второй эшелон

3.08.1989, 9:03

Восхитительное место. Уголок чистой природы совсем недалеко от Москвы, где спокойно и немноголюдно, а вокруг лесные заросли да редкие соседи. Аня срослась с этим местом. За свою, ещё сравнительно недолгую жизнь она уже успела попутешествовать, побывав в разных уголках не только Союза, но и за его пределами. Но ни одна точка на карте мира не могла бы сравниться с этим тихим Кратовским оазисом жизни. «Смотри» Теперь Аня больше обращает своё внимание на мир вокруг себя. Всё поменялось – цвета стали контрастнее, воздух насыщеннее, ощущения выраженнее и острее. Аня пока не знает, как к этому обстоятельству относиться, поэтому просто принимает его. В молчании снаружи она много разговаривает с собой внутри, старается прислушиваться к себе. «Смотри» В отражении зеркальной поверхности напротив, Аня привычным движением расплетала косу, едва заканчивающуюся под лопатками. Так гораздо легче ходить, а главное думать, и пусть не болтают зря, что в волосах есть какая-то потустороння сила, и что стричь их нужно непременно по каким-то особенным дням, соблюдая лунный календарь. Глупости. Ей это ни к чему. Она уже совсем взрослая. Заколов на затылке пряди с висков, она лишь в последний момент решится посмотреть себе в глаза через отражение, совсем не отводя взгляд. Снова. Аня точно знала, что нашла своё призвание в изучении психологии, а в частности, человеческого мозга. Сколько ни изучай – никогда не достигнешь потолка. Особенно Аню волновали вопросы памяти, и то, какими удивительными, и до конца непознанными механизмами она регулируется. Отчасти очень хотелось бы разобраться в себе и своих личных механизмах, чтобы наивно научиться запоминать то, что важно, и выбрасывать то, что совсем не нужно.

Если бы.

… Когда это случилось в первый раз, Аня запомнила всё, вплоть до мельчайших деталей. Иногда папа рассказывал подробности некоторых дел, где девушек крали на привычном пути на работу, или прогулке в парке, и Аня часто прокручивала в голове подобные ситуации, моделируя исходы, в которых ей удаётся сбежать. Там ей всегда удавалось.  Мысленные эксперименты прекратились под холщовым мешком на голове, в котором её везли в неизвестном направлении. В общении с отцом, всё же, был плюс: Аня научилась молчать. Особенно в ситуациях, когда от молчания зависит жизнь, особенно - твоя собственная. В состоянии жесточайшего стресса сейчас только одна маячащая мысль: "Надо вести себя тихо". Здравая. Поэтому она не плачет, и не кричит, чтобы её отпустили.

Ага, как же. Так они бы и сразу:

"Ой, покорнейше просим нас простить,

достопочтенная пани, сию минуту вас выпустим".

До Ани не сразу доходит, что это вовсе не маньяк, их здесь слишком много, они все в балаклавах.

Сколько? Четверо? Наверное, трое.

Один везёт. Двое - сзади.

Насквозь прокуренный салон машины, вперемешку с запахом чужого пота и солидола, значительно отрезвлял сознание, но слишком мешал ясно соображать.

Для чего забрали? Для выкупа? Насилия?

Развлечения? Наугад, или целенаправленно?

Аня всегда гордилась своей стройностью, но не сейчас. Будь она чуть потолще, было бы не так больно ударяться о мокрую, холодную землю, когда её, как кутёнка, вышвырнули из машины. И рывком подняли. - Красиво здесь, да? Надо согласиться, и кивнуть. - Чё ты в землю-то смотришь? Ты вокруг смотри.

Окружили трое, но говорит один. Всё в камуфляже и балаклавах.

Хотя какой в этом толк? Будто бы смогла заявить на них.

Надо посмотреть, пожалуйста,

девочка, они же выше, не поднимай высоко голову.

Вокруг лесопосадка, чуть дальше - трасса, и машина...

