Охота на волков

На третьем этаже во втором окне справа от подъездных стекол горит свет. На часах одиннадцать вечера субботы. Соколов уже несколько дней наблюдает за Хромовской жизнью, между тем теряя собственную. Лена, кажется, звонила позавчера, просила о встрече. Мужчина ей ответил что-то невнятное, так до конца сам и не запомнил что именно, но, тем не менее, они договорились встретиться за чашкой кофе в кофейне у метро. Алексей делал это уже как-то по наитию: поссориться с Леной, помириться, встретиться, поехать к нему, заняться сексом пару раз и так по накатанной. Он ведь давно ничего к ней не чувствовал. А чувствовал ли вообще когда-то? Быть может, это все было лишь заменой чего-то настоящего, чего так хотелось Соколовскому сердцу? Сигаретный дым в салоне прогретой машины резал глаза. Сколько он уже караулит у Сениного дома? Часа два, а может все четыре. И эти несколько дней никаких странных выходок, кроме тех, что коллеге постоянно куда-то нужно уехать посреди рабочего дня. Быть может, думалось Леше, он ездит проведать какого-нибудь своего заложника? Заварить пару Дошираков и привезти пятилитровку воды. Но каждый раз, когда старший следователь собирался выехать следом за объектом своего наблюдения, в коридоре его ловил Листьев, поручая несколько муторных задач, которые он до ужаса терпеть не мог. Вообще жизнь Хромова кажется до банального простецкой: дом, работа, дневные отлучки, дом. И подозревать-то его не в чем, зацепиться не за что. Гложило невероятное количество тайны, словно туман ранним октябрьским утром, который сам Арсений на себя и навел. Сокол ведь практически ничего о нем не знал, а это как раз и подогревало Лешину внутреннюю паранойю, что уже, казалось, окончательно встала на место того беззаботного парня, коим он был всего пару-тройку лет назад. О Сене было известно, что вот есть у него мать в Звенигороде, парочка каких-то мажорных друзей и подруг. Об остальном — тишина. Он всегда делился с Лешей только своими мыслями, мечтами, желаниями, но почему-то никогда подробно не рассказывал ничего конкретного. Виски привычно прострелило. Ибупрофен грел карман. Пару таблеток запить остывшим кофе из автомата заправки, подождать два десятка минут и все пройдет, будто и не было. Настораживало только то, что вскоре таблетки помогать перестанут, как это было у отца. Вот если думать честно, без обиняков, то почему именно Хромов вызвал больше всего подозрений? Количество навеянного тумана — это раз; совпадение начала преступлений с прибытием Сени в Марьино — два; три — именно напарник убедил старшего следователя в том, что информация в дневнике ничего не значит; и, наконец, четыре — резкая перемена в их отношениях. Это действительно сбивало с толку: сначала тебя добиваются через «не хочу», затем посылают на все четыре известные и практически перестают разговаривать. И ладно если бы здесь произошло что-то непредвиденное (Сокол обязательно обратил бы на это внимание), но нет — все случилось просто так, без видимых причин. Это совсем не было чем-то вроде обиды, точно нет. Разве что чуть-чуть, но ведь на первом месте стоит расследование, сроки которого были оговорены Щукиным более, чем понятно. Еще эти постоянные сны: Хромов протирает тесак от крови, заботливо складывает тот самый пакет с надписью «Спасибо за покупку!» в морозилку, оборачивается к Соколову и улыбается широко, как улыбаются маленькие дети деньрожденному шоколадному торту. Это все ведь не может быть просто так. Следователь раньше никогда не верил в значение снов, в эзотерику и прочую шелуху, но сейчас, когда зацепок осталось меньше, чем это было с самого начала — приходится верить во все, что придется. Цепляешься за любую мысль, будто бы за тонкую ветку лианы в надежде с ее помощью выбраться из пропасти. Это ведь не может быть уже ставшим привычным Лешиным безумием? Выбраться