Охота на волков

Даже несмотря на покрывшийся льдом от аномальных морозов город, в три часа дня дороги все еще свободные. Хромов на своей белой «Камри» быстро проскочил улицы и выехал на МКАД. Леша ехал за ним, правда чуть поодаль, пропуская перед собой по три-четыре машины. Он надеялся на уже плотным слоем покрытом серо-коричневыми кусками слякоти автомобиле слиться с окружающим миром. И, кажется, ему это все-таки удавалось. Сеня ехал спокойно, не петлял, не прибавлял газу. Впрочем, это было предосторожностью. Соколову в действительности было как будто наплевать на то, заметит его коллега или нет. Сейчас главным вопросом стояло одно — наконец выяснить, куда отлучается Арсений Хромов и чем все же живет. — А ты не боишься увидеть там то, чего даже не представлял увидеть? — раздалось сдавленным голосом в Лешиной голове. — Боюсь, — ответил вслух мужчина. — Тогда зачем ты едешь? — парировал Голос. — Я должен знать. — Что именно? — Правду. Руль легко подался вправо на съезд с МКАДа под табличку «Звенигород — 3 км». Сокол на долю секунды отвлекся на подрезавшую его красного цвета машину, бибикнул и выругался от понимания того, что, кажется, упустил Хромова из виду. — Может оно тебе все-таки не нужно? — Тебе-то какая разница? — Соколов снова подался вправо на параллельную дорогу в надежде обнаружить белоснежного цвета «Камри». — И правда, — мужчина поднял взгляд на зеркало заднего вида, будто бы хотел разглядеть своего невидимого собеседника, а лишь зацепился взглядом за свой собственный взгляд, — Тебе ведь уже ничего не поможет. — снова ответил ему Голос. — Меня это больше не волнует. Он чувствовал, как с каждым днем нарастает его безумие, как все меньше и меньше остается путей для отхода. Но будто бы сейчас во главе угла стояла лишь эта игра в крутого московского следака, коим Алексей на самом-то деле перестал являться с первого появления Хромова в отделении. «Камри» стояла на светофоре в метрах пятидесяти от Леши. Последний повернул за ним, затем налево, прямо и снова налево. Погоня за белым кроликом. Алеша в стране ебаных чудес, иначе не сказать. Осталось лишь попасть в кроличью нору, а дальше дело за малым. Только вот за чем? Задавая этот вопрос самому себе, Сокол больше не получал ответа. И Голос предательски молчал, даже не пытаясь вставить ни единого комментария на эти самые раздумья. Соколов просто зачем-то и за чем-то следовал по следам Арсения. Зачем-то пытался «мастерски» (как думалось самому Алексею) вывести напарника на чистую воду. И плевать, что это все с вероятностью процентов восемьдесяти было очередным Лешиным помешательством. И плевать, что, возможно, в Звенигороде просто жила какая-нибудь Сенина баба, к которой он ездил на перепих во время работы. Наверняка, она была кудрявой брюнеткой с губами-ниточками, впору самому Арсению Хромову. Или это вообще был мужик. Более решительный, уверенный в себе, с устоявшимися взглядами на жизнь. Безо всей этой Соколовской шелухи. — Блядь! — громко выругался Леша и до скрипа сжал ладонями дерматиновый руль. — Еще не поздно повернуть обратно, — вернулся Голос. — Иди нахуй из моей головы! — мужчина ударил кулаком о гудок машины. — Черт бы тебя побрал. Незачем больше врать. Тем более самому себе. Соколов решил признаться. Он с невероятным трепетом уповал на то, что на месте его встретят горы трупов. Горы трупов, но не мужик, и даже не та брюнетка из мыслей. Алексей с надеждой на худшее прямо следует за Арсением Хромовым, и жизнь летит к чертям собачьим. А что, если там и правда будут горы трупов и поджаренные человечьи сердечки, что тогда? Что Леша будет с этим делать? С каждой секундой тревога становится все навязчивее. И причина была не в этом самом Голосе, впервые проявившимся сегодня (ни раньше, ни позже), и не в детективном азарте. Это было что-то наподобие… ревности? Ведь не просто же так возможность того, что Арсений окажется убийцей, прельщала больше, чем если бы у него был любовник. Сокол скривил лицо в гримасе отвращения к самому себе. Богу — богово, кесарю — кесарево, жалкому — жалкое. Машины въезжают в очередной двор. Белая «Камри» паркуется у подъезда, Сеня выходит и следует