Вот так, и ещё раз кивни.

- Здесь лучше думается. Лучше делается. Лучше внедряется. Ладно. Догадалась, зачем ты здесь? Вижу, что нет. Объясню. Папа твой слишком заигрался в доблестного сыщика. Надо бы немного поумерить его пыл. А через тебя до него лучше дойдёт. Аня смотрит на его грязные берцы, и непроизвольно улыбается. А затем решает дерзнуть, и посмотреть прямо в глаза. Кустистые нахмуренные брови, и злой, холодный взгляд. - Ну, и что вы от меня хотите? Я с ним не работаю. Этот явно не ожидал такой наглости, и громко усмехнулся. Двое других загоготали. - Ну, наверное, нет. Послание с тобой хотим ему передать. Понимаешь, вот у каждого своя работа. У него - своя, он там всякую шваль ловит. У нас - своя. Не хочет сотрудничать - хер с ним, но нас-то пусть не трогает.  Он так долго рассуждал, что Аня запомнила особую примету - лёгкая шепелявость на свистящих, и мерзковатый, гнусавый голосок никак не сочетались с его крупными габаритами, и злыми, серыми глазами. - Ты пойми, у нас-то тоже есть принципы. Мы не мокрушники какие, у нас всё честно. Пугать папой было бессмысленно. Если бы она только подумала об этом, сразу же бы схлопотала пулю в лоб.

Тех, кто пугает милицией, устраняют на месте.

Они всегда очень злятся из-за риска быть пойманными.

Такое однобокое правосудие. Такая психология преступника. Психология, которую не преподавали на душных парах, но которую она очень хорошо знает. - У вас? А то, что людей убиваете? Пытаете? Вымогаете деньги? Это, по-вашему, честность? - Ты морали, что ли, мне будешь читать здесь, овца малолетняя? Ты, видимо, до сих пор не допёрла... Ладно, не хочешь по-человечески, мы умеем по-другому толковать. Удар в плечо был слишком сильным, чтобы устоять на месте, и коленки больно шлёпнулись о промозглую землю.  Говорящий выхватил у подельника пистолет. Мысли роем жужжали в больной голове. Заряд - оглушительный выстрел. Аня дёрнулась лишь на миг, от слишком громкого звука, раздавшегося прямо над макушкой. Перезаряд - выстрел.

В ПМ восемь патронов.

Перезаряд - снова выстрел.

Какой громкости должен быть звук, чтобы

разорвать барабанную перепонку?

И снова.

Регистров психических расстройств три:

невротический, психопатический, психотический.

И опять.

И вниз, и налево, и вверх, к

орущим от страха птицам,

и совсем по касательной,

и, кажется, в миллиметре

от уха.

И ещё.

Господи, когда они закончатся?

Только бы не в моей голове.

Пали́т наугад. Ужасно громко, и страшно, и стрелянные гильзы падают прямо перед лицом, мерзко позвякивая, ударяясь друг о друга. И сложно обмануть мозг, беспрестанно внушая, что это долбаный салют. Аня тщательно пытается сохранять крохи самообладания, но срывается. -... Да дайте ж хоть вздохнуть! Плечи бьёт мелкая дрожь, веки судорожно подёргиваются сами по себе, а внутри сжимает и потряхивает все органы. И гадкая тошнота клокочет прямо в глотке.  В ноздре неприятно защекотало. Кровь хлынула так неожиданно, что пришлось вытирать её рукавом любимой куртки, без надежды отстирать, размазывая по щеке.

То ещё зрелище, наверное.

