второй эшелон

12.11.1987, 2:03

К кому обращаться, чтобы выкупить права на трансляцию снов?

Аня никак не могла уснуть. Считала невидимые круги на потолке, ворочалась с боку на бок, и, окончательно запутавшись ногой в прорези пододеяльника, психанула, и отпихнула его в самый угол кровати. Всё без толку: сон никак не шёл.  Хотелось сесть прямо посреди комнаты, и разреветься. Жаль, что комната - общая, и единственная в квартире, и родители, мирно спящие за изгородью из платяного шкафа, и Стася, сопящая напротив, вряд ли бы оценили её эмоциональный порыв в два часа ночи. Единственное тихое место - крошечная кухня, на которую Аня пробиралась на цыпочках, как по минному полю, мысленно вычисляя, и обходя в темноте скрипучие доски. Света уличного фонаря было достаточно, чтобы не врезаться в тумбы компактно заставленной кухни, и налив стакан воды, Аня пыталась прислушаться к своей нервной системе, чтобы выяснить мотивы навязчивых тревожных мыслей. "День будет - мрак" - кричало подсознание, и ни подтвердить, ни опровергнуть эту навязчивую мысль было невозможно. Но день и вправду не задался с самого утра. Сначала забыла своё парадное платье для вечернего выхода в Большой театр, куда её в составе лучших фигуристов Союза пригласили на «Жизель». Вернулась. Заклинило дверь в квартире, и пришлось звонить соседке, чтобы та вызволила её снаружи. Из-за этого опоздала на тренировку, получила в наказание два штрафных круга на разминке. Порезаться тыльной стороной ладони о конёк во время вращения было уже из разряда «до кучи». Аня не планировала вернуться домой, а заехать в перерыве между тренировками на родную кафедру, и сдать выполненные задания по нейропсихологии. Но снова не повезло: недалеко от арены прорвало трубу, и всему району, включая территорию тренировочного катка, отключили и горячую, и холодную воду, торжественно объявив, что на сегодня со всеми тренировками покончено. Раздосадованная Аня, не зная, куда себя приткнуть, в отчаянии решает позвонить Жене по местному телефону, предоставленному сердобольной техничкой, отчего-то надеясь, что его нет дома. Но через два коротких гудка трубка на противоположном проводе отозвалась знакомым «Алло». - Жень, привет, это я. - Привет, Анют, рад тебя слышать. - А ты, что, дома?.. - Да, - он будто на миг запнулся. - У меня... выходной сегодня. Но в любом случае, вечером увидимся в театре. - Это да... Жень, а можно я сейчас приеду? Просто на арене отключили воду, и на сегодня тренировки отменили, а я не могу пойти домой, потому что...

Потому, что там Стася с Мишей.