из пропасти казалось маловероятным. Алексей медленно, но верно готовился к отстранению от работы, но теперь это делал чуть иначе, чем ранее: помимо постоянно присутствующей в его жизни выпивки, теперь он вечерами прокрастинировал у Сениного подъезда, для самого себя назвав это «наблюдательная оперативная работа». Что именно он пытался выяснить таким способом не знал и сам Сокол. Просто жил по наитию, как и всегда. Ждал, куда же выведет его эта кривая, называемая жизнью. Вся история, связанная с тем-самым-рандеву в их кабинете, теперь казалась Соколову всего лишь отвлекающим маневром, от чего сгусток обиды в его груди с каждым днем становился все плотнее. Леша ни о чем не жалел, но где-то в глубине души так хотелось чего-то такого… настоящего, что ли. Эта будто искусственная реальность, которой окружил себя Сокол, разъедала его изнутри и шипела, как шипит кислота, что попадает на органику. И на самом-то деле это все отзывалось болью и отсутствием возможности сделать наконец-то тот самый глубокий вдох полной грудью. — Да и вообще, — одернул мужчина сам себя, — какая теперь во всем этом разница? Он шумно вздохнул в унисон завыванию джазового певца по радио и уткнулся лбом на руль. Нестерпимо хотелось жить, но что-то неведомое связывало руки, мешало расправить крылья. Внутренняя тьма то и дело будто бы розгами била его по самой горбушке, чтобы Леша ненароком не разогнулся и не встал в полный рост. Только одному богу и, вероятно, мертвому Соколовскому отцу известно то, как сосуществовать со все сильнее прорывающейся тьмой. Сейчас, уже в этот воскресный вечер, Лена громко стучала ложкой о стенки кофейной чашки, и глубоким взглядом пыталась поймать Лешин. Последний же не поддавался. Он лишь про себя размышлял о том, насколько сильно устал находиться там, где вообще не должен быть. — Я действительно рада тебя видеть, — облизав ложку, заговорила женщина. — Ты прости меня, что я тогда вот так вспылила. Просто ты мне очень дорог, и я не хочу тебя терять. Сегодня ночью ему снова приснился Хромов. На этот раз не было ни крови, ни трупов. Напарник лишь сидел у себя в кухне, тупил взгляд в тот белый паркетный пол и чуть ежился. Соколов дергал его за плечи, громко звал по имени, но тот не откликался. Только спустя некоторое время Сеня поднял на Лешу полный слез взгляд и крепко-крепко обнял, утыкаясь мокрым носом в шею. Затем выдал лишь: «Знаешь, одной части меня больше нет» и больше не вымолвил ни слова. — Мне кажется, нам нужно продумать наше дальнейшее будущее, внести ясность. — Лена маякнула официанту и заказала вторую чашку кофе. — Мы могли бы официально съехаться, — улыбнулась она, накрывая ладонью ладонь Леши. — Это бы вывело наши отношения на новый уровень, как считаешь? И после сна Сокол будто бы усомнился в своей же теории, но принимать решение о прекращении слежки за Хромовым не спешил. Он не верил в свое собственное «шестое чувство» точно также, как теперь уже переставал верить любым своим мыслям и догадкам. Что, если вообще все его теории, касающиеся расследования, ничто иное, как обыкновенная паранойя? — Ты меня слушаешь? — женщина сжала руку Соколова. — В облаках витаешь что ли? Сокол не слышал ни слова, хоть и сидел на расстоянии полуметра. Он смотрел куда-то в одну абстрактную точку, еле заметно щурился, играя морщинками у глаз, и был не здесь. Не в этом кафе, не с Леной, нигде в принципе. Чувство сна с открытыми глазами. Только вместо обычно не ощущаемого бессознательного теперь полностью будто бы даже осязаемые картинки перед глазами от этих рассуждений и снов. Все это настолько яркое, что существующая в последнее время реальность напротив казалась выдумкой. — Леш, так не пойдет. Ты можешь мне хоть что-то ответить? Чувство касания мокрого носа на своей шее все еще оставалось с Лешей и отзывалось в теле чем-то будто бы незавершенным. Как