второй эшелон

"Здравствуйте, мои любимые, дражайшие мама и папа! У меня всё хорошо. Между построениями, дежурством и маршированием, у меня проходят лекции о строении военных самолётов. Так что от учёбы никуда не деться, даже здесь. С телефоном беда, поэтому единственная связь с вами - долгожданное письмо. Скучаю по вам - не выразить словами, как. И очень скучаю по Анюте. Как она? Приглядывайте за ней, пока меня нет". "Дорогие мама и папа, шлю вам пламенный привет! У меня всё хорошо. Строгий распорядок дня стал уже привычным, одеваться научился быстро, и воротничок пришиваю аккуратно, не искалывая пальцы. Физкультуры у нас хоть отбавляй, нормативы даже сдаём, а по выходным ходим в местный киноклуб и музеи. А недавно выходили на уборку снега, и комвзвода решил запечатлеть, как мы дурачимся с лопатами. Прикладываю вам фотокарточки. Но вынужден признать, что я очень тоскую по льду и своим конькам. Надеюсь, в увольнение попасть в город, и позвонить вам. Хотел спросить, как Анюта? Давно от неё не было писем." "Мама и папа! У меня всё хорошо, за меня не тревожьтесь. Скажите, всё ли у вас в порядке? Пытался позвонить Ане, поздравить с днём рождения, но вместо дозвона - гудки обрыва. У неё всё в порядке? Напишите, пожалуйста, правду. Я переживаю." … Безвременье. Когда попадаешь в полную временную прострацию, и ни одни часы мира не смогут сориентировать. Когда в голове мысли воют, крушат остатки разума, и их так неподъёмно много, что цепляешься за все подряд, и ни за что не получается. Аня так много хотела бы сказать, но не сказала. И не скажет. Губы словно зашиты, и даже на звуки сил не хватает. На то, чтобы просто завалиться набок, и жалобно повыть. Абсолютное ничего. Некогда подвижная и жадная до жизни - молчаливая тень. Она даже старается и мысли контролировать, чтобы думать тише, и меньше. Чтобы не распирало эту тяжёлую голову. По всем правилам этикета, не наклоняясь близко к тарелке, и не касаясь локтями стола, она отрешённо и медленно режет поданный шницель на маленькие аккуратные кусочки, и поочерёдно кладёт в рот, даже не смотря на собеседника. В ресторане интернациональной гостиницы, где в пьяном и сигаретном угаре иностранцы особо не следят за правилами приличия, жадно лапая местных официанток, Аня чересчур выделяется своей вопиющей воспитанностью. Шестаков, обжигая пищевод очередным глотком ядрёного, но единственно приличного в этом заведении, дагестанского коньяка, как ни в чём не бывало, констатировал. - Не перед кем здесь рядиться и выпендриваться. Поешь нормально, не мучайся. Но слова проходили по касательной ушей, не попадая. Аня упорно продолжала разрезать кусок отбитого прожаренного мяса в панировке, словно собственную адекватность. С тех пор она стала просто танком, движущимся в строго заданной траектории. - Упрямая девчонка, - махнул Шестаков, залпом осушив остатки янтарного напитка, и попросил у стоящего в сторонке маленького худощавого официанта чашку крепкого такого, нормального, кофе. Олег Иванович официально ни в какую ОПГ не входил, чтобы там отец не думал. У него был маленький производственный кооператив, и он водил крепкую дружбу с местной группировкой, чтобы те его "крышевали", взамен по дешёвке сбывая дефицитное заграничное барахло. И вроде всё легально, и вроде нет. И вроде он обыкновенный мелкий торговец, ушло оказавшийся в нужном времени и месте, и вроде напротив их столика стоит высоченный широкоплечий мордоворот, как их называет папа, здесь просто охранник, и просто приглядывает, чтобы не случилось чего. Все эти торгово-финансовые дела Аню мало интересовали. Единственное, чего хотелось - ощущения безопасности. А в окружении внушительного, дородного Олега Ивановича и его могучего охранника, имени которого она даже не знала, было спокойно. И можно было не оглядываться каждую секунду. И спокойно поесть.

