У меня принципы
14 апреля 2022 г., 15:09
Воскресенье, утро
Они лежали вдвоем на полу маленькой гостиной в окружении разбросанных вещей, посреди пестрого ковра — маленький островок прошлого, он словно прибыл прямиком из советских времен. Мятые бумажки, исчерканные ручкой, огрызки карандашей, ошметки истертого ластика и прочий мелкий мусор ровным слоем покрывали дощатый пол. На огрызках бумаги, приглядевшись, можно было увидеть наброски неудавшихся портретов. Но творения неумелого художника больше напоминали гомункулов, нежели людей.
Сквозь оконное стекло в комнату пробивались лучи утреннего солнца. В полосках света кружились хороводами пылинки.
Блаженно растянувшись на ковре, один из них — его звали H — рассматривал причудливый узор на старых-престарых обоях; местами обои отходили от стены, обнажая слои штукатурки.
Рядом, уткнувшись щекой в мягкий ворс, улегся R. Его взгляд блуждал по лицу H, губы еле заметно шевелились, словно он разговаривал с кем-то невидимым. R облизнул их — мелькнули два острых клыка — и заговорил.
— Ну-у… Твои глаза зеленые, такого же темно-зеленого цвета, как бутылки из-под минералки, но только чуть тусклее, как будто смотришь на бутылку в полутьме.
— А твои карие, — начал H. — И знаешь, карие глаза удивительны. Иногда я смотрю в чьи-нибудь и вижу бескрайние золотистые поля ржи, тягучую карамель и свежеиспеченные булочки с корицей, дорогой коньяк, маняще переливающийся в граненом стакане, деревья, их гибкие ветви и мощные стволы, уходящие ввысь. А иногда вот посмотришь кому-нибудь в глаза и ничего, кроме кучки лошадиного дерьма, не увидишь, как ни старайся.
— Ну а в моих? В моих-то что видишь? — спросил R и нетерпеливо подергал подол своей рубашки. Вся в пятнах, грязная до ужаса, она больше годилась на роль половой тряпки, но R ни в какую не хотел с ней расставаться.
— В твоих… Дай подумаю… Что-то вроде плитки горького шоколада с семидесятипроцентным содержанием какао, в шуршащей блестящей упаковке. Ах да, и с фундуком.
— Дурень, да это же мой любимый шоколад!
С этими словами R извлек откуда-то из складок рубашки недоеденную плитку в красивой золотистой обертке.
— Оно и видно. У тебя это прямо на лице написано: шоколад горький с добавлением фундука, — серьезно заверил его H.
— Ха-ха-ха, прекращай! Мы же договаривались описывать серьезно!
— Ладно-ладно, — сказал H и слегка ткнул его в бок. — Какой там пункт следующий?
R завертелся, извлек из складок рубашки очень мятую бумажку, всю исписанную широким, размашистым почерком, и поднес ее близко-близко к глазам, напряженно всматриваясь.
— Да уж… Почерк у тебя и правда врачебный… — протянул он. — Вот что это за закорючка?
Он ткнул пальцем в какую-то загогулину. Только подготовленный человек смог бы узнать в этой каракуле букву.
— Это «Н». Нос.
— Кошмар… В следующий раз буду сам писать. Некоторые иероглифы — и те понятнее выглядят, — проворчал R. — Давай теперь ты первый будешь описывать.
— Ну ладно. У тебя нос прямой и ровный, с высокой переносицей, кончик узкий, немного вздернутый. Идеальный нос, с такими носами щеголяют модели и знаменитые актеры.
— Хе-хе, всегда знал, что я красавчик. А у тебя нос, похожий на орлиный, с горбинкой. С таким носом мог бы ходить какой-нибудь древнеримский полководец.
— Только вот древнеримским полководцам никто не ломал носы волейбольным мячом. Так что до римского полководца мне со своим кривым носом далековато, — усмехнулся H.
— И ничего он не кривой. Этого даже не видно!
— Еще как видно! Ладно, давай дальше, — сказал H и выхватил у него бумажку. — Так… Теперь волосы. У тебя волосы плотные и жесткие, совсем чуть-чуть вьются. Они каштанового цвета. Чуть темнее, чем двери у нас в подъезде и чуть светлее, чем душа нашего старосты. Начинают торчать во все стороны и походить на воронье гнездо, если ты не расчесываешься.
— Ну знаешь ли! Не очень удобно прихорашиваться перед зеркалом, когда оно наотрез отказывается показывать твое отражение, — возмутился R. — Сам-то только и делаешь, что расчесываешься и раскладываешь перед зеркалом свою шевелюру так и эдак.