если бы прямо сейчас Сеня стоял перед напарником, тот бы что-нибудь обязательно предпринял. И выбора было два: поднять Хромовскую голову со своего плеча и коснуться его губ своими или же растрясти за плечи, попытаться разговорить в попытке выяснить, что же все-таки гложет Арсения Хромова. Как все знают, два варианта — это не выбор, а лишь компромисс. Потому Соколов так и не договорился с самим с собой о принятом решении. — Извини, конечно, — Лена цокнула напитком и поджала губы, — правда все понимаю. Но не нужно думать, что я всегда буду у тебя под рукой. И если ты прямо сейчас не скажешь мне что-нибудь и не примешь решение, то мы больше не увидимся. Она сказала это абсолютно спокойно, без истерики и так уверенно, будто готовилась к этому заранее. Или может она просто выросла и поняла, что все эти отношения нужны были им обоим для заполнения внутренней пустоты. — Есть один мужчина, — она опустила взгляд, — у нас с ним ничего не было, но он ухаживает за мной и я подумываю ответить ему взаимностью. — Это было бы хорошей идеей, — наконец отозвался Соколов. — То есть ты так считаешь, да? — У нас вряд ли с тобой что-то получится. — Ну конечно, — рассмеялась она. — И когда ты собирался мне сказать об этом твоем умозаключении? — Сейчас и собирался, — Леша подпер голову рукой и вздохнул, сжимая челюсти. — Знаешь, ты невыносимый человек, — ответила Лена вновь со всей серьезностью. — Я потратила на тебя так много времени и ничего не получила взамен. Ты паразит, — женщина встала из-за шатающегося кофейного столика, — только умеешь что гадить и высасывать все соки. Поэтому, уж будь добр, заплати за мой кофе в последний раз, а за вещами я кого-нибудь пришлю. После возвращения в пустую квартиру Соколов не почувствовал ни облегчения, ни разочарования. Он лишь чуть удивился про себя, что в этот раз все идет не так, как обычно. А это могло значить, что теперь все постепенно начнет складываться как-то иначе. Вернее, сам Леша на это очень сильно надеялся. — Это ведь ты, я узнал тебя! — Сеня поднимает встревоженный взгляд. — Я так боюсь растерять себя полностью. — Расскажи мне, что с тобой происходит. — Я тебя узнал. — Хромов, расскажи, — повышает голос Алексей, на что Хромов в ответ лишь протягивает к нему руку. — Пожалуйста, будь ближе, — протянутой рукой касается небритых Алексеевских щек. Он пытается забраться под ворот рубашки. Леша чуть отстраняется, делая шаг назад, потом еще один, но Сенина рука удлиняется, пока совсем не растягивается и не обвивает шею. — Хочу, чтобы ты был ближе, — вторит тот и сжимает кольцо на шее Соколова. — Сеня! — Это ведь ты. Побудь со мной рядом. Старший следователь кашляет, задыхается, старается вырваться, но Хромов лишь затягивает удавку. Алексей вскакивает до будильника, хватается за шею и заливается кашлем. Шесть часов утра сорок семь минут понедельника. Сколько еще это будет продолжаться? Сны с каждым разом становятся все реальнее яви. Существует ли вероятность того, что в какой-то момент Сокол окончательно потеряет связь с реальностью? Может именно так чувствовал себя его отец, каждый раз переживая приступы. Сигарета тлеет в пепельнице, пуская свой дым в потолок ванной комнаты. Первая утренняя затяжка дает по голове, будто бы прибивая к земле и чуть оглушая, на долю секунды погружая в состояние легкого опьянения. Затем это чувство сменяется резким приступом боли в пустом желудке и очередным прострелом в висках. Но Соколов уже будто бы успел сродниться с этими приступами, а потому сейчас, оперевшись на рукомойник и фоном ощущая стреляющую головную боль, безучастно смотрел на свое отражение. Как же хочется понять, ощутить или, быть может, найти хотя бы один ответ на любой из вопросов, возникших в голове еще в день первого убийства. И именно поэтому прямо сейчас он заглядывал самому себе в карие глаза: радужки в