-... Потому что у меня ключ сломался. И ключ сломался. Показалось, что Женя совсем не ожидал, но грустные нотки в его интонации вдруг совсем растворились. - Да, да, конечно. Приезжай. Правда, родителей дома нет, они сегодня оба на работе... Надеюсь, ты не будешь сильно смущаться из-за этого, как обычно. - Нет. Я тебе доверяю, - выбирать не приходится. - Хорошо, тогда я тебя жду. Аня уже через полчаса находилась в знакомых дверях. Вид Жени совсем не внушал доверия. Что-то случилось, но он упорно делал вид, что всё в порядке. - У меня картошка пюре с котлетами. Пойдём, ты, наверняка, голодная. - Да, конечно, но.., - она нерешительно мялась в коридоре, заправляя за уши взлохмаченные волосы.  - Да, прости, конечно, - Женя тут же заметался от зала до прихожей. - Вот полотенце гостевое. Ванная в твоём распоряжении. - Прости, пожалуйста, мне ужасно неловко, - в своей непосредственности она кажется ещё милее, чем обычно. - Брось ты. Было бы неловко идти в театр после тренировки, и не иметь возможность привести себя в порядок. Ну, иди же. Я тебя жду на обед. Он всегда был таким хозяйственным, но именно сейчас Аня словила себя на мысли, что вытянула счастливый билет по жизни, ведь мало кого с тренировки будет столь гостеприимно встречать юный восемнадцатилетний мужчина, приготовивший обед, и разрешивший пойти искупаться в момент отсутствия такой возможности на базе, а потом трепетно перевязывающий порез на ладони, избавляя от наспех приклеенной и намокшей после душа повязки. Всё это было слишком прекрасно, чтобы быть правдой. Женя точно что-то скрывал.  Аня, чистая и домашняя, в большом полотенце, лихо закрученном на голове, и свежем тренировочном костюме, который она предусмотрительно всегда носила с собой на смену, порхнула на кухню, откуда по всей квартире разносился запах жареных котлет и свежеприготовленного картофельного пюре. Как же это калорийно. Но так вкусно. Внимание привлекла резная миска с апельсинами, гордо занимающая центр кухонного стола. Увидев знакомую реакцию и горящий взгляд, Женя тут же перехватил, улыбнувшись. - Обязательно. Только после еды. - Ну прям как мама, - Аня жалобно протянула, но не сопротивлялась. - Ты сегодня молчишь больше, чем когда-либо. Женя чуть застыл над кастрюлей, но улыбнулся краешком губ, и снова продолжил накладывать картошку. Поставив перед ней тарелку, он вернулся к плите, и опять принялся бесцельно заниматься своими хозяйскими делами, что Ане крайне наскучило, и теперь она твёрдо намеревалась выяснить причину его внутренних терзаний. Они всегда всё чувствуют. - А почему ты сегодня дома, если не секрет?, - решила полюбопытствовать, и начать с самого очевидного. Женя сел напротив, поставив себе такую же тарелку, но безучастно и вяло ковырялся в ней вилкой, стараясь лаконично отвечать на бесконечный поток вопросов. - Выходной сегодня дали... И в институте тоже. - Ясно. А я, вот, хотела сегодня заехать, отвезти задания, но не срослось, как видишь... Очень вкусно, Женя, ты молодец. Парень одобрительно кивнул, стараясь не смотреть на неё. Также молча доел, и так же молча, забрав тарелки, кинул их в раковину, и поставил греться чайник на плиту. Ане стало до ужаса не по себе. - Жень, я что-то не то сделала? Опомнился. - Нет, маленькая, что ты. Просто... Он резко развернулся. - Ань, Ань, я... Я должен сказать тебе кое-что. Точнее, показать. В руках оказался свёрнутый листок бумаги, через который просвечивало несколько разноцветных кружков печатей. Аня аккуратно развернула его, и попыталась бегло прочесть. Но взгляд зацепился за крупное слово, выбитое в самом верху: "Повестка". - Жень, это что?.. Нет, это же не правда... Это же просто сборы, наверное? Это чушь, у нас ещё в восемест-шестом перестали забирать студентов! А как же тренировки, соревнования? А учёба? И любимы японский? Нет, ты не можешь меня оставить, не можешь, - она замолчала, лишь когда оказалась крепко прижата к груди. Внутри всё разорвалось и провалилось в бездну отчаяния. Всё потухло. … Женя предвидел такую реакцию, конечно. Но успел привыкнуть ещё за вчера, пережив мамины стенания. - Анюта, милая, ну пожалуйста. Аня не плакала, но крепко зажмурилась, чтобы не проронить ни одной слезинки. Хотя глаза были красными. - Я... Я нормально, всё, - отстранившись, она вернулась на место. - Скоро там чай? - Да, конечно, чайник закипает. Я пока посуду домою, - Женя впервые видел её такой отстранённой. Нужно было отвлечься, и ненавистная грязная посуда стала лучшим антидепрессантом. Аня молчала, сжимая в руках злополучный листок, стремительный разлучающий её с Женей, планами на следующее лето, и всей прекрасной надуманной жизнью. - Анютик, это ничего. Справимся. Обязательно поженимся. Всё равно раньше весны не смогли бы. Как же, - ехидничало подсознание. - Два года она тебя ждать будет. Папа её счастлив будет до небес, когда ты свалишь за тридевять земель, подальше от его любимой дочери. Женя ждал, что она сейчас будет ругаться. Сейчас как возьмёт в лёгкие побольше воздуха, как накричит на него... Но она мертвецки молчала. Разбавить ничем не получалось. Чайник разрывал перепонки своим назойливым свистом, и пришлось бросить посуду и открыть все шкафчики, чтобы найти самый вкусный чай с чабрецом для неё. Женя боялся повернуться, потому что боялся увидеть, что она разрыдается. Пересилив себя, чтобы поставить ей чашку с ароматным напитком, он развернул корпус.  