в этом болоте; что все-таки не так страшны демоны, как их малюют. Но сегодня ночью, в полусне почувствовав внутри самого себя присутствие кого-то еще, кроме его самого, он понял, что все. И этот кто-то так уверенно и четко все вторил Соколову без конца: «Твои же демоны тебя сожрали». Что удивительно, это совсем не испугало мужчину. Он лишь понимающе вздохнул и снова прокрутил в голове момент, как Сеня подходит к нему сзади, обнимает и холодными руками касается живота. Вот бы уснуть и больше никогда не проснуться, чтобы не переливать из пустого в порожнее, чтобы демоны не мешали засыпать, чтобы больше не видеть Хромовского вчерашнего взгляда после поцелуя и, тем более, этого стыдливого сегодняшнего, от которого становится еще противнее от самого себя. — Тебе Звягин уже направил материалы по Лукину? — Сокол чуть дернулся от Сениного голоса, нарушившего вакуум кабинета. — Не знаю, посмотри. Он должен был уйти домой. После курилки поскидывать необходимое в барсетку и домой. Нужно было домой. Но вместо этого он разделил ложе в виде своего рабочего стола в компании второго следователя, который так сильно хотел коснуться Леши, что сам испугался произошедшего и теперь, вероятно, жалеет об этом. С другой стороны, так ведь лучше. Соколов совершенно точно не собирался ничего усложнять (куда уж больше). Было и было. Ведь люди так делают, и это совершенно нормально? Алексей щелкнул чайник и оперся на шкаф с документами, машинально бросая взгляд на коллегу. Хромов сегодня в темно-синем пиджаке и белой рубашке с двумя расстегнутыми сверху пуговицами, на глазах большие квадратные очки для зрения, а кудрявые пряди волос спадают на лоб. — Нет, пока не отправил, — напарник поднял взгляд на Лешу и тут же отвел его, прочищая горло. — С другой стороны, нам это не нужно, все и так ясно. Две ложки растворимого, одна — сахара, сесть за стол, открыть материалы по делу. Соколов все-таки пока что старший следователь, а перспектива встречи с начальниками Петровки отрезвляет, больше добавляя мотивации. Ранее судимый Тимофей Лукин, 33 года. Задушен около трех недель назад в состоянии алкогольного опьянения, затем ему сразу отрезали голову. Убийца отнял руку жертвы уже после смерти, отправил в отдел (зачем? посмеяться?). Где голова? Зинаида Савельевна Зыкова, доверенное лицо владельца квартиры преступника, пропала. Снова труп? Или же «миссия» по передаче дневника была выполнена, и убийца больше не нуждается в ее услугах? Никаких ответов, кроме тех, что уже есть: алкоголь, головы, безголовые трупы, записки. Единственное, что особенно радует — преступник в этот раз торопился и действовал неосторожно, а значит мог совершить оплошность. И может еще совершить, ведь голова пока не найдена, следовательно в какой-то момент он ее тоже решит скинуть куда-нибудь, красиво выложив на черный пакет, как это было с другими. Висок простреливает болью. То ли снова приступ мигрени, то ли дает о себе знать субботняя потасовка в баре, от которой все еще синяк под глазом, а на скуле бордовое пятно. Соколов сжимает челюсти, чтобы не выдать ни звука, морщится, закрывает глаза и хватается за виски. В голове сначала вспоминаются аккуратно сложенные на пакетах головы, что были найдены у пруда в Марьинском парке, а следом кабинет в дыму и освещенное уличным фонарем Сенино лицо: «– Зачем отрезает, как думаешь? — Ну ты что, в самом деле. Это ведь как отрезать рыбью голову и отправить на помойку. — Я люблю есть рыбьи головы. — Извращенец, — смеется Хромов.» — Леш, — Арсений нахмурился и присел на корточки у стола напарника в попытке заглянуть тому в лицо. — Чего? — мычит Сокол в ответ. — У тебя кровь, — по-джентльменски шуршит пачкой салфеток в своих руках. — Ты как? — Нормально. Совершенно не хочется открывать глаза, чтобы не