До рассвета

С кем встречаешь весну, кто приходит во сне?

***

После первого хоть сколько-то конструктивного диалога на лестнице они пересекались ещё несколько раз. В первые Мацуно попробовал поздороваться, но, неизменно получая в ответ только мрачный взгляд из-под тёмных прядей, всё же перестал. Теперь, сталкиваясь на этажах или возле подъезда, они лишь сухо кивали друг другу и расходились.      В глубине души у Чифую такая холодность вызывала досаду и раздражение. С каждым непроговоренным «привет», с каждым равнодушным игнорированием злость на Баджи Кейске росла. Но вместе с тем почему-то росло и желание общаться.      «Разве так трудно просто спросить, как жизнь? Разве так энергозатратно остановиться на минутку и предложить выпить пива вместе?» — размышлял сидя на кухне за чашкой чая Чифую.      С другой стороны, почему бы ему самому не позвать Кейске на пиво?  — Ну нет, — воскликнул он вслух. — Он ведь сам на меня за что-то дуется. Так что нахуй первый шаг.     Но сколько бы Мацуно ни убеждал себя в том, что нужно забросить идею подружиться, ничего не выходило. Желание росло, досада тоже.      Отдельную роль во всём этом играла гитара.      Спустя два дня глухого молчания Баджи возобновил уличное бренчание. Чаще всего он играл «Кино», реже Земфиру, «Король и Шут» или что-то другое. Лично Мацуно особенно полюбил «Аквариум» в его исполнении.      Он вообще кардинально поменял мнение о музицировании панка. Если в первый раз оно доставляло лишь бессильный гнев, то теперь Чифую откровенно наслаждался тихими мелодичными звуками и хрипловатым пением.       Сначала возникло желание послушать подольше. Потом стало грустно, когда концерт закончился. И вот, спустя пять дней, Мацуно перестал сопротивляться самому себе. Уже второй день после обеда он выбирался на балкон, аккуратно, наклоняясь, чтобы Баджи не заметил. Устраивался там с пледом, подушкой и чашкой чая и слушал. Слушал, слушал и слушал. Стоило закрыть глаза, как голос Баджи начинал погружать Мацуно в свой мир. — Под небом голубым есть город золотой. С прозрачными воротами и яркою звездой…      В воображении рисовался красивый дом, где-то за городом, вдали от суеты и криков раздражённых автомобилистов. Дом окружал обросший плющом витиеватый забор из тонких железных прутьев.  — А в городе том сад. Всё травы да цветы…     Вокруг дома обязательно росли деревья: низенькие яблони, ароматные вишни, тонкие берёзки и, конечно, тополь. Именно под его раскидистыми ветвями удобнее всего было сидеть прохладными летними вечерами с книжкой. Оранжевое закатное солнце проглядывало сквозь широкую крону, опускалось всё ниже и ниже, пока не исчезало за виднеющимся на горизонте лесом.  — … А в небе голубом горит одна звезда.     Тогда на сумеречном сиренево-синем небе зажигались маленькие звёздочки. Читать уже было невозможно, так что можно было лечь на ещё тёплую сыроватую траву и смотреть на просторы Вселенной. Они были такими огромными, что увлекательным казалось пересчитывать крохотные точки и выбирать себе любимую. — Она твоя, о ангел мой. Она твоя всегда.      Чифую коротко вздрогнул и открыл глаза. Несмотря на то, что их с Баджи разделяли три этажа высоты, ему почему-то почудилось, что эта строчка песни была пропета где-то рядом. Словно хмурый панк лежал рядом с Мацуно на траве, смотрел на звёзды и прошептал её на ухо.      Обращение прозвучало так нежно и мягко, что по телу снова прошла волна гнева и необъяснимой досады. Ну почему Мацуно достаётся грубость и равнодушие, а дворовым котам и притихшим бабкам у соседнего подъезда ТАКИЕ СЛОВА?!     