Она сидела, подогнув ногу под себя, бесцельно уставившись в коридор. Пришлось сесть напротив на табуретку, чтобы смахнуть огромную слезу, стремящуюся вниз по её щеке. - Анют, ну знаешь. Это я сейчас переживаю. Ты, вон, у меня какая красавица, сейчас меня заберут, и ты себе лучше найдёшь. Так ведь часто бывает, когда парни уходят в армию. Он надеялся, что Аня сейчас ударит его этой чашкой по голове, чтобы он заткнулся, и перестал нести откровенную чушь. Но Аня лишь, скривившись, поджала губы. - А что будет со мной? Как бы ни хотелось сейчас ответить, никаких слов не было. Слова берутся из воздуха, это говорили на лекциях по нудной философии, но сейчас воздуха катастрофически не хватало. Даже на хоть какие-нибудь фразы. - С тобой я в безопасности. Но если тебя нет рядом? Тебя не будет два года, - голос едва дрогнул.  Закрыть глаза. Выдохнуть. Продолжить. - Два года. Это же целая жизнь.., - шёпотом было проще размышлять, и подавлять вакуум в горле.  - Анюта. Милая. Я бы очень хотел тебя утешить, и сказать, что всё образуется. Но, к сожалению, нам придётся поскучать друг без друга это время. А как совсем затоскуешь, приезжай к родителям, они всегда будут тебе очень рады, - здравая рассудительность создавала иллюзию полного пофигизма. - Тебя в Афган отправляют? - Анюта, нет конечно! Ну брось ты это уныние. Столько парней забирают в армию, ничего страшного, и мы переживём. Куда бы ни отправили служить, я ж ведь всё равно вернусь. Она вдруг заулыбалась. - Знаешь, мне очень говорят эту фразу: "брось ты". Стася говорит бросить, когда..., - Аня бы не сказала, и готова была поклясться в этом, но в данных обстоятельствах терять уже нечего. - …Когда Миша приходит с Андреем к нам в гости. - С Андреем?, - лицо его вытянулось, и исказилось гримасой непонимания. - С..? А почему ты мне не сказала? Как давно? - Это не имело значения. Я чувствовала почву под ногами. А сейчас - нет. И я обязательно отругаю себя за эти слова, но не сейчас... Я, прямо, ненавижу себя за это. Ненавижу. Я всегда решала свои проблемы сама, ни к кому не привязывалась. А теперь появился ты, и я уже настолько привязалась, что не знаю, как существовать без тебя. И тебя за это ненавижу. Прости... Ане точно было, что терять. Женя никогда не лез в драку, и задиристым не был, но за словом в карман не лез, и мог жёстко и достойно осадить любого, кто посягает на его кристальную репутацию. Или близкого человека. Она это знает, и помнит весенние показательные. Глаз и зрение восстановилось, а у Андрея остались неприятные воспоминания о друге Ани и шрам под нижней губой. А ещё Аня слышала от отца разные истории из уголовной практики последних лет. И знала, что бывает с девушками, которые благополучно провожали парней на службу, и как этим отсутствием пользовались нечестивые ублюдки. И Женя знал. И чтобы немного успокоиться, заставил себя вернуться к недомытой посуде. Но шум воды не помогал заглушать шум собственных мыслей. - Не могу понять, почему не сказала мне. - А что бы изменилось? Что бы ты сделал? Он же ничего не сделал. И ответить-то нечего. Нечем успокоить. Мокрая тарелка предательски выскользнула из рук, громко ударившись о борт стальной раковины. - Анютик, маленькая, не думай об этом, прошу тебя. Знаю, что сложно. Но поэтому и так прошу. Он не посмеет с тобой ничего сделать. В воспалённой голове появилась мысль. Отвратительная, но действенная. - Жень... - М? - Я тебе нравлюсь? Дыхание перехватило. Это - первая часть вопроса. Страшно даже представить, какая вторая. - Что за вопрос? Конечно, - как можно искреннее улыбаясь, Женя развернулся, нервно ожидая, что она скажет дальше. Аня была в смятении. Скажет, что хочет - покажется чересчур легкомысленной. Не скажет - умрёт от страха раньше, чем он соберёт котомку для военкомата. - Я готова. Желудок скрутило неприятным спазмом. Лицо пылало. - К чему?.., - он понял. И нервно замотал головой. - Нет, Аня. Я знаю, о чём ты думаешь. Нет, я не позволю. В Аней не было страха. Только капля лиха. Она снова маленькая девочка, совсем не готовая разгребать совсем не детские проблемы.  - Жень, я не хочу торопить события, и я никогда бы даже не подумала о таком. Но лучше сейчас с тобой, чем... После «чем» продолжения не последует, но и сказанного ранее было достаточно, чтобы отныне и впредь потерять покой. - Но ведь ты же не хочешь, я знаю. Боишься насилия. Но разве то, на что ты собираешься пойти, не будет равноценным насилием?, - Женя приземлился на стул напротив. Пришлось снова вернуться к монотонным обсуждениям. - Ну вот случится у нас близость. Но разве она заменит меня на два года? А как же свадьба, которую мы планировали? - Я просто хочу, чтобы это сделал ты, а не кто-то другой в твоё отсутствие. Только и всего. Вот и что? Поддаться, и воспользоваться ей, или успокоить, сказать, что она всё себе надумала? А если ещё и отец её узнает, то распрощаться, если и не с жизнью, то с органами репродуктивной системы. Или, если случится насилие, конечно же, нет, но если вдруг, то прожить свой злосчастный остаток в бесконечных муках вины, за то, что вовремя не оказался рядом... Как там, жалеть о содеянном лучше?... Вода ещё шумела, и Аня решила помыть свою чашку, но никак не ожидала, что Женя подумает о том же. Зацепившись руками, они резко подорвались, и зацепили апельсины. Вся импровизированная цитрусовая гора рассыпалась, как карточный домик, нарушив пустоту кухонного пола, и где-то в миллиарде километров над, в бесконечно пустующий космос унеслась вспышка протуберанца. Знамение. Женя закусил ноготь большого пальца. - На полке в ванной лежит фен. Подсуши волосы. Пока я здесь всё соберу, - голос звучал низко и ровно, как мантра. Слишком спокойно. Аня не могла не повиноваться.

