Охота на волков

Во снах которую ночь то и дело приходит Хромов, под проточной водой в раковине отделения отмывающий руки от крови. Он делает это очень быстро и тщательно, чтобы никто ненароком не заметил даже одну предательски спрятавшуюся под манжетой рубашки капельку. Затем поворачивается, лучезарно улыбается Соколову и выдает, будто мурлыкая: «Всё будет хорошо, теперь точно всё будет хо-ро-шо!». И Леше будто бы даже в это верится: а действительно, что может пойти не так, если они с напарником за одно, вокруг ни одного свидетеля. Никто ничего никогда не узнает. Только вот гора трупов, сложенных в кабинках туалетной комнаты, точно не сулит ничего хорошего. Однако, старшему следователю спокойно так, как не было никогда до этого. Сеня его обнимает, проводит мокрой от воды ладонью по щеке и вновь также протяжно заверяет: «Всё будет хорошо, верь мне». И он будто бы кивает в ответ, устно соглашается. Сердце каждый день усиливает приступы аритмии, а невидимые тиски все чаще сжимают Соколовскую голову. На этот раз приступ начался сегодня в десять часов утра во время того, как старший следователь мыл руки после туалета. Сначала сердце на одну тысячную секунды останавливает свое биение, дыхание в момент перекрывает, бросает в жар. Потом сердце вновь начинает биться, но уже с такой силой, что пульс ощущается глазными яблоками. Здесь слишком душно, нечем дышать, помещение темное, стены давят, но ноги ватные, а потому выйти из туалетной комнаты не удается. Алексей хватается за простреленные болью виски, издавая стон, и, оперевшись спиной о кафельную стену, скатывается на пол. Сознание пятнами выдает картинки минувшей в пустоту недели: Хромов все время где-то пропадает; следователь Корнеев кричит в гостевой комнате; алкоголь обжигает горло; Сеня пытается отмыть кровь с рук; Соколов вновь и вновь заливает в себя виски, коньяк, водку (что попадется под руку), каждый раз не помня как добрался до дома. Алексей больше не тревожится и не пытается запретить своей темной стороне, тьме или этим своим сраным внутренним демонам быть собой. Наверное, самое важное — примириться с темной стороной своей души и понять, что ничегошеньки изменить уже нельзя; что либо так, либо совсем никак. Что же все-таки хотел донести следователь Корнеев, когда сказал, что узнал его? Это было неделю назад. Вечером четвертого декабря в восемнадцать часов восемь минут они встретились в первый и, вероятно, последний раз. Уставшие глаза Корнеева тогда бегали, пальцы стучали по деревянному столу гостевой комнаты психиатрической больницы. Соколов прочистил горло. Люблинский следак до боли в сердце напоминал Леше отца за пару недель до смерти: тот выглядел так же болезненно, точно так же тряс ногой и старался скрыть гримасу внутренних страданий, прикрываясь натянутой улыбкой. — Георгий Иванович, — на выдохе начал Сокол, — год назад вы работали над делом убийцы, жертв которого находили обезглавленными. Помните? — Корнеев молча кивнул и сложил руки на груди. — Расскажите, пожалуйста, что стало с этим делом? Почему его закрыли? Мужчина не торопился отвечать. Он пустым взглядом рассматривал дырку в линолеуме, долго молчал и думал о чем-то своем, чем совершенно точно не собирался делиться со следаком. — Товарищ майор, это очень важно. Вы, наверное, слышали, что он теперь орудует в Марьино? — ответа также не последовало. — Так вот, нам очень нужна ваша помощь. — Мне не дают смотреть телевизор, — еле слышно отозвался майор. — Простите? — Я ничего не знаю! Мне не дают смотреть телевизор! — он закричал, так и не подняв взгляда с пола. Соколова напугала реакция бывшего следователя, но лишь по причине того, что в голове сработали триггеры детства: папа кричит, усевшись на полу в спальне, плачет, угрожает уйти из жизни, прикладывая ножницы к рукам. Какая ирония. — Пожалуйста, расскажите мне все, что знаете об этом деле, — снова начал Алексей, сглатывая слюну и вновь прочищая горло. — Нам была бы полезна любая инф… — Наверное, — начал Корнеев, — когда-то это был хороший мальчик с отличным будущим. Но теперь… — помедлил он, — это не человек. — Что вы имеете ввиду? — Его глаза. Они пустые, безжизненные, полные злобы и азарта. Если раньше мы могли его пожалеть, ведь все-таки человек тяжелой судьбы, то сейчас от того парня ничего не осталось. — Вы