— Длинные волосы требуют тщательного ухода.
— Они у тебя и без всякого ухода мягкие и шелковистые. И в руках их приятно перебирать.
R отвел глаза и принялся увлеченно рассматривать муху, бродившую по подоконнику.
— Ой, как мы засмущались, — сказал H и, ехидно ухмыляясь, навис сверху. — Может быть, ты хочешь прямо сейчас потискать мои патлы?
— Умолкни, — буркнул R и отвернулся на другой бок, — это была неудачная шутка.
— Эй-эй-эй, рано обижаться! Теперь твоя очередь описывать! — прокричал H ему почти в самое ухо, наклонившись еще ниже.
— А оно тебе точно нужно? — спросил R.
H вопросительно взглянул на него.
— Я имею в виду… Ты же всегда можешь пойти и посмотреть на себя в зеркале. Какие у тебя глаза, нос, волосы, губы и уши. Ты же и так все это знаешь, ты тысячу раз смотрел на себя в отражении. Один раз пойти и посмотреть на себя в зеркало — это же намного лучше, чем мои пустые слова.
— Ты прав: я могу в любой момент посмотреть на себя в зеркало. Я уже видел свое отражение неисчислимое множество раз: в зеркалах, в витринах магазинов, в лужах на дороге, в окнах проезжающих мимо машин. Я выучил его от и до. Каждый день я видел свои зеленые глаза. Так часто, что уже и перестал замечать, какого они цвета. И ни одно из зеркал не сказало бы мне, что у меня глаза темно-зеленого цвета, как бутылки из-под минералки. А ты сказал. В зеркалах мы всегда скучнее, чем есть на самом деле. Гораздо интереснее знать не то, как ты отражаешься в куске стекла, а то, как тебя видят люди.
Стало так тихо, что они могли слышать дыхание друг друга. Только мерно тикали часы.
R улыбался. Он чувствовал, как что-то теплое проникало в его душу и разливалось по телу приятными искорками, согревая изнутри.
— У тебя светло-русые волосы. Как ириски.
Воскресенье, вечер
Кухня наполнилась соблазнительными ароматами жареного мяса и специй. R суетился у плиты, делая ужин. Как ведьма, готовя очередное зелье, выбирает между сушеной лапкой кролика и пучком полыни, так и он метался по кухне, то и дело пробуя специи и приправы. Сковородка, на которой жарилась курица, сердито плюнула в него кипящим маслом, но он ловко увернулся и накрыл ее крышкой. Выхватив из подставки для посуды лопатку, как воин — меч из ножен, R размешал овощи. Кабачки с морковкой вели себя гораздо более мирно, чем курица, и спокойненько себе тушились в сотейнике, умиротворенно булькая.
— Достань, пожалуйста, печенье из духовки, — попросил R и с лопаткой в одной руке и перечницей в другой попытался взгромоздиться на кухонную столешницу. — Твою мать, да где эта чертова петрушка!
Он чуть не свалился со стола, так что ему пришлось выкинуть лопатку и ухватиться руками за полочку. Полочка от подобных выходок жалобно скрипнула и едва не отошла в мир иной.
— Ты же ее уже выставил на стол, не помнишь? — сказал H, наблюдая за ним с подносом печенья в руках. — Мм, какой запах!
Запахи на кухне действительно витали потрясающие: R умел и любил готовить. Иногда по выходным — сегодня был как раз такой день — он подолгу не выходил из кухни и все что-то мешал, варил, жарил…
— Готово! Тебе вот столько овощей хватит? — спросил R. Он поставил перед H тарелку, на которой высилась гора из овощного рагу. Вершину горы, как вишенка на торте, венчал шматок мяса.
— Ты определенно откармливаешь меня на убой! — восхищенно сказал H и накинулся на еду. — Хотя знаешь, — продолжал он с набитым ртом, — я и не против.
— Я поставлю чайник, — сказал R, не скрывая своего довольства.
Бухнув чайник на плиту, он уселся рядом и тоже принялся есть. Какое-то время они увлеченно жевали, позабыв обо всем, так что не слышно было ничего, кроме довольного чавканья.
— Уф, я так наелся! — пропыхтел H, сыто потягиваясь, когда его тарелка опустела. — Как же хорошо, что мы никуда сегодня не пошли.
— Ага. Это было прекрасное воскресенье! И почему выходные так быстро заканчиваются… — вздохнул R.