Так бывает. Когда сталкиваешься

с неизведанным, не знаешь, какой алгоритм

действий предпринять.

Но это же Женя. Ему можно.

С ним можно.

Лучше высушить, и

собрать их в хвост, ожидая вердикта.

Лихорадочные, сбивчивые мысли наслаивались одна на другую, уносились в беспамятство.

- Аня, - родные интонации вывели из самокопания. – Достань свою ленту для выступлений. Женя знал, что Аня носит в сумке не только два сменных спортивных костюма, но и розовую шёлковую ленту, которой повязывает волосы для короткой программы. Кусочек тонкой, опалённой с концов ткани покорно лёг в ладонь. - Я честный человек. И привык отвечать за свои поступки. Хочу спросить тебя ещё раз: готова ли ты выйти за меня замуж? - Конечно. И тогда, и сейчас. Женя мягко продолжил, озвучивая план. - Юридически мы пока не можем оформить брак. Но можем сделать по совести. Протяни руку, пожалуйста, - Аня вложила свою тонкую девичью ладонь в широкую юношескую, и Женя, перевязывая их полученной лентой, объясняя замысел. - Анюта, родная, момент и так полон элегии. Я хочу немного его разбавить... Итак. Властью, внезапно мною обретённой, я торжественно нарекаю нас мужем и женой. Клянусь хранить и оберегать тебя, пока смерть не разлучит нас. - Клянусь хранить и оберегать тебя, пока смерть не разлучит нас, - повторяя, глядя прямо в глаза, пропустив пару крупных ненавидимых слезинок. И выдержав несколько мгновений молчания, шёпотом попросить. – Задёрни шторы, пожалуйста. Ноябрьское солнце всегда было своего рода оксюмороном. Оттого и неестественно было наблюдать, как солнечные блики прыгают по стене, стремясь сквозь стыки песочных штор, заливая душную комнату благородным бронзовым свечением. В луче видно частички пыли, кружащиеся в медленном броуновском движении. Как это называется, когда не называешь вещи своими именами?  Избегаешь, стесняешься. Когда длинные тёплые пальцы скользят по плечам не для того, чтобы успокоить, а чтобы избавить от футболки за ненадобностью. - Анюта, ты вся дрожишь. - Прости, пожалуйста. Просто я не знаю, как правильно. Сложно не бояться. И не трепетать. И хочется, чтобы всё было красиво, и аккуратно. - Поверь, я тоже не знаю, как правильно... Наверное, мне нужно было иметь хоть какой-то опыт, чтобы тебя успокоить, и сказать, что будет не больно. Но я не буду врать. Я сделаю всё, чтобы было не больно. От такой откровенности бросило в жар. - Хорошо, только... могу в бра остаться?, - понимающая улыбка, и кивок, чтобы прислониться к распалённому лбу. Аня боялась поднять глаза выше её физического уровня, упирающегося в грудь, но Женя слегка приподнял её подбородок, чтобы помочь ей справиться с волнением. Я рядом. Для защиты от перегрева, разум транслировал реальность в ретроспективе. Разгорячёнными губами по молочной коже, лопающейся от мириада мурашек. Нежно заправляя волосы за ухо. Старательно задирая голову для поцелуя, балансируя на кончиках пальцев, зависнуть в невесомости, обхватив ногами торс.