Но наступила долгожданная, вымученная тишина. - Передай своему папеньке, чтобы в полдень четверга он со всеми бумажками ждал нашего человека на Кузнецком мосту. У него два дня. Иначе мы заглянем на чаёк в вашу милую, скромную квартирку на Живописной - пятьдесят. И продырявим и его, и тебя, и всех, кому не посчастливится оказаться в это время дома. Ты поняла меня?! За ворот резко потянули, и он дыхнул прямо в лицо, неприятно. Аня уже не сопротивляется, не смотрит на похитителя, только много и беспрестанно кивает. И мысленно умоляет всех Богов, чтобы ей помогли добраться сегодня до дома. - Так-то, - её отшвыривают, и куртка становится такой измазанной в миксе снега с землёй, что стыдно в ней даже находиться, несмотря на мартовский холод. - Костыль! Неси канистру и тряпки. Она грязная вся, как свинья, её в машину не запихнешь, я весь измажусь. - Может, в багажник её? Много чести, мыть ей. - Там инструмента полно, не пойдёт. Неси, давай, живо! Аня встаёт медленно, будто спрашивая разрешения. Ей приносят зелёную ёмкость, льют на руки, чтобы она, хотя бы, грязь с бока оттёрла. 

Не сопротивляйся. Вытирай, аккуратно.

Вот так, молодец.

Костылю надоедает смотреть на трясущиеся оледеневшие руки, слишком медленно, по субъективному мнению, оттирающими грязь, и он решает плеснуть на Аню водой прямо из канистры. Синтетика намокла, и моментально прилипла. Но уже всё равно. Бедро неприятно защипало от попадания воды, она успела нащупать пальцами дыру на спортивных штанах сбоку.

Наверное, в одном из падений ударилась

обо что-то. О торчащий камень?

Неважно. Штаны жалко, они такие дорогие.

Аня соврала. Блок дороги до дома она не помнит, он просто начисто вырезался из памяти. Хотя они что-то говорили, наверняка. - Аня? Мама шокировано проведёт по её мокрым волосам и куртке, и это в минус пять, и слова так и не сможет подобрать, чтобы спросить. А папа сразу всё поймёт. И без послания. Будет метать табуретки, кричать, что вертел он всё правосудие, ведь угрозы поступают уже вторую неделю, а обещанной помощи от руководства так и не поступает. И мама будет метаться по маленькой кухне, заглушая его криками и обвинениями в уничтожении собственных детей.

Но Стасе-то повезло. Есть, кому её защитить.

Аня улыбается. Вытирает засохшую на подбородке кровь. Теперь её авторитет и жизненный опыт значительно выросли. Слёз не было. Но правую роговицу неприятно щипало, и моргать было больно.  Заперевшись в ванной, Аня взглянет в зеркало, и поймёт, в чём причина: сосуд в левом глазу лопнул, ало-синеватым пятном расплывшись по глазному яблоку. Она позволит себе несколько слезинок, но глаз будет ныть настолько невыносимо, что придётся свернуть свою жалость, и просто помыться. Чтобы немного согреться, и привести в порядок, если его вообще можно так назвать. А через три дня Аня со Стасей зайдёт в подъезд, и уже на пороге поймёт, что что-то происходит. Поднимется на пролёт, и глянет наверх, на третий этаж. Столкнётся случайным взглядом.

Нет. Снова нет, не переживу.

Она успеет крикнуть "Стася, беги!", и, выскочив из подъезда, ринуться так, что пятки сверкали за версту. В близлежащих дворах она разбирается достаточно хорошо, чтобы запутать бандитов, но и самой не запутаться. Лишь когда в лёгких не осталось сил перерабатывать даже холодный воздух, Аня остановится, увидит спасительный таксофон, и нашарит один из жизненно необходимых жетонов, которые предусмотрительно с собой таскает. Так она окажется у Давыдовых, вынужденно рассказав всю историю о том, как папа нарыл кучу материала, чтобы засадить ОПГ, но слишком перестарался. Как стали поступать угрозы, и как Аню похитили, но отец отказался передавать и уничтожать улики. Тогда Аня впервые позволила себе разрыдаться из-за жалости. Краснота в глазу ещё не прошла, пневмония от переохлаждения уже прогрессировала, и от слабости хотелось выть, но получилось даже, неплохо так, разразиться на целую истерику. У тёть Даши на руках она и уснула. Единственным способом помощи Давыдовы предложили обратиться к Олегу Ивановичу, который водил дружбу с криминальными авторитетами. На "своих" никто не покусился бы, но папа категорически отказался спасаться у других бандитов. Всё, что происходило в жизни после, Аню уже не интересовало. После наспех залеченного воспаления лёгких, надоевших скитаний, ей, наконец, просто хотелось перестать чувствовать себя улиткой, и хотя бы две недели пожить в одном месте, не бегая с походной сумкой от адреса к адресу, и хотя бы в тишине подготовиться к зачёту по патопсихологичке. Отец так и не узнал о добрачной связи с Женей, и Аня посчитала это маленьким бонусом от Вселенной за страдания, но, если бы были силы, сказала бы сама.