— Зато так их больше ценишь. Кстати… — добавил H с видом заядлой сплетницы-школьницы, которая готовилась поделиться новостью в компании подружек. — Я не рассказывал тебе: моя сестра опять рассталась с парнем. Пострадала недельку, а потом уже нашла себе нового. Дома только и разговоров: какой он замечательный и как они друг друга любят. Кошмар какой-то! Мне звонила мама, жаловалась: не знает, что с ней делать. Скоро экзамены, а у этой малявки на уме одни любовные похождения!
— Подожди-ка, сколько твоей сестре лет? Мне казалось, она пошла в шестой класс.
— Ей пятнадцать!
— Ошибся чуть-чуть, с кем не бывает, — развел руками R. — Ну в пятнадцать-то лет уже можно. В этом возрасте у всех любовь. А экзамены сдаст, куда ж она от них денется!
— И ты туда же! Ну какая любовь в этом возрасте! Она же еще совсем маленькая. Пусть выучится сначала, а потом тогда сколько хочет гуляет. Сейчас ей это совсем не нужно, только отвлекаться будет. А толку никакого, одни расстройства.
— А самому-то тебе сколько? Ты же ведь не сильно ее старше, а говоришь прямо как взрослый!
— А ты еще младше меня.
— Оставим подробности, — сказал R властно, как судья на заседании. Он начал этот спор, абсолютно уверенный в своей правоте, и не собирался проигрывать. А слова про возраст могли этому повредить. — Ну и что, что я младше? «Не в прожитых годах измеряется мудрость человеческая» — сказал когда-то Конфуций и был совершенно прав, скажу я тебе!
— Конфуций такого не говорил.
— А тебе-то откуда знать? Ты что, там был?
H открыл было рот, чтобы возразить, но R тут же заткнул его:
— Правильно, не был, вот и молчи теперь в тряпочку.
H сердито зыркнул на него, но R, нисколько не обескураженный, продолжил:
— Пятнадцать — как раз самый подходящий возраст для любви! Пока у тебя еще ветер в голове и в одном месте играет детство, можно любить по-настоящему. А то потом начнется: работа, деньги и мысли о том, как заработать еще денег. Тут уже ни для какой любви сил и времени не останется!
— Пока, как ты говоришь, «у тебя еще ветер в голове и в одном месте играет детство», можно наделать кучу ошибок. А я не хочу, чтобы моя сестра в будущем разгребала последствия. Пусть сначала вырастет и наберется опыта, а уж потом начинает отношения.
— Ошибки можно совершить в любом возрасте. На ошибках люди учатся. Иногда это может быть больно, но без ошибок нельзя! — воскликнул R. — А если ты не дашь ей самой ошибаться, то твоя сестра так ничему и не научится.
— Если есть такие ошибки, которых можно избежать, то ведь лучше избежать их, разве не так?!
— Ну я вот не могу понять, — начал R, — неужели ты сам никогда не влюблялся?
— Не отвечай вопросом на вопрос!
R не обратил на него внимания.
— Ты так упорно твердишь: сначала учеба, потом любовь. Но ты ведь наверняка любил кого-то в школе? — сказал он и придвинулся ближе, испытующим взглядом уставившись на H.
— Не было такого! — выпалил тот, заливаясь краской.
— Неужели это была несчастная любовь? Возможно ли, что тебя отвергли, а я сейчас разбередил старые раны? Полагаю, мне теперь нет прощения!
R театрально прикрыл рот рукой.
— Никакой несчастной любви не было. Вообще никакой любви не было.
— Правда, что ли? — удивился R. — Ну, то есть, совсем ничего не было? Ни капельки?
— Нет. У меня принципы.
— С ума сойти! Подожди-ка, а сколько тебе лет? Тридцать четыре?
— Мне двадцать два, дурень! Я всего на год тебя старше!
— Старость не за горами! Придется срочно искать тебе жену, — сказал R. — Но, в связи с тем, что времени на поиски у нас крайне мало, я согласен помочь!
— Опять ты концерты устраиваешь, — проворчал H. — Тебе бы в детский сад.
R пропустил его слова мимо ушей и продолжил как ни в чем не бывало:
— Я готов стать твоей женой! И не нужно благодарностей, — заверил он H, который в ту же секунду удивленно вскинул брови. — Я буду готовить для тебя, стирать и убирать. А взамен я лишь прошу капельку твоей любви и пол-литра крови в месяц.
R скромно потупил глаза в пол.