Показывай, что делать.

Жадно хватать воздух, затылком почувствовав прохладу цветочной наволочки. Ёрзать, и нечаянно столкнуться головой с его нависшей ключицей. Закрыть глаза и получить невесомый поцелуй в смущённую улыбку. Едва различить сквозь прерывистое дыхание шуршание оболочки, блеснувшего в тени маленького квадратика. Трофейный, американский. Одобрительно кивнуть, сжав ладонь в своей, в знак солидарности. И приготовиться.  Стремительно теряя связь с окружающей реальностью, запомнить лишь солнечные лучи, проходящие через сквозной стеллаж у кровати, когда произошёл первый толчок.  До поразительного безумия осторожный, под чутким контролирующим взглядом.

Но боли нет.

Едва податься бёдрами навстречу, и приподняться, обхватив острые плечи. Шумно вздохнув, пропустить нежный, едва жалобный стон. Затем второй. Медленный, аккуратный. -Больно?, - сорванный с зацелованных губ шёпот. Вместо ответа притянуть ближе. Избавиться от надуманного страха: нависшее чужое тело не неё совсем не давит, грамотно возвышаясь.

И совсем не больно, а необычно.

И такая влажность. Тело привыкает к новым ощущениям, и начинает подстраиваться. Всё существо орало и вопило, что это неправильно, что она всего лишь распутная девка, и её желание, ни что иное, как воспалённых грех внизу живота, и что должно бы быть очень стыдно. Так нельзя. Нельзя.

Но, если это так плохо,

разве может быть при этом так… приятно?

Совсем оторваться от реальности, не осознавая, сколько времени прошло, и пропустить мгновение, когда мир померк перед глазами, провалившись в безграничную, и настойчиво окутывающую сонную материю. ... Аня не знала, сколько она проспала, и боялась даже пошевелиться. От дневного сна всегда становилась дурно, и в висках навязчиво пульсировало. Осознание, что импровизированная первая брачная ночь не приснилась пришло мгновенно: кроме нежно-розового бра и одеяла на ней не было ничего, низ живота слегка потягивало, и мышцы бёдер внутри ещё чуть подёргивало, сквозь иллюзорную, будто бы лидокаиновую, пелену.  Жени рядом не было, хотя она чётко помнила каждый миг, включая тот, в котором прижималась к нему, будучи в сонном плену. Теперь самое страшное: откинуть одеяло, и посмотреть, сколько крови натекло, потому что по ощущениям было так мокро, что казалось, что вылилось пол-литра, не меньше. Зажмуриться, решиться, и.. ничего. Ни одной алой капли. Ни на простыне, ни на одеяле.

Быть не может...

