Жменька осколков

Какой-то злобный рык вырывается из горла — совсем не похоже на обычное состояние. Раздражает буквально всё вокруг, даже то, что лучший друг напротив пытается его успокоить этим идиотским мягким и терпеливым тоном. Ужасно смахивает на жалость. В правой руке что-то трещит — взгляд и разум опознают это как столешницу, по левой руке что-то неприятно и склизко стекает — разбитое куриное яйцо вонзилось в ладонь скорлупой. Голову туманит яростным голодом. — Ты голоден. Тебе нужно поесть. Глаза напротив смотрят обеспокоенно и участливо, но это только бесит ещё больше. Да уж, клан Бруха явно никогда не отличался сдержанностью, но неужели настолько? — Обойдусь без твоих подсказок, — огрызаться явно не стоило, но всё так бесит. Ручка кухонной двери мнётся в ладони, дерево надсадно трещит — хочется сорвать всё к чёртовой матери. Злость и ярость застилают взор, перед глазами темнеет, а в голову бьёт адреналином — кулаки как-то сами собой сжимаются и хочется кого-то искалечить. На плечо вдруг опускается ладонь, мягко его сжимает, ободряюще поглаживает. Неясно, то ли хочется её сбросить и затеять драку, то ли потереться о неё щекой в знак признательности за поддержку. — Это всё… слишком хрупкое, — хрипло говорит детектив, поднимая измученный и оголодавший взгляд. — Представь, что мир — это пустая яичная скорлупа. Всё вокруг тебя — пустая яичная скорлупа, — Айгнер серьёзен как никогда, явно понимает, о чём говорит, явно проходил всё то же самое. — Тебе станет легче, когда ты поешь. — Я не хочу этого делать! От одной только мысли о том, что придётся кусать случайных людей за шею, Мари начинает мутить. Губы кривятся в ненависти к самому себе и всей этой ситуации. Военный слегка похлопывает его по спине в знак ободрения. — Я знаю. Я тоже не хотел. Но тебе не придётся никого убивать. Я обещаю, я не дам тебе этого сделать. Офицер хочет злобно рявкнуть, что Ниру скорее за собой надо следить, но удерживает язык за зубами. Когда-нибудь он привыкнет. Раз Айгнер привык и приспособился, то и ему удастся. Когда-нибудь.