читали его дневник? Как вы его нашли? — Теперь это только оболочка того мальчика, за которой скрывается нечто, совершенно лишенное возможности чувствовать. Стул скрипнул. Алексей поднялся с места и вздохнул, собираясь с мыслями. — Вы помните, как он выглядел? Опишите его, пожалуйста. Это очень поможет нам. Корнеев тогда долго подбирал слова, около двух минут молчал, слыша только то, как от нетерпения постукивает ботинком о линолеумный пол старший следователь, а затем поднял глаза и выдал: — Это ведь ты, — нахмурился Георгий Иванович. — Зачем пришел? Тебе мало? — Извините, я не понимаю вас, — Соколов вернулся на место и нагнулся к собеседнику. — Я тебя узнал, — болезненно рассмеялся тот, потом вздохнул и простонал на выдохе. — Ну чего тебе снова от меня нужно? Ты хочешь, чтобы я на тот свет отправился, да? — глаза бывшего следователя покраснели, а сам он сглотнул. — Хочешь-хочешь. А ты думаешь, я не пробовал, да? Думаешь, мне нравится сидеть здесь?! Он с силой ударил кулаком по столу, поднялся с места; Алексей поднялся следом и подошел к собеседнику в попытке успокоить. — Мне хочется, — вытер слезу Корнеев, пока старший следователь держал того за плечи, — знаешь, мне так хочется уйти. Уйти отсюда, из этой жизни, которая мне больше не принадлежит. Она ведь теперь твоя, ты же сам это знаешь. Затем тело собеседника дернулось из рук Соколова. Георгий Иванович потупил опущенный на стол взгляд и улыбнулся. — А знаешь, — продолжил он, — сейчас я точно смогу это сделать. Одним шагом преодолев расстояние до стола, бывший следователь схватил связку ключей, непредусмотрительно оставленную Лешей, и зажался в углу, заточенным краем одного из ключей пытаясь проткнуть вены на своей руке. — Корнеев, не надо, — всполошился Алексей, ощущая дежавю и с силой преодолевая детское оцепенение от происходящего, и кинулся к пациенту. — Сестра, он сейчас тут вскроется! — Не трогай меня, сука! Мне следовало тебя убить еще в первую встречу, но теперь уже слишком поздно! — острым концом Георгий Ефимович, седовласый майор Люблинского отделения, проткнул себе кожу на запястье. Закончить начатое ему не позволили двое медбратьев: один скрутил пациента, другой всадил ему пятимиллилитровый шприц анксиолитика, от чего тот тут же обмяк. — Вы простите, — начала медсестра, — это побочка препаратов. Они вызывают галлюцинации и вспышки гнева. — Зачем вы даете ему то, что не помогает, а, напротив, усиливает эффект? — Соколов поднял с пола ключи с каплей крови на кончике одного из них. — Это вопросы ко врачу, не я назначаю лечение, — женщина безразлично пожала плечами. — Вам, наверное, лучше уйти. Сегодня все равно никакого диалога с ним не получится. Его сейчас отведут в карцер и дадут снотворное. — Часто у него такое? — Честно говоря, не припомню подобного ранее. Возможно, врач увеличил дозу, — она посмотрела на часы. — Мне пора. Сейчас вечерний прием лекарств. Неужели, думалось всю эту неделю Алексею, он действительно думал покончить с собой, перерезав вены ключом? Думал ли Корнеев вообще о чем-либо в тот момент или же просто понадеялся на удачу? И как убийца связан с Соколовым в принципе? Что такого увидел бывший следователь в его глазах? Леонидов посоветовал посмотреть на это между строк: Корнеев точно видел преступника. Он — живой свидетель, а значит, если когда-нибудь придет в норму, то сможет его описать. Верилось в просветление разума бывшего следователя с трудом. Особенно если брать во внимание то, что сейчас он ближайшие недели полторы с большой вероятностью проваляется в карцере. А Хромов… Он тогда многозначительно пожал плечами и выдал: «Поехавший значит, очень жаль». И как бы не просил напарника о совете, в ответ Соколов получал лишь не заинтересованную реакцию и холодную обратную связь. Старшего следователя это все сильнее гложило, побуждая к подозрительности и порождая в голове новые и новые вопросы: куда же все-таки отлучается Арсений Хромов, чем он занят вечерами и кто к нему приходил тогда, в два часа ночи субботы? Алексей, гонимый то ли своей паранойей, то ли долгожданным проблеском здравого смысла, теперь был практически уверен в причастности напарника к делу. В Лешиной голове все складывалось исключительно идеально. Первый труп был найден аккурат к прибытию Хромова в отделение; напарник постоянно