С кухни доносились звуки едва уловимой возни и позвякивания посуды, сменившиеся приближающимися шагами. Аня разровняла одеяло, и сонно прислонилась к подушке. Обойдя стеллажную преграду, Женя присел на краешек кровати, держа в руках керамическую кружку с неизвестной жидкостью. Теперь придётся заново учиться смотреть друг на друга, и не думать каждый раз о том, что случилось на этой кровати сколько-то… - Который час, кстати? Почему не разбудил меня?, - Аня решила, что лучше начать отстранённо, кутаясь в объёмное одеяло, и сонно хлопая глазами. - Ты так хорошо спала, не хотел тревожить... Да и незачем было, в театр мы точно успеваем, - от лёгкого прикосновения к волосам, кожа покрылась сетью мурашек. Аня чуть дёрнулась, но уже не от страха, а трепета слишком свежих воспоминаний. Повисла бесконтрольно неловкая пауза.

Неужели так всегда теперь будет?

Женя подал ей кружку, настоятельно рекомендовав выпить. Обыкновенная вода, но сейчас как нельзя кстати. - Как ты себя чувствуешь? Болит что-нибудь?, - в глазах искренняя обеспокоенность. - Нет, - почти честно мотает головой Аня. И робко добавляет. – Немного потягивает, но думаю, это нормально. Учитывая, что во время не было боли. И.., - еле слышно, для себя. - Крови тоже. Я, я не знаю, правда…, - страшно было представить, что подумает Женя - Всё хорошо. Так и должно быть. Аня нервно сделала маленький глоток. - Должно? - Я до практики был хорошим теоретиком, - он лукаво улыбнулся. - Моя бабушка - акушер-гинеколог, забыла? Так что о минимизации болевых ощущений и рисков крови я знал. А потягивание должно пройти, это нормально. Но если нет – скажи мне, обязательно… И вообще, если вдруг что-то ненормальное будет, тоже говори. Ане стало неловко, что с медициной в их семьей связана она, а о своём женском здоровье знает меньше Жени.

Надо было лучше с анатомией дружить.

Жаль, что такое не объясняют на парах.

- Прости, я не спросила… Как ты? - Хорошо, - Женя едва смущается, и отводит взгляд. Отпивает из благодарно вручённой кружки. Молчаливых дыр за сегодня было предостаточно, и Женя скромно напоминает про грядущий балет. Аня соглашается, и бредёт в уже знакомую ванную, словно они здесь просто буднично целовались, а не переспали. … - Ты чего это какая сегодня, придавленная? Спектакль не понравился?

Поразительная проницательность. Как никогда.

Аня вернулась домой затемно, бросив остатки сил на сокрытие эмоций от её самого лучшего и самого худшего дня. Папа сидел на кухне, и чинил покосившуюся табуретку, зажав в зубах дымящуюся сигарету. - Балет, не спектакль... На тренировке не всё получилось, расстроилась, - Аня безбожно врала, но как можно убедительнее, чтобы самой поверить. - А, ну это ладно, - он говорил с лёгким налётом сарказма, и закрадывающаяся паранойя яростно кричит, что он всё понял. – А я думал, грешным делом, что ты из-за проводов вашего Евгения такая невесёлая. Откуда – уже не имело значения. Как – в глазах запеклись предательские слёзы. Валера её реакцию заметил, и промолчать не смог. - Ты чего, дура? Ещё траур нацепи, - он не церемонился, и выражения не подбирал. - Не вздумай мне тут мокроту́ разводить. Подумаешь, в армию забирают. Ему уж точно на пользу пойдёт. - Зачем ты так? - Зачем? Да потому, что я рад, честно, и не собираюсь это скрывать. Скажи спасибо, что в Афган не посылают его, а так, только ногами пыль на плацу растряхивать... А ты что же думала, неужто ещё и замуж за него пойти?, - он усмехнулся, смахнув пепел с сигареты. Аня скрестила руки на груди. - Я не думала. Я знаю. Извини, пап, можно я спать пойду? Я просто устала сегодня, ещё столько официальностей было, - монотонные звуки молотка раздражали уставший мозг. Но Аня просила как можно вежливее. - О как. Ну-ну… Ладно, пустое это всё. Сказать тебе хочу кое-то, - папа отложил молоток с табуреткой, и подойдя, отчеканил прямо в глаза. - Даже не думайте о сговоре. Если я узнаю, что ты под него легла, он вместо армии на нары отправится за совращение несовершеннолетней, и ты собственноручно заявление подпишешь. Неприятно? Суровые времена требуют суровых мер. Учти, если он с тобой что сделает, я непременно узнаю. Ты ведь точно не скроешь, - он надменно улыбнулся. - Я тебя знаю.