По полу, шустро перебирая лапками, пробежал таракан. R пришлось выйти из образа. Дикий взвизг, молниеносное движение тапка — и вот уже таракан встретил бесславный конец.
— Когда же эти твари наконец закончатся?! — вскричал R, потрясая тапком. — Чего смеешься?!
Обиженно надув губы, он сверлил H взглядом, пока тот истерически хохотал.
Наконец, отдышавшись и утерев выступившие от смеха слезы, H сказал, все еще продолжая улыбаться:
— А знаешь, ты и в самом деле как моя жена.
Вторник, вечер
Уже почти стемнело. Заунывно лаяли собаки, и свистел ветер. Черные в вечерних сумерках ветви деревьев скреблись в оконное стекло.
Обложившись кипами конспектов — башенки из тетрадей по гистологии, патологической анатомии, интенсивной терапии и фармакологии грозились вот-вот обрушиться — H сидел на кухне, скрестив ноги и задумчиво накручивая на палец пряди волос. Аккуратными рядочками были расставлены вокруг кружки с недопитым чаем. Через два часа H должен был заступить на ночное дежурство, а пока с отсутствующим выражением лица разглядывал тетрадки, тщетно пытаясь что-то выучить.
В дверном замке повернулся ключ: R вернулся домой. Предварительно закинув папку с документами на другой конец комнаты, так что та жалобно всхлипнула, плюхнувшись на пол, он сел на диван и устало обхватил голову руками.
H материализовался перед ним словно из ниоткуда.
— Опять отказали, да? — осторожно спросил он.
Тяжело вздохнув, R кивнул.
— Они почти взяли меня на работу. Оставалось только подготовить документы, — начал он. — И тут секретарша случайно заметила мои клыки, а потом уже и среди медицинских справок нашлась справка о том, что я вампир. Их всех сразу как подменили! Видел бы ты, как на меня посмотрела секретарша: как будто увидела огромного паука в своих домашних тапках. Они тут же понапридумывали каких-то глупых отговорок — мол, другой кандидат объявился и еще что-то в этом роде — и быстренько от меня избавились. И так происходит каждый чертов раз, понимаешь!
Сильно сжимая зубы, он прямо-таки весь трясся: от еле сдерживаемых гнева, возмущения и обиды.
— Ненавижу этот взгляд. Только что человек спокойно разговаривал с тобой, а вот уже смотрит на тебя, как на бешеную собаку. Так на меня смотрели работодатели, продавщицы в магазинах, врачи в поликлиниках, официанты в кафе, другие дети в детдоме. И я больше, чем уверен, что родная мать смотрела так же, когда отказывалась от меня.
— Знаешь, я могу их понять… Погоди, я еще не договорил! — поторопился сказать H, видя, что R уже приготовился возразить. — Я могу их понять, но не стал бы поступать так же. Люди склонны не любить тех, кто чем-то от них отличается. Это глупо, но многие ведут себя именно так. Они читают страшные новости, как вампиры нападают на людей, и, не задумываясь, — а что из этого правда? — идут рассказывать всем, что вампиры — кровожадные монстры. Но люди ведь нападают друг на друга не реже. Если бы ты знал, как меня злит этот бред.
Немного погодя, H продолжил.
— Но не все люди верят в подобное: некоторые из них все-таки умеют думать. Тебе просто пока не попались те самые. Но если ты продолжишь искать, обязательно найдется работодатель, который будет ценить работников за их навыки и трудолюбие, а не за способ питания. А пока что я буду покупать тебе шоколадки.
R поднял глаза. В их уголках что-то блеснуло, но он быстро смахнул это ресницами, так что H ничего не заметил.
— Спасибо.