Тяжело вздохнув, Чифую вытащил из кармана тот самый рисунок с прошлой недели. Несмотря на ту перепалку на лестнице и всё тщательное игнорирование последних дней, карандашный Баджи не казался неправильным. Тогда, правда, Мацуно ещё не видел его настолько близко…     Сейчас он бы многое отдал за то, что бы узнать, как именно выглядит выражение лица Кейске, когда он поёт «о ангел мой». Чифую сложил рисунок, поплотнее укутался в плед и, пристроившись в углу, снова отдался на волю тихой музыки. Постепенно он уснул, убаюканный пением Баджи. Вдруг в кокон ласковой и тёплой дрёмы начали прорываться чужие грубые голоса. Поначалу Мацуно принял их за часть сна, а потом распахнул глаза и напрягся, прислушиваясь.      Краем глаза он обратил внимание на то, что небо уже начинало темнеть, а значит, он проспал в балконном углу целых несколько часов. Только вот времени размышлять об этом не было. Грубые голоса приближались. — Хэй, брат, слушай, а твоя дома?  — Неа, сегодня её не будет. Можем заходить. Есть виски, пацаны, так что не парьтесь.     Послышались одобрительные смешки и многочисленные ругательства. Судя по голосам, мужчины были пьяны. Один из них расхохотался: — Жаль, всё-таки, что её нет. А то мы бы все вместе… — Что ты, блять, сказал?!     А вот этот голос Чифую уже знал. Баджи звучал до того гневно, возмущённо и дерзко, что Мацуно ужаснулся. Не только тому, что с ним в диалоге Кейске, оказывается, почти не злился, но и тому, как безрассудно он сейчас поступал.  — А это что за хер? — гаркнул один из мужиков.  — Хер — это то, что я тебе оторву, если не захлопнешься и не свалишь, — рявкнул Баджи. — А это, — послышался издевательский голос того самого, который, похоже, и собрал гостей. — Это, ребята, мой названный сыночек.     В груди похолодело. Внутренности, казалось, свернулись в один липкий неприятный ком, враз подкативший к горлу. Мацуно осторожно приподнялся и выглянул из-за ограждения балкона.    Дело было плохо. Даже, скажем прямо, ебано. Пресловутую скамеечку окружили пятеро крупных мужчин. На алкашей они походили слабовато: мозг ещё не превратился в вялую жижу. Да и пить явно только начинали. А ещё они все смотрели на вскочившего разгневанного Кейске, еле-еле видного за их спинами.      Баджи держался нагло и чересчур самоуверенно, но руки выдавали его с головой. Он крепко прижимал гитару к груди, как щит, словно это могло бы ему помочь.  — А чего это твой сынуля гавкает? — громко хмыкнул мужик. — Да, брат, почему бы нам не приструнить псину? — Завались, — процедил Баджи. Но его не слушали. — Не мешайся под ногами, сопляк. Или я… — тот самый, который называл панка сынулей, подошёл ближе. Угрожающе близко. — Вперёд, — совершенно чётко проговорил Кейске, и Мацуно внутренне поёжился от такого хладнокровия. Только вот внешняя бесстрастность на руку не играла. Мужики начали медленно оттеснять гитариста к стенке дома. Он, да и сам Чифую понимали, что сбежать — не вариант. Телосложение играет на руку, но вот наличие гитары и число противников разбивают все преимущества в пух и прах. В их дворе никто не вмешается. Все вокруг либо старики, либо домоседы, даже не подозревающие о разборках. Решение Чифую принял мгновенно. Он сорвался с места, вылетел из квартиры и пулей кинулся на первый этаж. Времени на раздумья не было — он открыл дверь в подъезд и крикнул: — Сюда! Удивление в глазах Баджи промелькнуло лишь на мгновение, после чего он сорвался с места, проскочил между мужиками и стеной дома и пулей влетел в подъезд. До третьего этажа они бежали под затихающие ругань и угрозы и, не теряя ни секунды, юркнули в квартиру Мацуно. Оба загнанно дышали, пытаясь успокоиться. Чифую вздрогнул, услышав из приоткрытого окна особенно грубое и изобретательное оскорбление, и посмотрел на Баджи. Ещё никогда ему не доводилось видеть, чтобы панк улыбался так открыто и довольно. Его чудные глаза горели, а на бледных скулах красовался мягкий румянец.  — Вот же гондоны, — шумно выдохнул Кейске и хмыкнул.      Чифую ничего ответил, но понял. Выброс адреналина вызывал безудержное желание хохотать.     Поставив гитару к стене, Баджи кинулся к окну и, видимо заметив там растерянных мужиков, оглушительно свистнул им из окна. — Схавали, пидорасы?!     