Хотя бы.

- Я был сегодня в части. Передал послание комгарнизона, что завтра рядовой Давыдов берёт увольнительную с ночёвкой. Чтобы подготовился, - Шестаков смачно хлебнул кофе из миниатюрной чашки, и своим гипнотическим тембром продолжил объяснять план действий. – И ты сегодня платье подготовь, вымойся и выспись. И окажи милость, вспомни, как улыбаться. Хотя бы единожды, для фото. Аня подняла голову, кивнула, в знак принятия заданий.

Интересно, он всегда как граф разговаривает?

…

16.04.1988, 11:02

Утро апрельской субботы выдалось холодным и пасмурным, с затянутым грозовыми тучами небом. И без того промозглый, сегодня Выборг особенно лютовал, и мокрые хлопья снега были единственным светлым пятном в графитовой картине мира. И те, прикасаясь к асфальту, превращались одну вязкую кашу под ногами, становясь такими же серыми. Женя был одновременно в смятении и предвкушении, но непонятно чего. Даже погода не мешала. Почти полгода он находился в «учебке», тоскуя, но в значительной степени привыкнув к оторванности от цивилизации и гражданской жизни, и всё напоминало замкнутый день сурка. Внезапно ворвавшийся выходной вне стен части стал полной неожиданностью, с неприятным побочным эффектом в виде отработки второго наряда вне очереди уже полдня кряду. Как будто провинился прямо. С картошкой было покончено, и привычными размашистыми движениями возя мокрую тряпку по старому облупившемуся паркету, Женя раз за разом прокручивал в голове слова комвзвода Игоря о том, что он уходит в увольнительную, да и ещё и с ночёвкой городе, и попросил за него никто иной, как сам «некий Олег Иванович». Игорь появился в пустующем холле так же внезапно, как и уходил, и приказным тоном, в присущей ему манере, посоветовал закругляться с уборкой, и пойти привести себя в приличный вид, и надеть парадно-выходную форму, которую Женя нагладил ещё с вечера. Парадная шинель, с отличительными голубыми погонами и шевроном, сидела как влитая. Ушанка с горящей кокардой мирно покоилась в руках, ожидая, вместе с владельцем, в большей степени благоприятного исхода от этой многообещающей вылазки. Жене было всё это совсем не нужно, блатных здесь не любят, а стоит лишь раз запятнать свою хрупкую репутацию, и шанс попасть в общинную опалу становился крайне печальной перспективой. Все должны быть равны. А кто становится ровнее, того изживают. - Рядовой Давыдов! Паспорт свой возьми, - если даже сам генерал-лейтенант Харченко, командующий всей шестой армией, пришёл и вручил паспорт - дело дрянь. - Есть, товарищ генерал-лейтенант, паспорт взять!.. А зачем? - Да не знаю. Олег Иваныч сказал. Точнее, приказал, - он демонстративно скривился. - Олег Иванович? Странно. И всё, на этом хоть какие-нибудь вразумительные объяснения иссякли. Зачем он понадобился человеку, которого видел несколько раз в жизни, пусть и дальнему родственнику, сказать никто не мог. Кроме него самого. Женя перчатками ловил снежные полуденные хлопья, когда чёрная «Волга» подъехала к КПП, привлекая ненужное внимание. Олег Иванович, не без труда, смог выбраться, и подойти к растерянному внучатому племяннику. - Здравствуй, Евгений. Сегодня ты отдохнёшь от этой армейской скуки, у тебя есть дело поважнее. Женя напрягся. - Олег Иваныч, это всё как-то неожиданно, конечно. Я рад вас видеть, но зачем я вам понадобился? - Не совсем мне. Ты сегодня женишься, сынок, поздравляю. Хоть стой, хоть падай, ей-Богу. Даже не знаешь, с какого вопроса бы начать. - Да не волнуйся ты так. Там в машине сидит твоя Аня. На ней ты и женишься. - Простите?.. - Времени объяснять сейчас у меня нет. Аня тебе сама всё расскажет. Но