Какое отвратительное помутнение

и тяга к балансированию на грани.

Но уж очень хотелось посмотреть на его реакцию.

И как отец согласился на предложенную помощь от Шестакова, Аня уже не знала. Её поставили перед фактом, и она смогла чисто выдохнуть не закашляв, впервые за долгое время. … Обжигающе холодное солнце яростно слепило глаза, и аллейку перед плацом можно было разглядеть, разве через прищуренный глаз. И то, один. Последнее построение перед этим сладким словом, которое даже в голове звучит как смелая фантазия. Демобилизация. И вожделенное «всё». Впереди – надежды на восстановление в гражданской жизни и долгожданный автобус, мчащий прямиком на вокзал Мурманска, чтобы быть в тридцати пяти часах расстояния до Москвы. В руке – увесистая пачка писем и фотографий, заботливо перевязанная тугим шпагатом и холщовый вещмешок со скромным набором одежды из прошлой жизни. Армия, со всеми переездами, уютной и чистой учебкой Выборга с внеочередными нарядами, дежурством на КПП, заснеженной и тёмной военной частью мурманского Луостари с бесконечной уборкой снега, горячим сладким чаем на боевых постах, вселенским желанием выспаться хотя бы раз за полгода, и неожиданное решение Верховного совета об отмене призыва студентов и стопроцентном увольнении теперь позади. Поправляя отросшие уложенные волосы, выбивающиеся из-под фуражки, Женя боится, что время в дороге будет тянуться бесконечно. Но автобус до вокзала мчит, на удивление, со скоростью звука, а лесные и деревенские пейзажи, бесперебойно сменяющие друга за окном несущегося поезда, значительно приближают мгновение встречи с семьёй. Больше, чем медленный ход времени, Женя боится, что она не придёт. Ещё полгода назад ему предложили досрочно окончить службу, оформив в лазарете надлежащую справку, но Женя от этой лазейки отказался. Как же. Дело чести. Бежать с липовой справкой о сложном переломе? Нет, спасибо. Аня тогда никак не отреагировала. По крайней мере, не противилась. Но и открыто не одобрила. Она вообще ничего не сказала. А переезд в часть под Мурманском и вовсе оторвал от гражданской реальности, оставляя лишь проблемы со связью, и долгое, томительное ожидание вылазки к ближайшему таксофону в нескольких десятках километров. Воспоминания развеялись в густом утреннем тумане, оставляя лёгкую освежающую прохладу. На перроне оказывается многолюдно. Но пробираться сквозь толпу долго не пришлось - папа стоял неподалёку, и сам добежал, едва завидев сына. Папа. И отправлял папа. И встречает папа. Женя тогда попросил и маму, и Аню, чтобы не приезжали к месту сбора, и не провожали его. Ни к чему эти лишние сантименты. Только душу рвать почём зря. Женя растерялся на миг. - Ну, и чего ты застыл, как истукан? Позабыл, как отец выглядит?, - Слава рассмеялся, и заключил к крепкие объятия, прихлопывая по спине. - Ты так вырос, возмужал, прямо. Мама не узнает тебя. Я дома, дома. Пока Слава перекладывал из руки в руку немногочисленный скарб сына, Женя суетливо озирался. - А, ты это, девчонок здесь нет. Все ждут тебя на даче, там уже баню растопили, - Слава от радости говорили нараспев. - Так что поехали скорее. - А я не… Пап, я на минуту, ладно? Только попрощаться, - Женя стремительно направился к тому, кого так тщательно выглядывал, под непонимающий взгляд отца. Но вернулся достаточно быстро. - Сослуживец твой? - А? Да, да, это Мотя, сын начохраны. Отдал ему значок, который обещал. Славный парень. - Ты так вдумчиво кивал, когда он объяснял тебе что-то, - заметил Слава. - Да, напоминал мне правила поведения на гражданке… Да не бери в голову, - махнул Женя. – Поехали, хочу домой. Родных увидеть. Последний раз Женя был на даче два года назад, когда они праздновали день рождения бабушки. С тех пор здесь почти ничего не изменилось – то же буйство зелени, яркие разбитые клумбы, и величественный деревянный дом, с торжественными белыми балконами. Воздух пропитался непередаваемым ощущением чистоты от запаха горящих дров и растопленной бани. И ароматом свежеиспечённого хлеба. … Женя - всеобщий любимец. Она это точно знала. Аня не понимала, как можно вообще не любить Женю, его воспитанность, его внимательность, его жадность до жизни и безграничное желание учиться. И его абсолютную любовь к семье. К ней, после всех объятий и рукопожатий с его родителями, и даже с Валерой, он подошёл в последнюю очередь, будто не решаясь. 