под арку. Соколов глушит тачку, ждет, когда напарник скроется за углом, затем следует в ту же сторону, периодически скользя по обледеневшему дорожному покрытию. Но Хромова нет, следак упустил его из вида на мгновение и тут же потерял. — Еблан, — выругался на самого себя, потер раскрасневшиеся на морозе щеки и достал сигарету из мятой пачки. Осознание ударяет в голову, словно кирпичом по голове. Ситуация до ужаса позорная и унизительная. Леша мерзок самому себе. Подумать только, следить за напарником в надежде, что у него нет кого получше его самого. — Леша, — раздается из-за спины. Тело будто пронизывает током, бросает в жар, — зачем ты следишь за мной? — Я не следил, — машинально выдает Соколов, бросая взгляд из-за плеча и роняя сигарету из рук. — Не ври, — цедит Арсений. Зеленые глаза стали почти черными. Сам напарник тяжело дышал, сжимая кулаки. — Да. — разводит руками старший следователь. — Да, я следил. — Твою мать, — повышает голос Сеня. — Оставь меня в покое! — Ты ведешь себя подозрительно, Хромов, — надевает броню Алексей и выдает уже совсем уверенно, будто охранник супермаркета, что уличил подростка в краже чипсов. Он подходит ближе и чуть было не хватает того за рукав, чтобы проверить нет ли застывшей капельки крови на рукаве второго следователя, а затем продолжает. — Постоянно отлучаешься во время рабочего дня, ничем не делишься по расследованию и… — Помнится мне, — перебил Сеня, — больше всего на свете ты желал вести это дело в одиночку. Валяй! — Какого хрена? — грудь прострелило яростью. — Ты ведешь двойную игру? — Это смешно, Соколов, — едко прыскает Арсений и нахмуривается. — Чего тебе от меня нужно? — Ты уходишь от ответа, — Сокол подходит ближе. Еще чуть-чуть и наступит на Сенины ботинки с заостренным носом. А он бы и рад. — Блять, — выдает напарник на выдохе, — как же ты меня заебал. Кулаки чешутся. От любви до ненависти — что? Один шаг? В их случае это около полуметра. Там даже шага не наберется. Только лишь один маленький шажочек. И Леша решает его преодолеть, как ярость преодолела его самого. А Голос все также молчит, ни слова не подсказывает, не издает ни единого звука, ни писка. Соколов хватает Арсения за ворот примодненного пальто. — Ответь, что ты здесь делаешь? — чеканит Леша, прекрасно осознавая, как все это выглядит со стороны, прекрасно осознавая масштаб своего собственного помешательства. Но повернуть обратно на МКАД уже поздно, а закончить начатое теперь он был обязан хотя бы самому себе. — Да почему тебя это ебет? — отвечает вопросом на вопрос Хромов в попытке отцепить от себя Соколовские руки. — Мы ищем убийцу, товарищ лейтенант, если ты еще не забыл об этом, — следак пытается поймать взгляд ерзающего на месте Арсения. — Отъебись от меня говорю! — А может ты и есть тот маньяк? — он наконец встречается с Сениным взглядом. Смотрит, как теперь еле различимые из-за потемневшей радужки зрачки расширяются, как сбивается дыхание, как нервно сглатывает Хромов. Напарник совсем ничего не отвечает. Он лишь смотрит Соколову в глаза, взгляд не отводит. А потом как-то очень резко, почти что молниеносно, выворачивается из Алексеевских рук и бьет того кулаком куда-то в челюсть. От неожиданности старший следователь скользит по асфальту и ударяется спиной об обшарпанную, исписанную граффити стену арки. — Оставь меня в покое! — Сеня почти переходит на крик. Его губы дрожат, а глаза краснеют. — И не вздумай больше караулить ночами у моего подъезда. Не вздумай больше ехать за мной и пытаться выяснить что-либо. Не вздумай, Сокол! — Но что я должен думать, Хромов?! — Леша держится за щеку. — Ты представляешь, как это все выглядит со стороны? Напарник немного медлит, закусив губу и дыша так, будто пытается себя успокоить. Затем проводит подушечками пальцев под нижними веками, утирая выступившие слезинки, и возвращается в диалог: — Знаешь, мне все равно, — устало тянет он. — Пожалуйста, оставь меня в покое. Я тебе все сказал еще в начале декабря. Соколов хотел было вбросить что-то еще, но пока подбирал слова и пальцами массировал опухающую щеку, Арсений поправил свой шарф, отряхнул строгое шерстяное пальто и ушел в неизвестном