позже. - Нет, так не пойдёт, - Женя нервно выдыхал морозный пар. – Раз уж вы знаете про Аню, то скажите, хоть, с ней всё в порядке? - Евгений, сейчас крайне неуместное время для разглагольствований. Всё в порядке с ней. Иди, сам убедись. Олег Иванович поторопил его, жестом пригласив сесть, дабы отправиться к месту регистрации брака. Жене всё происходящее казалось таким сюрреализмом, что едва ли походило даже на параллельную вселенную. Аня сидела рядом, но по ощущениям – где-то в соседней галактике. Бледная, до невозможности, но такая родная. Она лишь слабо, но мягко улыбнулась, и позволила сжать свою хрупкую ладошку по пути до Выборга. Самый торжественный и долгожданный момент в его жизни почти не запомнился. Ни цветов, ни зала регистрации, ни торжественных клятв. Только нервное состояние, безрассудное желание разобраться, и чудесное свадебное платье Ани, дымно-розового цвета с мелким горошком, с воздушными руками, и длинным, почти до щиколоток, разлетающимся подолом. Очень красиво, но не то. Снова всё не так. Не так, как планировали. В праздничном фойе с вычурными колоннами Женю с Аней встретили не радостные родители, друзья и новая семья, а единственный во всей округе, уже привычный, Олег Иванович. Сдержанно поцеловав Аню щёку и крепко пожав руку Жене, Шестаков объявил, что дело сделано, и они едут в ресторан при гостинице, где и останутся до завтрашнего утра. А затем распрощаются. По пути в гостиницу Женя надеялся, что Аня скажет хоть пару слов, но она, как и по дороге туда, молча рассматривала мелькающие за окном выборгские пейзажи. Долго на импровизированном банкете из трёх человек сидеть не пришлось, у Олега Ивановича нарисовались дела в виде местной нимфы любви, подкатившей в назначенное время. Женю осенила внезапная мысль поблагодарить своего благодетеля, и, оставив Аню под надёжным присмотром могучего охранника, он нерешительно приблизился к Шестакову. - Олег Иванович, я.., - Шестаков резко развернулся к проститутке, слегка ударил её по заднице, задав вектор направления к бару, и обратился к внучатому племяннику. - Да какой я тебе, к чёрту, Олег Иванович? Дядя Олег же был. Оставь ненужные формальности. Что ты хотел? - Много сказать хотел бы. Но для начала спасибо, наверное. - Много? Не думаю, что твоя новоиспечённая супруга обрадуется твоему несвоевременному исчезновению. Думаю, вы найдёте, чем заняться поинтереснее, - он лукаво усмехнулся, бросив взгляд на свою разодетую и разукрашенную знакомую. – Времени у вас не очень много. - Я так понимаю, свадьба – это формальность. Собственно, странно, что вы позволили такую вольность в виде брачной ночи. - Собственно, она в программу и не входила. Считай это просто свадебным подарком, - он по-отечески похлопал Женю по плечу своей пухлой ладонью. – А что до формальности – ты смышлёный парень, да, роспись действительно формальна. Но в твоём случае негодовать было бы глупо, Аня и так была твоей невестой. Так что какие проблемы, сынок? - Проблема в том, что вы скрываете от меня причину. И мне это не нравится, - Женя напряжённо скрестил руки на груди. – Что такого произошло в моё отсутствие, что свадьба стала единственным выходом из чего-то там? Олег выдохнул, закатив глаза. - Евгений, ты юн, и для тебя весь мир ещё – скерцо. Поэтому прямо сейчас ты безрассудно тратишь наше время на свои рассуждения и подозрения. Я свою часть договора выполнил, как видишь, сверх нормы, за остальными объяснениями не ко мне. - А к кому?, - вспылил Женя. – К Ане, которая не разговаривает? - Разговаривает, - заверил Шестаков. – Просто очень мало и только когда что-нибудь нужно, а нужно ей, как