***
Спустя полчаса H уже стоял на автобусной остановке, растирая замерзшие руки. А еще через полчаса трясся в вагоне метро под оглушительный грохот поезда. Предусмотрительно заведя себе будильник, — раньше он не раз проезжал свою остановку, засыпая в общественном транспорте, — H откинулся на спинку сиденья и почти в ту же секунду погрузился в сон. Ночные дежурства в поликлиниках и учеба в медицинском институте научили его виртуозно засыпать в любых условиях. Он проснулся без будильника: от того, что на него свалилась сумка, осыпав дождем из ручек, карандашей, тетрадей, каких-то бумажек и салфеток. Стоявшая рядом девушка начала засыпать и случайно выпустила ее из рук. Покраснев от стыда и смущения, незнакомка рассыпалась в извинениях. H заверил, что все в порядке, и начал собирать с пола ее рассыпанные вещи. Его внимание привлекли тетради. На одной из них большими красивыми буквами было выведено «Уголовное право». Другая была подписана как «Основы судопроизводства». — Красивый почерк, — сказал он. — Ты учишься на юридическом? — Спасибо, — ответила девушка, наклоняясь за тетрадью. — Да, на юридическом, на втором курсе. А ты в медицинском? — Как ты догадалась? — Такой взгляд бывает только у студентов-медиков и у программистов. Но на программиста ты не похож, значит медик. — «Такой взгляд» — это какой? — поинтересовался он. — Усталый, — усмехнулась девушка. H усмехнулся в ответ. Они и сами не заметили, как завязался разговор. Обсудив для начала усталых студентов-медиков, они плавно перешли к патологоанатомии и судебной медицине, а затем H неожиданно для себя обнаружил, что с интересом слушает восторженные рассказы новой собеседницы о раскрытии преступлений. Оказалось, что девушку зовут M. — Я хочу стать криминалистом. Это же жутко интересно! — поделилась она. — И ты не боишься? Там же могут быть кровь, трупы и все такое. — Не-а, ни капельки! Взбудораженная интересным разговором, M никак не могла усидеть на месте: то болтала ногами, то ерзала из стороны в сторону, то вдруг вскакивала с места. — А ты уже выбрал специализацию? Ну там, окулист, ортопед или проктолог? — спросила она. — Кардиохирург, — ответил H, ни на секунду не задумавшись. — С ума сойти! Хирургия — это же жутко сложно! А кардиохирургия — тем более! Да и к тому же ответственность огромная… — А я не ищу легких путей, — усмехнулся он. Немного подумав, M сказала: — Ну и правильно. Легкие пути самые скучные. А жить нужно так, чтобы было весело. Тут у нее зазвонил телефон, и M, ловко выудив его из сумки, заорала в трубку, пытаясь заглушить шум поезда: — Алло! Привет! Что?! Я в метро, поэтому плохо слышно! Скоро приеду! Я зайду в продуктовый, тебе что-нибудь купить? Батон хлеба? И все? Ладно, поняла. Давай. Целую! Целую, говорю тебе!!! M убрала телефон обратно в сумочку, и, поправив прядь волос, нависшую на глаза, повернулась обратно к H и смущенно сказала: — Мне девушка позвонила. Ты не подумай, мы обычно так не орем друг на друга, просто в метро очень плохо слышно. — Девушка? — удивился он. — Подожди-ка, то есть ты из этих? Ну из тех, что… Он запнулся на последнем слове, так и не договорив. — Если ты вдруг имел в виду «из тех девушек, что встречаются с девушками», то да, я из этих, — сказала M. — А что? Неужели ты надеялся на роман со мной? H смутился и поспешил оправдаться. — Нет-нет, — сказал он. — Ты не подумай, ты очень красивая, но я предпочитаю не заводить отношений, пока учусь. — Ну и зря. Многое теряешь, — сказала M. — Ох, моя остановка! Схватив многострадальную сумку, она побежала к выходу. Двери вот-вот должны были закрыться. Выбегая из вагона, она обернулась и крикнула H: — Пока и спасибо за интересный разговор! Может еще увидимся! Двери захлопнулись, и поезд поехал дальше. «Может и увидимся, » — подумал H.***