порядке, зрачки обычные, на левом глазу лопнул сосуд. Все, вроде, как всегда, но в голове снова и снова проигрывается эта заезженная пластинка следователя Корнеева голосом Сени Хромова: «Это ведь ты, я узнал тебя!». Узнал, как же… Даже если бы Корнеев посмотрел в свое собственное отражение, то там определенно тоже увидел бы убийцу. Алексей прекрасно понимал, что даже на малую толику всерьез задумываться о словах Люблинского следака не имеет никакого смысла, но сил на то, чтобы прекратить это самое бессмысленное самокопание у него также не было. Алексей стряхнул пепел, затянулся и вновь уставился на себя. Что он ожидает там увидеть? Каким образом к нему в голову придет хоть что-то, стой следак целыми днями у зеркала и рассматривай свое отражение? Это все было до банального ясным. Непонятным оставалось лишь то, связан ли каким-либо образом Хромов с убийствами и сколько жертв еще планируется? — Доброе утро, товарищи следователи, — Листьев заглянул в кабинет номер 7. — Не сказал бы, Михалыч, — зевая отозвался Соколов. — Старший лейтенант, я совершенно не удивлен твоему настроению. Арсений, как дела? — Все как всегда, спасибо, — улыбнулся тот. — Ну славно, а расследование как? — Михалыч опустил взгляд на старшего следователя. — В разработке, как всегда, капитан. — Ты не остри, остряк. Что нового скажете? — Товарищ капитан, — вступил Хромов, — у меня есть пара мыслей, но нужно еще проработать. — Буду ждать, граждане хорошие. — Листьев развернулся на выход и, оборачиваясь через плечо, спросил, — Леонидова давно видели? На связь не выходит. — Последний раз в пятницу. — Леш, если увидишь, передай, чтобы ко мне зашел. С уходом Михалыча кабинет будто опустел. Слышался лишь коридорный гул и звонкое клацанье Сениной клавиатуры. Хромовское молчание казалось Соколу неподъемной ношей и давило словно асфальтовый каток. — Что у тебя за мысли по делу? — нервно спросил Леша с картинной заинтересованностью бумагами на своем столе. — Они не оформлены во внятную теорию, поэтому пока что нет смысла обсуждать, — сухо отозвался напарник. — Ты в курсе, что мы все еще работаем вместе? — он подошел, щелкнул чайник и обернулся ко второму следователю со сложенными на груди руками. — Леш, — вздохнул тот, но взгляд с монитора не поднял, — у меня дел невпроворот. Нет, Алексей и не думал ничего такого. На данный момент хотелось лишь обыкновенного коллежного общения с перебрасыванием хотя бы сухими фактами. Но то, как именно напарник произносит Соколовское имя, заставляет чуть вздрагивать от неожиданного перехватывания дыхания и покалывания где-то в районе грудной клетки. — Ты можешь сказать, что происходит? — чуть помедлив, чтобы успеть запрятать это неожиданное чувство, спросил он. — А что происходит? — Действительно не понимаешь? — в этот момент Соколов пытался понять, в каком именно контексте задал вопрос: по работе или по их, черт бы побрал, отношениям? Но на этот вопрос он не смог ответить даже самому себе. — Что именно, Леша? Объясни, пожалуйста, нормально. Сейчас Арсений все-таки поднял на напарника взгляд. Взгляд тот полный усталости, потухший, глаза красные. Как в Соколовском сне. — Забей. Он махнул рукой и вышел в курилку. На улице под минус тридцать. Где-то в области, кажется в городе Чехов, перемерзли трубы и отключилось отопление. А здесь, в Марьино, мороз обжигает почище горячего кофе с добавлением нескольких капель коньяка. Алексей отпил из кружки и затянулся сигаретой. С Сеней все-таки что-то происходит. И пусть это выглядит как какая-то паранойя, как суеверие бабок на скамейках старых хрущевок, но почему-то Сокол готов был поверить в свой сон. После обеда Хромов снова уехал. На этот раз Соколову удалось направиться следом. И что бы он там не увидел, всему наверняка может найтись объяснение. Пусть даже если это будет гора трупов в кабинке казенного туалета.