выяснилось, совсем немного. Я привык иметь дело с неболтливыми людьми, но, признаюсь, и сам был крайне удивлён при работе с ней... Впрочем, думаю, это не будет проблемой. Очевидно, что Олегу Ивановичу не было до её психологических проблем никакого дела. Хоть у него и была литературная манера изложения мыслей, эмпатии он был лишён по причине своего особого рода занятий и вращения в криминальных кругах. И не мог понять, почему Женя не радуется внезапному изменению социального статуса. Конечно, столько поводов для радости, в виде внеочередных нарядов, косых взглядов сослуживцев, охраны с огнестрельным и не только оружием, и непонятно чем больной жены. - Да, там номер проветривался, окна открыты настежь. Закроешь, и обогреватель включишь, чтоб жену не простудить. Не забывай, она только пневмонию перенесла, - самый дельный совет, который только можно было получить в супружеской жизни, принадлежал именно Шестакову, который уже поспешно удалялся. А Жене нужно было возвращаться к Ане, которая за всё время, начиная от момента встречи до поднятия в номер, не считая формальных ответов регистраторше на церемонии бракосочетания, не произнесла ни одного лишнего слова. И лихорадочно соображать, чем можно помочь психологу, который нуждается в психологической помощи. Отчаяние. Когда ты осознаешь, что случилось непоправимое, но имеешь и капли внутренней силы, чтобы спросить или вымолвить хотя бы несколько звуков. На пороге номера они оба замешкались и застыли в нерешении сделать что-либо, поскольку все инструкции по поведению и действиям на сегодня закончились. - Надень, пожалуйста, чтобы теплее было, - Женя накинул на плечи Ани свою солдатскую шинель, в которой она утонула, заботливо поднимая по́лы. Она лишь поблагодарила лёгким кивком, едва улыбнувшись, и сняв свои бежевые лаковые туфельки, прошла внутрь. Шестаков не соврал – скрипящее деревянное окно было распахнуто настежь, и снег примёрз к раме так, что пришлось даже приложить некоторые усилия, чтобы плотно его закрыть, и поскорее включить спасительный рефлектор, чтобы нагнал хоть немного тепла. Аня сидела на краешке кровати, рассматривая золотые горящие пуговицы на форменной войлочной ткани. А Женя, будто бы нарочно, копошился с этим обогревателем явно дольше, чем предусмотрено инструкцией. Просто, потому что было страшно вернуться, и начать, хоть с чего-то начать. И Аню придётся разговаривать, и словно заново приступать к жизни. Случилось то, чего так боялись, что ли?.. Пересилив надоевшую трусость, Женя присел перед ней на колено, и взял озябшие ладошки в свои. - Надо же. Такие тёплые. Так нечестно, - он прекрасно знал эти интонации. И это не Аня. Аня, которая отчаянно отвлекает от насущной темы. Но в контексте глобальной проблемы это уже был прогресс. Женя едва прикасается с её тонким холодным пальцами губами, и Аня ближе притягивает голову. Он хотел что-то сказать, наверное. По крайней мере в голове зародились пара предложений, но почему-то они трансформировались не в слова, а в навернувшиеся слёзы. Нет, нет. Женя робко обвил ладонью её талию, боясь, что она отвергнет, оттолкнёт. Но Аня не, и не планировала. - Жень, всё хорошо. Всё... хорошо? - Что они с тобой сделали?.. - Ничего. Ничего, - она улыбается, сквозь такие же, наворачивающиеся слёзы. И шёпотом добавляет. - Я успела убежать... Мы поженились, чтобы он смог меня защитить. Официально, как часть семьи. Поэтому теперь уже ничего не страшно. - Кто? - Олег Иванович. Он очень великодушный, и теперь меня будет повсюду сопровождать охрана, пока с папой там не уляжется, и… не хочу об этом. Я здесь. Больше мне ничего не