Потому что последними руки всегда тянутся

обнимать тех, кого больше любишь.

Или, по кому больше скучаешь.

Теперь и Аня дома. И хоть Женя оторвал её от крайне важного занятия по нарезке солёных огурцов, и хоть ладони пропитались уксусно-пряным запахом этих же огурцов, и Аня очень старалась не касаться мокрыми кистями его полевой формы, она уже совершенно точно считала неважным любые бытовые мелочи. Просто постоять молча, обнимаясь. Просто рядом. Просто раствориться в этой грубой казённой ткани, закрывающей её от всего остального мира. - Дети, ну честное слово, у вас целая жизнь впереди. Анна, отстань от парня. Пусти его искупаться, баня остывает, - мама была рядом, и лишь мило напомнила, что жизнь вокруг не остановилась. Аня расцепила руки, и, понимающе кивая, отвернулась к старинному резному буфету, где её ожидал брошенный пару минут назад нож.  … Вот она, взрослая жизнь. Женя сидел за столом вместе со взрослыми, на полных правах взрослого: и двадцать лет ему исполнилось, и в армии он отслужил, и даже жена у него есть, и сидит рядышком. Краснощёкий, с взъерошенными мокрыми волосами после бани, в непривычно обыкновенной майке и шортах, о чём на службе можно только мечтать. Но Жене как-то не мечтается. Его поздравляют, с ним общаются, и даже новоиспечённый тесть, кажется, благосклонен. По крайней мере, бандитом его не называет, и спокойно вливается в общую тему беседы. И тёща расспрашивает о распорядке дня в армии, и сурово качает головой, когда Женя решает поделиться воспоминаниями о холодных буднях на северному посту. Аня спокойна, следит за общим настроением, едва поднимает уголки губ, когда им с Женей советуют непременно сыграть пышную свадьбу, но вяло ковыряется в тарелке, поддерживая усталую голову не по этикету облокоченной на стол рукой. Непроизвольно подёргивает плечами, когда слишком шумно вылетает пробка из бутылки шампанского. Женя это видит, и ненавязчиво следит за её состоянием, чувствуя на клеточном уровне, что она пугается, и ей хочется сбежать. Пока Женин дедушка с её папой и мужем Катри отлучатся на перекур, Аня чуть наклонится, прошепчет что-то тёте Даше, и скроется за распахнутыми деревянными дверями дома. - Она просто устала сегодня, - поспешно объяснит Даша растерянному сыну. – Девочка здесь со вчерашнего вечера кружилась, помогая со столом. И, ей ещё тяжело, - чуть слышно добавляет она, напоминая о последствиях и причинах бесконечных переездов. Для Жени нет хуже осознания собственной беспомощности. Он вот, рядом, уже всё закончилось, но он никак, никак не может повлиять, исправить, переписать. Только подарит что-то новое взамен, что-то, что могло бы перекрыть болезненные воспоминания. И для это придётся крепко постараться. … Долгожданная умиротворённая тишина.