Дома смотрели H вслед пустыми глазницами потухших окон, провожая его от станции до больницы. Быстрым шагом туда было минут десять ходу, и он коротал время, повторяя строение печени. В голову лезла всякая ерунда. H попытался ее прогнать, но вскоре сдался и позволил глупым мыслям бродить в голове. В раздумьях он и сам не заметил, как оказался на пороге больницы. Он потянул тяжелую дверь на себя, и она неохотно поддалась. Привычно поздоровавшись с охранником, — тот сонно промычал что-то в ответ, — он повесил куртку в гардеробе и прошел по темному коридору. В одном единственном кабинете горел свет. H заглянул туда. За хлипким столом, заваленным неисчислимым количеством бумаг, сидел парень в белом халате. Хотя скорее он полусидел-полулежал на столе, упершись в него острыми локтями и подпирая голову руками. Лоб его напряженно морщился. Он не сразу заметил H, а когда заметил, лицо его сразу разгладилось, и послышался вздох облегчения. — Ну наконец-то! Наш студент соизволил прийти! — воскликнул он, с нескрываемым наслаждением отодвинув кипу бумаг. Парень встал из-за стола, разминая затекшие плечи. Он казался немногим старше H, но был выше и крепче телосложением. Коротко остриженные волосы жестким ершиком топорщились в разные стороны, делая его похожим на морского ежа. И весь он был какой-то встопорщенный. Только глаза, черные и глубокие, как небо в безлунную ночь, смотрели спокойно и насмешливо. Этого парня звали J. Он был давним, очень давним другом H. Сейчас H даже и не вспомнил бы, когда с ним познакомился. J как будто всегда был в его жизни. Это J убедил его поступить в медицинский, помог найти съемную квартиру и первое время поддерживал деньгами. Именно он устроил его на эту работу. J был на несколько лет старше. Он недавно закончил медицинский и сейчас работал в этой больнице помощником хирурга. А в этот вечер хирург ушел домой чуть раньше обычного и радостно скинул на J всю бумажную волокиту. — Сейчас 21:34. Так что ваш студент соизволил прийти на двадцать шесть минут раньше положенного, — сказал H. — И могу предположить, что для студента и сейчас найдется работа. — Верно предполагаешь. Раз уж пришел… Я прошу тебя, нет, я умоляю тебя: спаси меня от этого кошмара! — простонал J, складывая в мольбе руки. — Он опять поручил тебе разобраться с документами? — спросил H. — Да! Он оставил меня одного сражаться с этой кучей! — заныл J. — А ты же знаешь, как я не люблю бумажки. Помоги, прошу! У тебя всегда лучше получалось копаться в макулатуре. — Ладно-ладно. Только кровь сдам сначала, — сказал H. J, приподняв бровь, оглядел его с ног до головы. — У тебя круги под глазами уже больше, чем сами глаза, и кожа бледная, как у мертвеца. По тебе скоро можно будет изучать строение кровеносной системы: все вены видно! — сказал J, скрестив руки на груди. — Тебе показалось. Свет так падает, — невозмутимо ответил ему H. — Ты совсем идиот? Нельзя так часто сдавать кровь! Даже у тех, кто сдает ее не чаще, чем раз в три месяца, может развиться железодефицитная анемия. А ты сдаешь ее каждый месяц! — Со мной все нормально, просто возьми кровь, — раздраженно произнес H. — А если я откажусь? — Тогда я все сделаю сам, — твердо сказал H, глядя J прямо в глаза. Несколько секунд они сверлили друг друга взглядами. Наконец, J сдался и отвел глаза. — Какой же ты упрямый болван! Пошли! — сердито рявкнул он. — И учти, что я не собираюсь отвечать за последствия! Они прошли по коридору и завернули вправо. J несколько раз провернул ключ в замке кабинета и толкнул дверь. Щелкнув выключателем — лампочки загорелись холодным, искусственным светом — он принялся готовить оборудование. H улегся поудобнее. В вену привычно воткнулась игла. Кровь алой струйкой потекла по трубке, стекая в пакетик. Кап-кап. J сидел рядом и продолжал злиться. Он приготовился прочитать еще одну нотацию про анемию, но H одарил его таким взглядом, что J замолчал. — Зачем ты это делаешь? — спросил он. — Что это за особо извращенный вид мазохизма? — Искусственная кровь дорогая, — сказал H. — А-а, все для вампиреныша. Не боишься, что подсадишь свою летучую мышку на человечину? — Не боюсь, — огрызнулся H. — И он не моя летучая мышка. Больше J не пытался начать разговор. Лишь спустя несколько минут, вытащив иглу, он бросил: — Отлежись немного и приходи в кабинет. Чай на столе, печенье рядом в вазочке. Я пойду обойду палаты. J ушел. H лежал на кушетке, тупо уставившись в потолок. Тишина давила на уши.***
— Ты не пойдешь домой? — удивленно спросил H, заходя в кабинет. Голова немного кружилась, но в целом он чувствовал себя неплохо. — Не-а. Я посплю немного, а потом к тебе присоединюсь, — сказал J. Он нарезал круги по кабинету, прикидывая, куда лучше лечь. — Как я могу оставить бедного студента одного? Вдруг ты решишь для практики ампутировать кому-нибудь ногу или еще что-нибудь ценное. — Как раз собирался, — съязвил H. Он сел за стол и придвинул к себе кипу бумаг. В лицо полетела пыль. — Начнем! — c нарочитой бодростью сказал H и с головой ушел в работу.***