нужно. Децибелы понизились до критической отметки, чтобы не нарушать повисшее хрупкое спокойствие. Они и смеются, и плачут, и Женя тянется к губам, целуя слезинки. - Я ж вообще не плачу! - Да и я. Ты же знаешь. - Конечно знаю... Расскажешь? - Не сегодня, - она шепчет так нежно и умоляюще, что ей невозможно отказать. Женя точно не сможет, отчётливо принимая сей факт, что уже давно попал в этот плен, но с радостью готов быть в её власти. Лишь бы больше ничего не случилось. Женя снова и снова проводит пальцами по спадающим с плеч локонам, убирает пряди от лица, чтобы точно уверовать себя в том, что Аня реальна, и напротив. Столько раз представлять эту встречу, но ни разу не совпасть с жизненными планами. Уму не постижимо. - Тебя здесь не обижают?, - улыбка едва коснулась его губ. В её заботе Женя чувствует великую силу самоотверженности, и стремится отплатить тем же. - Нет. Конечно нет, маленькая. Кто меня здесь может обидеть? - Времена неспокойные. Я, вот, уеду, а ты мне правды так и н... Не надо. Не напоминай, что уедешь. Женя потёр её плечи. - Мы с тобой замёрзнем здесь до смерти, пока нагреется эта железяка. - Не замёрзнем. У нас есть мы. Мы... С нами-то проблема. Из-за нахлынувших воспоминаний и смущения пришлось немного отстраниться. - Аня, мне нужно сказать, - никогда так внимательно она не рассматривала. Словно пыталась запомнить. - Прости, что снова огорчаю. У меня... у меня аллергия. На латекс. И с контрацепцией теперь проблемы. Аня снисходительно улыбается. - Я уже знаю. Это ничего, не переживай. Мне выписали таблетки, к тому же, я на гормонах. Так что, если и случится беременность, она будет, скорее, чудом. Она говорила так спокойно и рассудительно, словно ей не восемнадцать, а десять прожитых подряд жизней. Его Аня. Со всё ещё детским лицом, но внутренним надломом, и не по годам развитой мудростью. Женя прижался к её рукам. - Может оно и к лучшему, - что именно к лучшему, Аня не планировала уточнять вслух. - Ну и ладно. Если ты не хочешь сегодня, ничего... - Анюта, у нас обязательно будут дети. Я клянусь. И они будут самыми здоровыми и долгожданными. - Жень, - шёпот, чуть сиплый на выдохе, казался слишком личным. - Не клянись, молю. Обещания обретают смысл лишь подкрепляясь делами. Я просто не хочу обременять тебя. Когда всё пройдёт, мы можем расстаться, если ты захочешь. Диалог становился слишком театральным, и Женя не хотел ударяться в драму, её и так было слишком много, хоть ложкой черпай пространство вокруг. В глубин6е души он даже немного обиделся на эту глупость. Как можно было так сломать человека? - Ты что же говоришь такое? Аня, неужели ты боишься трудностей? Ты?, - смахивал он слезинки большим пальцем с холодных щёк Ани. - Если наша история закончится, значит, такова диалектика. Мы расстанемся с миром. Но уж точно не по причине отсутствия детей. И я не хочу в самом начале думать о конце. Будем решать проблемы по мере их поступления. Например, сейчас нужно согреться, - от холодка, прокатившегося по коже до мурашек, его передёрнуло. - Раздевайся. Надо залезть под одеяло и покрывало. Так будет теплее. Шинель приходится вернуть. - Хорошо, только… Только выключи свет, пожалуйста, - просит она, пытаясь дотянуться до пуговиц на спинке платья. Женю в армии приучили решать вопросы с одеванием/раздеванием очень быстро, может, и не за одну горящую спичку, но точно быстрее любого гражданского обывателя. Разобравшись со своей, Женя повинуется, выключая свет, и подходит со спины так близко, что её рука соскальзывает с едва нащупанной пуговицы, и дёргается, чуть ударяя по затылку. - Да не нервничай. Давай помогу, - она