Долго-жадная. Даже слишком.

Воздушные сатиновые шторы с вышитыми золотыми ласточками едва колышутся от сквозняка. Голову и плечи приятно холодит мягкое покрывало в тон, и на скрученных синтетических нитях Аня, хотя и испытывает некий стыд за свое исчезновение, но чувствует себя принцессой этого деревянного замка. Здесь можно спокойно полежать, подумать о своём, и никто бы даже и помыслил заявиться и сказать ей, что уходить с её же праздника, вот так – моветон. Тётя Даша с дядей Славой неоднократно твердили, что любят её как свою родную дочь, которой у них никогда не было, но которую они так счастливы обрести. Поэтому Женино вынужденное отсутствие переносилось куда менее трагично, чем могло, во многом благодаря его родителям. Там внизу – их общая семья. Общие мамы и папы, сёстры. И будущая жизнь с будущими взрослыми проблемами, про которую сейчас так не хочется думать.

Когда не хочешь спать – просто

закрой глаза, и лежи. Не заставляй себя, нет.

Просто полежи с закрытыми глазками.

Но и поспать не удастся – старый, бережно начищенный паркет едва поскрипывал под приближающимися несмелыми шагами. Аня очень ждала этого мгновения. Чтобы он лёг напротив, распаренный, с невысушенными волосами, убрав щекочущие нос пряди, сцепил её руку со своей. Без единого слова. Ане так нравилось её новое, вынужденно приобретённое умение - не говорить болтать без особой на то нужды. Можно ведь выразить любовь не только словами. И она выражала. Ласково водила тонкими пальцами по огрубевшей коже мальчишечьей кисти, вторила хаотичными линиям, испещряющим ладони, и закрывала глаза, когда Женя мягко гладил по непослушно раскинутым на покрывале локонам. Отрезала.

Так легче.

- Со мной всё в порядке, - на полуулыбке шепчет Аня заученную за полтора года фразу, и трепетно верит в её правдивость. На свету руки отбрасывали причудливые тени, окрашиваясь медным золотом, словно само солнце оседало с этих мышечных перепутьях. - Я верю. Хочешь уехать, маленькая?, - Женя сцепил её со своей в замок. … Они недолго пробыли наверху, но Ане казалось, что целую вечность. За столом было по-прежнему оживлённо. - О, дети, мы вас потеряли, - Слава своей реакцией обратил на них всеобщее внимание, от чего накрыла внезапная стеснительность. – А мы как раз обсуждали предстоящую поездку в Бессергеневку. Бабушка с дедушкой очень хотят познакомиться с женой их обожаемого внука. Я предлагаю выезжать в пятницу, чтобы не терять времени. Женя демонстративно поцеловал руку Анюты. - Пап, мы уезжаем. В пылу рассказа грандиозного плана, почти никто не придал значения сказанному Женей. - Поедем все вместе, думаю. Места всем хватит, уж то… - Пап, - Женя повторил уже настойчиво, но по-прежнему мягко. – Мы с Анютой уезжаем. Вдвоём. Его, наконец, услышали. - Что? Куда? - Только не паникуйте, пожалуйста. Всё хорошо. Просто мы посовещались, и приняли решение уехать из Москвы. Насовсем. …

- Хочу. Не говори куда. Неважно.