встретиться взглядом с глазами темно-зеленого цвета. Совершенно точно не хочется чувствовать себя самым последним из всех грязных мудаков, существующих на сегодняшний день. — Ну-ка, посмотри на меня. — Зачем? — отвечает Соколов. — Проверить, все ли в порядке у тебя со зрением. Леша открывает глаза и встречается с Хромовскими. Теперь взгляд последнего не бегает, он сосредоточенный и хмурый. Старшего следователя будто бы бьет током и все, что было важно до настоящей минуты, растворяется. — Сколько пальцев? — Два. — Хорошо. Возьми салфетку, — напарник достает из пачки и протягивает. — Отвали. Соколова невероятно пугают этот взгляд, а с ним же появляющиеся следом чувства трепета в груди. И тут же за страхом подступает злость. Злость, конечно же, на самого себя, что позволил, что не доглядел, что распустился, что, вот оно, происходит прямо сейчас и уже никуда не деться. — Возьми, Леш. Сейчас на джинсы капнет ведь. — Плевать, — следак отдернул Сенину руку и запрокинул голову. — Я тут оставлю на всякий, — Арсений поднимается с корточек и бросает пачку на стол. Алексей, все также запрокинув голову и завидев те самые паутинки трещин на потолке, неожиданно для самого себя выдает: — Что вчера было? — А что? — чуть помедлив отвечает собеседник. — Да ничего, просто обычная дрочка для любимого напарника, да? Контроль теряется почти мгновенно, это дискредитирует мужчину, выдает все его слабые стороны и заставляет чувствовать себя настолько уязвимым, что можно сравнить лишь с тем, когда он маленьким потерялся на митинском радиорынке. Злость за случайно брошенную фразу накатывает с новой силой, отчего кровь опять брызгает и льется ручьем. — Тебе не понравилось? — Сейчас я спрашиваю, — Леша продолжает, несмотря на кричащий внутренний голос. Он порывается остановить это свое альтер-эго, которое по какой-то причине взяло над ним верх, но бестолку. Следак все-таки достает салфетку из пачки, прикладывает к носу и поднимается со своего места. — Зачем это было? — Я, кажется, уже говорил, — Хромов заметно нервничает. Он перекладывает бумаги с места на место, вновь пряча глаза. — Тогда почему я чувствую себя так, будто меня кинули? — В каком смысле? — И вчера на месте преступления, и сегодня ты от меня лукаешься, как от того, черт бы его побрал, маньяка, — кровь насквозь пропитывает салфетку и пачкает пальцы старшего следователя. Ему уже совершенно точно все равно. Неважно, это альтер-эго, тьма или внутренние демоны: вся эта компашка взяла верх. Впрочем, лучше проиграть битву, чем войну, а потому Соколов поддается и плывет по течению собственного безумия. — Дело не в тебе, понимаешь? — теперь совсем уверенно отвечает Хромов и наконец поднимает взгляд на напарника. — Не понимаю, — прыскает Леша. — Чего ты тогда доебывался до меня все это время? — Ты мне нравишься. Просто сейчас не лучшее время. — Что изменилось за день? — Многое. — Тогда расскажи, раз дело не во мне, — продолжает Алексей, усаживаясь на стул у Хромовского стола. Арсений вздыхает и отворачивается к окну. Молчит минуту, почесывает макушку дрожащими пальцами. Может, в этот самый момент он в голове перебирает несколько тысяч причин, по которым сможет как можно более гуманно съехать с темы; а может банально не понимает, что сказать дальше. Единственное, в чем был уверен старший следователь, все еще держащий салфетку у кровоточащего носа — Сеня совершенно точно не собирался говорить правду. По крайней мере сейчас. И причин для таких домыслов не было, это простая ментовская чуйка, которая еще практически никогда его не подводила. — Не могу, — прочищает горло напарник, выдыхает и разворачивается. — Вернее, не сейчас. Не время. Его глаза снова забегали. Мужчина захрустел пальцами. Что он скрывает? — Сень, — кровь из носа прекратилась. Леша