Желая себя чем-нибудь занять, — чем угодно, лишь бы не сидеть в одиночестве и не думать, — R уже успел помыть посуду, подмести полы и протереть пыль везде, где только смог дотянуться. А теперь он растянулся на диване, завернувшись в одеяло, как закуклившаяся гусеница, и увлеченно разглядывал анатомический атлас. — Внутренняя яремная вена. Наружная яремная вена. Передняя яремная вена, — читал он вслух, водя пальцем по картинке. — Кошмар, как он все это запоминает! Он вдруг понял, что жутко хочет пить. Но это была другая жажда, не та, которую чувствует обычный человек. R отложил книгу в сторону и направился на кухню. Открыв холодильник, он с тоской взглянул на полупустые полки и достал пакетик с чем-то темно-красным. Содержимое пакетика R вылил в кружку до последней капли. — Кровь есть кровь, — сказал он и залпом осушил кружку. Жажда исчезла, а на языке остался приятный металлический привкус. R с наслаждением облизнул губы, обнажив острые клыки. Прекрасное чувство. Словно залпом выпить стакан воды в иссушающую жару. Он сполоснул кружку водой и направился в ванную. Он всегда шел туда, когда становилось мерзко на душе. А сейчас был как раз такой случай. Зашумела вода. R стоял, окутанный клубами пара, уставившись невидящим взглядом в стену. Мощные струи воды били его по спине, бурными потоками обрушивались вниз и с шипением уносились в водосток. Навевало воспоминания…***
В тусклом свете душевой мало что можно было разглядеть. Но даже так из глаз не ускользнули бы ни островки черной плесени, нахально разместившиеся в стыках между серыми плитками, ни проржавевшая, видавшая виды сантехника. Мальчик лет десяти прошелся по лужам на полу, нарочито громко шлепая босыми ногами, закинул полотенце на душевую перегородку — хотя, впрочем, от перегородки там было одно название — и открутил кран. Душ сначала плюнул в него кипятком — мальчик предусмотрительно уклонился, — а следом окатил ледяной водой. И только потом, наконец, зажурчала теплая вода. Она игриво булькала и пускала пузыри, перед тем, как закрутиться маленьким водоворотом и сбежать в водосток. Мальчик взял мочалку и начал старательно растираться ею. Его кожа, бледная, с отчетливо виднеющимися венами, которые придавали ей нездоровый синеватый оттенок, раскраснелась в местах, где касалось ее грубое волокно. Мальчик был тощий и нескладный: со своими длинными, будто неподходящими ему по размеру конечностями и взъерошенными темными волосами он походил на нахохлившегося вороненка. Он стоял под душем ссутулившись, отчего его торчащие лопатки напоминали нераскрытые крылышки птенца. Рассеянным взглядом он блуждал по плитке — серого цвета, в светлых мраморных прожилках. Мальчик представлял, что шум воды — это шум моря, прожилки на плитке — блики света на лазурных волнах, а визги и гомон других мальчишек за стенкой — крики чаек. Его уединение нарушила вдруг выглянувшая из-за перегородки кудрявая голова. Копна ярко-рыжих завитушек так резко выделялась на фоне серой плитки, что казалось, будто кто-то включил в душевой прожектор. От внезапного вторжения мальчик резко развернулся и чуть было не упал, поскользнувшись на мокром полу. — R, хватит плескаться! Воспиталка сказала передать, что если ты через две минуты не выйдешь, она закроет тебя в душевой, — сказала кудрявая голова. — Уйди, Q! — сердито бросил R и чуть было не кинул в него мочалкой, но потом передумал. — Скажи этой психованной, что я сейчас приду. — Ты какой-то злой стал в последнее время… — протянул Q. Кудрявая голова скрылась, обиженно тряхнув огненно-рыжими завитушками — R будто осыпали искрами. Он с сожалением закрыл кран. Успокаивающий шум воды прекратился. Море выбросило его на берег. «А ведь его шея была так близко…» — подумал R и тут же ужаснулся от самого себя. Как в его голове вообще могла появиться такая мысль?! — Нельзя, нельзя, нельзя, — прошептал он, впившись зубами в свою собственную руку. Горло жгло, а во рту пересохло, как при сильной жажде. Только обычная жажда проходила, если он пил воду, а эта нет. От этой было лишь одно спасение. «Завтра должны дать порцию крови за ужином, нужно чуть-чуть подождать, совсем чуть-чуть…» — мысленно уговаривал себя R, опустившись на корточки и вцепившись руками в колени. Мокрые пряди волосы облепили лицо, и он почти