кивает, и выпрямляет спину. Уже больше похоже на Аню. Она нервничает, но внутри спокойна. Она бы не стала раздеваться, если бы… Значит не сексуальное насилие. Но, тогда, что? Тёплые пальцы едва касаются кожи, оставляя россыпь мурашек. Женя не может не признать, что ему нравится эта реакция, но нарочно старается не задевать. Шифоновое платье бесформенной тканью спадает прямо на пол, оставляя Аню в лёгкой шёлковой комбинации. - Ну, иди скорей под одеяло, ледышка. - Да, сейчас. Платье жалко, подниму, - Аня выпутывается из него, чтобы поднять и аккуратно повесить на спинку стула, а затем не теряя ни секунды, устремляется к кровати, и попадает прямо к Жене в объятия под толстым байковым одеялом.  - Перелезь через меня. - Что? Зачем? - Спи у стены, там батарея внутри проходит, теплее. Давай, - Женя аккуратно берёт её за талию, помогая перекинуть ноги, но Аня цепляется за одеяло, и соскальзывает, ударяясь своей головой о его. Женя морщится, и растирает переносицу. Почти как в первый раз. - Ой, прости, прости, - она зависает, осыпает поцелуями лоб, и Женя смеётся. И она подхватывает. - Голова у тебя тяжёлая, конечно, это я сразу понял. Идём уже, - Аня, наконец, подсаживается рядом, и Женя укрывает её в несколько слоёв одеяла, крепко прижимая к себе. От такого тесного контакта с кожей сбивается дыхание, потому что и на нём, кроме тёмно-синих портянок, ничего нет.  Зато становится значительно теплее. - А пальчики-то холодные до сих пор, - Женя уже не торопится, прижимает их губам, а потом к груди, по самым одеялом. Аня льнёт ближе, прижимаясь к бедру, кладя голову на плечо. - Как думаешь, у нас получится? - Что? - Всё. - Конечно, - Женя не раздумывает ни секунды, ощущая её горячий лоб на ключице. - Так, барышня, а вы не болеете ли, часом? - Нет, - она мягко убирает его ладонь. - После болезни никак терморегуляция не восстановится. Бывает.  В комнате снова воцаряется тишина. - А как родители твои отнеслись к свадьбе?, - Жене аккуратно прощупывал почву для логичных вопросов. - Ну, мама спокойно. А папа... скорее, им пришлось смириться. Под воздействием внешней угрозы, ты оказался меньшим из зол. - Даже так? Интересно, как мои отреагируют. - Они хорошо, - заверила Аня. - Они знают, и они очень помогли мне. Тёть Даша, вот, комбинацию с платьем из ГДР помогла достать... Позвони им завтра, будет возможность. - Обязательно. Платье замечательно, ты в нём чудо, как хороша, - Аня смутилась, и наверняка её щёчки сейчас залились румянцем. По крайней мере, уже не холодные. - А я вот никогда не видела тебя в парадной форме. Тебе очень к лицу. Я заметила, как смотрели на тебя другие невесты. - Надо же, и как? - С восхищением, - Аня сказала с таким придыханием, словно сама себе завидовала. Женя разулыбался, и так запрокинул голову, примкнув её изголовью кровати, что на шее выступили венки. - Жень, сядь нормально, а то кровь к голове перестанет поступать, - от медицинских замашек никуда не деться. - Если честно, я уже подумывал лечь. - А мы что, спать уже?, - Аня удивилась настолько непосредственно, что Женя не смог сдержать смешка, но продолжил со всей серьёзностью. - А ты не хочешь? - Нет. Я ещё не согрелась. Зрительный контакт всегда обходился Жене слишком дорогой психоэмоциональной потерей. Аня смотрела так ясно, с живой, неподдельной заинтересованностью, что в полутьме казалось томнее, и можно понять без объяснений, о чём она думает. Не о рефлекторе, уж точно.  