Видимо, слишком плохо.

Валера смотрел слишком строго и страшно, что Аня начала непроизвольно и нервно смеяться, так, что не заметила, как роговицу обожгли подступающие слёзы. - Конечно. Папа. Я бы даже дерзнула, - Аня судорожно кивнула, отгоняя очередные параноидальные мысли о возможной беременности. … - Жень, да ты надоел уже! Прекрати чесаться!, - мама сурово крикнула из спальни, изрядно устав слушать громкое шкрябание ногтей по сухой коже. Уже вторые сутки. – И где Левомеколь? Не могу найти. Ты, что ли, забрал? Из комнаты доносилось шуршание коробок и склянок, а затем стихло, явив Дашу в общую комнату. - Ну-ка показывай давай, что у тебя там? Маме отказать невозможно, она заявляет безапелляционно, и Жене придётся показать ей проблемный участок. Правда, только часть. - Ой, да апельсинов, наверное, переел, вот и аллергия вылезла, - Женя робко приподнял край футболки, буквально на пару секунд, но даже за это время можно было разглядеть, как внизу живота разрасталось малиновое поле вздувшихся бляшек. Мама хотела, было, потянуться, но застыла в недоумении. - И давно это у тебя? - Нет, я ж говорю, пару дней. Апельсины больше не ем, клянусь, - в знак подкрепления своих слов, Женя поднял вверх ладонь капитуляции, мысленно прося всех Богов, чтобы она только не догадалась. Даша лукаво прищурилась. - Это не цитрусы, Женя… Так апельсины не вылезают. Это похоже на локальный ирритационный дерматит. Ты с чем-то контактировал, что дало на коже такой эффект. Пульс забился в горле. Мама же фармацевт, её практически невозможно обмануть, особенно, когда дело касается внезапных болезней. И по её глазам видно, что она всё поняла. Женя не понял, что именно, но точно что-то, до чего он сам не додумался. - Я просто слышала о таком. Похоже на аллергию на резину, или латекс… И у тебя — это генетическое, - продолжить наводящим вопросом она не решилась, но по бегающим зрачкам Жени было очевидно, что он и сам теперь всё понял. Отпираться бессмысленно. Он развёл руками в стороны. - Может быть… Я умру?, - Женя скромно поинтересовался. Потому что за эти пару дней надумал себе невесть что, но больше переживал, что у Ани то же самое. - Когда-нибудь да, но не от этого дерматита точно. И есть вероятность, что не от старости, когда Анин папа узнает. И сделает с тобой то же самое, что и ты с ней, - мама умела успокаивать, чего-уж. Женя и сам прекрасно осознавал. - Мам, всё в порядке. Не узнает, - как никогда он сейчас уповал на мамину мудрость. Но по её шокированному взгляду ясно, что слова придётся подбирать долго и тщательно. - С одной стороны я хотела, чтобы это была Аня. С другой – нет. И, по правде говоря, я не знаю, чего я хотела бы больше... Это всё из-за армии?, - получив в ответ слабый кивок, Даша решила не пытать сына, поскольку понимала, что на контакт он сам не пойдёт, а заставлять что-то рассказывать не имело смысла, он только замкнётся. – Ты правильно сделал, что нашёл Левомеколь. Мажь его, я тебе антигистаминные найду ещё. Но учти, что впредь от каждого использования презерватива ты будешь вот так «цвести». Так что придётся вам искать новый способ контрацепции. Такова генетика. Она говорила сухо и спокойно, словно уроки объясняя. Но Женя слушал внимательно. - Мам, что бы ты обо мне не подумала, я хочу, чтобы ты знала, что я взял на себя эту ответственность. И я её не брошу, - ответственность или Аню, он не пояснил, но маме только и осталось, что обречённо кивнуть. Дело-то сделано.