бросил салфетку в пластиковую урну и сложил руки на груди, — это хрень какая-то, честно сказать. Придумал бы что поубедительнее, ты же мент все-таки, — он язвит и скалится. Внутри закипает ярость, которая в один момент выплеснется наружу, и случится это в самое ближайшее время. Потому что она уже встала комом в горле; из-за нее все труднее говорить, дышать, сглатывать слюну. — Леш, я повторяю, объяснить не смогу. Это единственное, что могу сказать тебе сейчас. — Понятно, — смеется Соколов. На душе скребут не кошки, а львы, которые пытаются вырваться из клетки. Они царапают глубоко, оставляя зарубы на Лешиной душе, что уже успела расслабиться и впустить в себя не только тьму, но и этого человека, который сейчас сидит напротив, нервно стуча пальцами по столу. Нельзя сказать, что Алексей на что-то рассчитывал. Да что там, у него не было моральных сил даже на то, чтобы банально проанализировать образовавшуюся ситуацию. Просто ему по какой-то совсем странной причине казалось, что может что и выйдет. Особенно после Петровских слов о том, что Леша Соколов снова, прости Господи, влюбился. Конечно, Виталя не знал сегодняшнего старшего следователя в разрезе любовных дел, но знал его таким пятнадцать лет назад, что еще хуже. И, вроде, ничего и не случилось: мир не рухнул; Лешу никто не бросал (ведь по факту-то ничего и не было). Но те самые львы прямо сейчас своими острыми коготками все-таки открыли дверь клетки, и уже рвались из Соколовской груди ядовитой злобой, накрывая следака «девятым валом». — Да пошел ты нахуй, — выдал Алексей со смешком, окончательно отпуская ту самую стаю львов. — Леша, послушай… — Иди нахуй, Хромов, — он подорвался с места и накинул зимнюю куртку. Казалось, задержись он еще хотя бы на пару секунд, и не останется ни Сени, ни кабинета, ни самого Соколова — взорвется, как часовая бомба. — Сокол! — напарник нагоняет и хватает Лешу за запястье. — Еще раз меня тронешь — от твоего личика фарш останется, — цедит в ответ мужчина, рука коллеги ослабевает и опускается. Неизвестно, какое количество времени Соколов провел в курилке на улице, но начавшийся вдруг снег успел полностью засыпать шапку старшего следователя белым покрывалом. Возвращаться не было никакого желания. Мужчина боялся не сдержаться причинить Хромову боль. Конечно, этого хотелось со страшной силой, но позволить избить Сеню за то, что тот своеобразно его кинул, означало — окончательно проиграть. В курилке появлялся кто угодно: и Листьев, и патрульный Андреев, и участковый Зверев, и даже секретарша Наталья. Выходили все, кроме Хромова. Леше где-то в глубине души хотелось, чтобы сейчас второй следователь вышел в курилку, присел рядом с ним на заснеженную ступеньку, стрельнул сигарету и попросил огонька, чтобы затем сказал, что прогнал «дурочку» в кабинете, и на самом-то деле все в порядке. Но прямо сейчас в курилке вместе с Соколовым находилась только Наталья, которая вышла сюда второй раз за последний час. Может, именно про нее не хотел рассказывать Сеня. Что вот он наконец сделал такой сложный и разрывающий выбор, придя к выводу, что с молодой губастой брюнеткой ему будет гораздо комфортнее, чем с уставшим от жизни тридцатишестилетним заросшим щетиной следаком. Леша усмехнулся под нос мыслям в своей голове, что нескончаемым потоком несли все новые и новые догадки, которые, возможно, даже и не имели ничего общего с реальностью. Что, если вчерашнее в кабинете вообще было сном, и теперь Алексей просто так доебывается до Сени, а тот и понятия не имеет, о чем говорит выживший из ума следователь? Так было бы гораздо легче для всех, чем то, что вышло сейчас: дрочка в кабинете отдела, пьяный поцелуй на Хромовской кухне, признание второго следователя и, самое страшное, абсолютное принятие ситуации Лешей.