направлении. К моменту, как Алексей добрался до отделения, на лице успела образоваться кровавая гематома. От удара голова болела сильнее обычного. Мужчина положил в рот ибупрофен, залил его жидкостью из фляжки и присел на деревянный подоконник. Сквозь местами замерзшее окно кабинета номер 7 виднелась украшенная во дворе елка, на которую кто-то повесил гирлянду. Она надоедливо мигала, озаряла темный двор, резала своим светом Соколовские глаза и усиливала боль в районе висков. Леонид Ильич щурится с портрета и посматривает словно с укоризной. Но Леша уже все знает, не нужно на него так смотреть. — Ты доволен собой? — Голос снова объявился, но Соколов сделал вид, будто ничего не слышал. — Доволен тем, что сделал? Отлично объяснился, ничего не скажешь. — Чего ты от меня хочешь? — пробубнил мужчина под нос. — А ты от меня чего хочешь? — В каком смысле? — Одно твое желание — и меня не будет. Но ты ведь этого не хочешь, верно? — слышно, как Голос усмехается над Лешей в издевке. — Хочу, чтобы тебя не было. — Ты должен пожелать это по-настоящему, а не так, как делаешь это сейчас: неискренне, с одним единственным желанием — снова стать тем, кем ты был раньше. Но у тебя больше этого не выйдет. Голос все бубнит и бубнит. Иногда он интересуется, иногда почти угрожает, а иногда говорит заискивающе, что-то вроде: «Все еще хочешь знать, что скрывает Хромов?» «Что, если убийца не твой напарник, а ты сам?» «Тебе больше не вернуться обратно.» «Тебе не стать прежним.» Соколов находит себя через семь часов дома в усмерть пьяным. Удалось только разуться, но шапка, шарф и куртка все еще на нем, а сам он лежит в гостиной на круглом ковре с витиеватыми узорами. Уже? Почему именно сегодня, сейчас? Алексей слишком многое себе позволил? Он позволил себе думать о Сене. Позволил себе быть с Сеней. Позволил себе расслабиться и поддаться течению собственных мрачных желаний. Позволил себе перестать опасаться самого себя, своих демонов, свою тьму. И теперь она начала говорить с ним. Голова пухнет, сильнее обычного сдавливает виски и подкатывает тошнота. То ли это от количества выпитого в «Хулиганах», то ли от потеснившей его личность тьмы, что пыталась взять рычаг управления в свои руки. И Леша будто бы этим самым алкоголем пытался вытравить ее из себя, но не замечал, что еще глубже вязнет и еще быстрее теряет себя. Семейный сценарий. Через полчаса мужчину рвет с такой силой, что кажется, будто организм отчаянно сопротивляется засилью активизировавшейся субличности. Позже он почти засыпает, приложившись лицом к ободку унитаза, но челюсть саднит, потому окончательно уснуть не удается, а желание отравиться дымом пересиливает любую потребность. Соколов закуривает, сидя на туалетном полу около унитаза. Алексей в принципе никогда не был человеком счастливым и довольным жизнью. Но то, во что он превращается сейчас, пугает даже его самого. Хотя, слово «смущает» здесь ближе. Его смущают все эти внутренние диалоги, смущает, что контролировать себя скоро станет практически невозможно. И никакие таблетки, никакие психологи и ПНД не смогут в этом помочь. Впрочем, именно этот факт его уже никак не трогал. Просто обидно, что сейчас. У отца это наступило позже. Раздается вибрация мобильного. Сокол роется в карманах джинс, следом машинально смотрит на время и отправителя. Вадим прислал сообщение в час ночи, что-то новенькое. — «Леша, как ты?» — «Что-то случилось?» — отвечает он, щурясь от яркого света экрана. — «Я думаю о тебе сейчас, решил написать» — «У меня все в порядке.» — «Точно?» — сообщение остается без ответа, но через минуту приходит следующее. — «Помни, что я твой брат, и я всегда рядом» — Аминь, ебана, — Соколов стряхивает пепел в унитаз и откидывает голову на стену. «Наши страшные сны детства в какой-то момент становятся самым реальным из того, что есть в жизни. И ничего больше не остается, кроме как засучить рукава и приняться за дело.» — проносится цитатой из дневника убийцы перед тем, как Леша сворачивается калачиком на полу туалетной комнаты. — Тебе не стать прежним, — вновь отзывается Голос. — Мне уже давно все равно, — отвечает Алексей, погружаясь в глубокую дрему.