В свете фонаря, пробивающегося сквозь щель плотно задёрнутых штор, Аня казалась ещё более эфемерной. Её остро выступающие ключицы, экстремально тонкие лямочки молочной комбинации, и тонкие закрученные локоны у лица распаляли и без того еле сдерживаемое нутро. Пропал. Точно пропал. Окончательно. - Садись. Буду греть, - Аня подчинилась низкому грудному шёпоту, который раньше никогда не слышала, но мгновенно впечатлилась. - Можно?, - она кивает, и рука продвигается по бедру наверх, поднимая за собой лёгкую полупрозрачную ткань. А затем и вторая. И кроме помолвочного браслета и обручального кольца, на ней, ровным счётом, не остаётся ничего. Какая предусмотрительная девочка. Аня, словно прочитав мысли, едва дёргает плечом, и убирает прижатые к груди руки. Последняя преграда прекращает существование. Она чуть смущается от пристального взгляда, но не закрывается, ровно и глубоко дышит.  Можно? Женя придерживает её за талию, пальцами убирая с плеча волнистые пряди, ведёт горячей ладонью к аккуратной девичьей груди, задевая затвердевший сосок. Такая естественная. Такая чистая. Второй поцелуй за вечер. Не формальный, не торопливый. Только его. С чувственными, припухшими от поцелуев губами, и торопливыми вдохами между. Женя пододвигает её ближе, чтобы почти полностью синхронизировать её кожу со своей, и Аня вздыхает от неожиданности. - Я не боюсь, - полушёпотом. - Я знаю. Бунтарка, - полуулыбкой. Женя мягко переворачивает её на спину, чтобы снять остатки ненужной ткани. И снова рука в руке, как тогда. Невозможно не сравнивать. Но всё остальное кардинально отличается. Женя почти ничего не помнит с первой близости. Всё отпечаталось смазанными вспышками. Сейчас в память отчётливо врезался момент проникновения. Момент абсолютного осознания её тела. Её ощущений. Аня поднимает плечи, и едва всхлипывает. - Больно? - Нет, нет, - она мотает головой, выдыхая в плечо. - Я всё чувствую. Тебя. Безо всяких оболочек. И это так хорошо. - Маленькая, - обращение стало настолько интимным, личным, что хочется обладать ею без остатка, сжимая в ладони накрахмаленную простынь. И Женя чувствует, что ей тоже хочется. Хочется подаваться вперёд и сжимать мышцы, помогая проталкиваться внутрь. Хочется бесконечно гладить плечи, притягивая к себе. Хочется целовать, и дышать глубоко и размеренно. Женя начинает аккуратно ускорять движение, как сталкивается с сопротивлением. - Подожди, не надо быстро... Не хочу... Хочу запомнить каждую деталь, каждое мгновение. - Конечно, любовь моя, - пока ещё остатки разума не покинули, и чувство контроля находится наравне с чувством удовлетворения. И Женя движется плавно, и понимает, зачем она попросила - так ярче ощущается невыносимо бешеная пульсация, и напряжённо влажные стенки. - Сжимай, когда я продвигаюсь... Вот так, умница, - Аня дышит уже не так ровно, но и не срывается. Стесняется. Её скромность будоражит, превосходя любую развязность, и главным желанием в затуманенном разуме остаётся доставить ей всю нерастраченную нежность, всю свою любовь, и уже не бояться, не избегать этого слова. Шептать, какая она молодец, успокаивать, ловить её сиплые вздохи, мягко целовать во вспотевший висок. И приготовиться, и сжать разгорячённую плоть, чувствуя приближение. И застыть потом на несколько мгновений, глядя в тёмные, бегающие зрачки. И краешком одеяла промокать пот со лба, переживая, как тяжело она восстанавливает дыхание, жадно вбирая ртом воздух. Теперь мы точно согрелись. - Завтра тебя заберут у меня, - скажет Аня, когда надышится, и когда пелена восприятия растворится при возвращении к рутинным проблемам. - Нет, - убирая её намокшие пряди с лица. - Завтра мне нужно будет вернуться в часть. Но меня у тебя никогда не заберут. Но утром Аню, прямо в её восхитительно волшебном платье, увезли в Выборг.