отлучается; вечерами почти не выходит на связь; хорошо осведомлен о психологии преступника и мотивах его действий. Если быть честным, Леша ведь практически ничего не знает о Сене, кроме того, что тот родом из Звенигорода, что дружен с матерью, что недавно переехал в Марьино, что живет один и что некогда был заинтересован в Соколовской персоне так же, как в ней заинтересован убийца. От этих мыслей в груди Алексея с каждым днем образовывался все больший ком, сотканный из обиды и недоверия. Нет, ему совершенно точно не хотелось создавать с напарником, прости Господи, пару, но подсознательное желание счастья было сложно обмануть, а потому ком нарастал в геометрической прогрессии. И еще все эти сны, не перестающие мучить Соколова… Ощущение, будто пленку видеокассеты зажевало, и теперь на экране постоянно крутится один и тот же сюжет, превращая все в навязчивую идею. Как выяснилось методом тыка, ни один алкоголь не сможет распутать эту пленку; прекратить настолько реальные сны. Он их всего лишь усиливает, перенося внутрь этих самых снов не только эмоционально, но и будто бы даже физически: Алексею кажется, что каждую ночь во время сна к его лицу действительно кто-то прикасается мокрой ладонью, целует искусанными губами и протягивает шепотом: «хо-ро-шо». — Эй, Сокол, ты как? — в туалет вошел Зверев и опустил взгляд на содрогающееся от боли в висках тело. — Перебрал вчера? — заржал участковый. — Ну да, типа того, — закряхтел Леша, обнаруживая на рукаве след от крови, что вновь брызнула из носа. Вот бы сейчас оторвался какой-нибудь жизненно важный тромб и чтобы все, кранты окончательно и бесповоротно. Но коллега протягивает сверток из туалетной бумаги, а затем подает руку, Леша берется за нее и поднимается. — Ты это, — откашлялся Никита и включил воду в рукомойнике, — смотри не переусердствуй. Тебе оно надо, жизнь свою класть на работу за три копейки? — Да это из-за погоды, — махнул рукой следак. — Ну, кстати, вполне возможно. Рекордные морозы для столичного декабря. Слышал сегодня по радио, что такого не было сто лет, — собеседник намотал туалетную бумагу и протер руки. — Глобальное потепление, как же. Тут впору сообщать о глобальном похолодании. Зверев рассмеялся сам себе и вышел из туалетной комнаты. Сколько Соколов здесь пролежал? Время одиннадцать часов четырнадцать минут. Какое количество людей его успело увидеть в таком состоянии? Почему никто ничего не сказал? Хотя, какая разница, если Сокол уже бесповоротно опустил руки и решил теперь действовать по наитию, без постоянного напряжения и тотального внутреннего контроля? Кому какое дело до него, вечно пьяного, измученного демонами, внутренней борьбой и работой посредственного следака? Дела совершенно точно никакого. Спустя сорок минут бутылка коньяка стоит на рабочем столе, Леша дремлет с закинутыми на этот самый стол ногами. — Не боишься получить нагоняй от Михалыча? — Хромов вошел в кабинет, уставившись в папку с бумагами, и сел за стол. — Терять нечего, — пробубнил старший следователь. — Думаешь? — напарник смотрел в экран компьютера, но был при этом будто бы не здесь, будто бы не в Марьино, не в этом кабинете, не в себе в принципе. — Сегодня двенадцатое число, — следак потянулся за бутылкой, — очень сомневаюсь, что за две недели дело раскроется, — он чавкнул крепким напитком, поморщился и вновь облокотился на спинку стула. — Дело твое. Арсений Хромов стал до ужаса холодным, каким его не видел Леша ни в первый день в отделении, ни даже тогда, когда они некоторое время вообще не разговаривали. Тогда на Сенином лице было хотя бы что-то: обида, раздражение. Сейчас ничего, индифферентность, одним словом. Теперь зеленого цвета глаза больше походили на болотные, а гладковыбритые щеки, острый подборок с еле заметной ямкой и губы ниточкой не только заставляли Лешино дыхание замирать, но и наводили некоторую тревогу. И пусть Соколова потом обвинят в безумии, покрутят пальцем у виска, изобьют или закроют в психушке, как того самого Корнеева, но теперь он окончательно определился с тем, что ему стоит и сегодня, и завтра, и каждый день следить за напарником до того момента, пока убийца не будет обнаружен. — Сень? — Чего? — напарник не поднял взгляд. — Что делаешь сегодня после работы? — Дома буду отдыхать. — Понятно, — посмотрим, подумалось Соколу.