А потом вдруг хлопнул себя по губам и резко обернулся. На его лице появилось какое-то странное, удивлённое выражение. — Чего? — нахмурился Мацуно. — А родители… не дома?      Панк выглядел таким напряжённым, чуть ли не испуганным, что захотелось смеяться. Чифую махнул рукой: — Не, я сейчас один живу. — Так ты самостоятельней, чем кажешься, малыш, — расслабился Баджи.      Он спокойно закрыл окно, скинул обувь и принялся хозяйничать. Открыл чайник, наполнил его и включил, залез в полочки, отрыл там старую печеньку,  с довольным видом съел и принялся за чай. — А чёрного нет? — обернулся он так и не покинувшего проход Чифую.  — Нет. Только зелёный и мятный, — отмер тот и отошёл в сторону, соблюдая безопасную дистанцию. Странная смена отношения Кейске немного пугала. — Фу, зелёный. Как будто водоросли жрёшь. Давай мятный. — Возьми. Пачка за тем печеньем, которое ты съел.      Баджи кинул на Чифую какой-то странный нечитаемый взгляд и пожал плечами. Пока Мацуно уходил помыть руки и пытался таким образом избежать неловкости, он успел здорово обустроиться. По возвращении на кухню панк обнаружился за столом с пачкой всё тех же печенек и чашкой с черепашками-ниндзя.      Заметив Мацуно, он кивнул на место напротив: — Садись. Чего стоишь столбом?     Тот послушался, посидел секунд тридцать и не выдержал: — Почему ты… такой?      Кейске застыл над поднесённой ко рту чашкой. Вся мягкость и открытость слетела с его лица, тёмные брови сошлись на переносице. — Тебя ебёт? — буркнул он спустя какое-то время.  — Да! — резко бросил Чифую. — Да, меня ебёт. Что ты тут делаешь? Раньше я тебя не видел. Такое ощущение, что ты призрак дома какой-то. Сидишь, брынькаешь на этой гитаре, ни с кем не говоришь. Потом появляются какие-то мужики, которых я тоже не видел, и почти что избивают тебя. Ты шлёшь меня нахуй, как только подхожу. Хотя я вообще нихера не делаю! Потом хозяйничаешь тут, как у себя дома. Ведёшь себя… Да о чём я, ты даже бабулек не боишься!       В кухне повисла тишина. За окном шелестел ветвями тополь и одиноко мяукала кошка. Все мужики куда-то свалили, а бабульки ушли спать.     Баджи медленно отставил чашку и мрачно усмехнулся.  — Послушай, мелкий. Я живу тут недавно. Это всё, что тебе надо знать. Остальное — не твоего ума дело. По-моему, я ясно выразился тогда на лестнице. Хочешь помочь? Дай остаться на ночь. И отъебись.     В этот раз волна обиды была в разы сильнее. Мацуно отвёл взгляд и поджал губы, а потом резко встал, чуть не уронив стул. — Ложись на диван в гостиной. Я пошёл, мне ещё учиться.     Однако поучиться в этот вечер Чифую так и не удалось. Мысли роились в голове, постоянно возвращаясь к Баджи.      Он ведь сидел за какой-то несчастной картонной стенкой. Может, заварил ещё чаю, может, приготовил себе ужин, может, съел уже всю пачку старого печенья.      Обида и гнев на этого сумасшедшего панка поутихли. И хотя Чифую всё ещё считал его чересчур грубым, он всё же признал, что действительно полез туда, куда не следовало. Ведь Кейске уже не раз просил не вмешиваться. Но всё же…     Когда на тихий райончик опустилась темнота, Мацуно обнаружил себя сидящим за столом и вглядывающимся в тот самый рисунок. Интересно, как бы Баджи отреагировал, решись он подарить бумажку? Послал бы нахуй, вероятно.      Чифую вздохнул, вырубил настольную лампу и перелёг на кровать. Света фонаря с улицы хватало, чтобы увидеть карандашного панка.      Он прислушался, стараясь по звукам из соседней комнаты понять, чем занят Баджи. Как вдруг услышал тихую мелодию на струнах.     Он снова играл. Возможно, чтобы досадить Мацуно. Только вот панк не знал, что последние дни тот только тем и занимался, что слушал, и слушал, и слушал.      Чифую довольно улыбнулся, спрятал рисунок и залез под одеяло. Негромкие звуки убаюкивали — постепенно он начал засыпать.      Больше всего хотелось, чтобы Кейске снова сыграл «Город». Однако услышать её так и не удалось.