ничего не видел. Щелк. В замке повернулся ключ. Прошло две минуты, и воспитательница действительно закрыла его в душевой. Эта женщина обычно не бросалась словами на ветер. «Ну и пусть, » — подумал R. Перспектива провести ночь здесь не показалась ему чем-то ужасным. Даже наоборот: тут, отдельно от остальных детей, он чувствовал себя сейчас намного спокойнее. Но переночевать в душевой ему в итоге не дали. Воспитательница вернулась за ним через полчаса и отправила спать вместе со всеми. Спать на кровати было приятнее, чем на плитке, но этой ночью R все равно нескоро заснул. А сон его был беспокойным. Он то и дело просыпался: одеяло попалось какое-то колючее, а в их спальне, и в обычные дни не богатой свежим воздухом, сегодня было особенно душно. Жжение в горле постепенно усиливалось, и к утру R чувствовал себя так, словно пешком пересек пустыню Сахару. Со вчерашнего вечера мысли о том, чтобы укусить кого-нибудь, стали посещать его все чаще. Весь день R старательно избегал общества других детей. Настолько, насколько это вообще было возможно в месте, где остаться одному можно было разве что в туалете, и то не всегда. Там то он и провел большую часть дня, сославшись на проблемы с кишечником. — Наверное, переел вчера за ужином, — сообщил он удивленной воспитательнице. Она смерила его недоверчивым взглядом, однако оставила в покое. За ужином R, поддерживая свою ложь, почти ничего не съел. После еды остальных детей отправили по комнатам: доделывать домашнее задание и готовиться ко сну. R по своему обыкновению задержался, убирая за всеми посуду. Воспитатели думали, что он делал это по собственному желанию, но на самом деле эту обязанность другие дети, не сговариваясь, повесили на него. Он и сам не заметил, когда именно стал белой вороной в коллективе: это произошло как-то само собой. Это было что-то, что не требовало объяснений: Земля круглая, много сладкого вредно, кошки едят мышей, а R странный. Его не били, не обзывали и не прятали вещи, но его всегда последним выбирали в команду для игры, и никто не звал его вместе красть еду из столовой или убегать смотреть на звезды ночью, прячась по коридорам от воспитателей. А вскоре он и сам стал садиться на самый край стола на обеде и избегать разговоров. R смирился с тем, что ему не стать таким, как все, и ушел в теперь уже добровольную изоляцию. А другие ребята по старой привычке продолжили его избегать. И так до самого выпуска. Было ли причиной этого то, что он вампир, или же что-то другое, никто не знает. Когда R закончил относить измазанные липким картофельным пюре тарелки, воспитательница подозвала его к себе и сунула в руку темно-красный пакетик. — Пей сейчас и не забудь потом отмыться, если испачкаешься. И убери запах крови. Посуду не забудь помыть после себя. В прошлый раз ты напугал L, и я еле ее успокоила, — сказала она и ушла, оставив R в столовой одного. Он услышал, как, уходя, воспитательница пробормотала себе под нос: «До чего же мерзко». R не обратил на это внимания: не первый раз он слышал подобное. Дрожащими руками он порвал пакетик и вылил содержимое в первый подвернувшийся под руку стакан. В нос ударил сильный запах железа, и R с наслаждением вдохнул его. Жжение в горле уже стало невыносимым, и он, не мешкая, залпом осушил стакан. R вернулся в комнату, перед этим тщательно уничтожив следы. Жизнь в общей спальне кипела, и на него никто не обратил внимания. «Может, оно и к лучшему, » — подумал R. Он проскользнул к кровати и плюхнулся на мягкие простыни. R уснул почти сразу же, несмотря на шум, гам и летающие вокруг подушки, и проспал до самого утра, пока похожий на пожарную сирену над самым ухом голос воспитательницы не заставил его вскочить с кровати.***
Теперь уже взрослый R стоял под душем и точно таким же пустым взглядом сверлил стену. На ней не было плесени, и кран не плевался кипятком, но в душу закралось такое же мерзкое ощущение, как и тогда. — Бесполезная дрянь, — сказал он куда-то в пустоту, — Сидишь на чужой шее, даже грузчиком тебя не берут. Тупица. Среда, утро H откинулся на стуле и захрустел суставами. — У тебя тут есть кофе? — сказал он. — Сейчас сообразим, — ответил ему голос из-за соседней кучи документов. J оторвал ошалелый взгляд от бумажек, и начал рыться на полках, бесцеремонно отбрасывая в сторону то, что не представляло для него интереса. Что-то с грохотом упало на пол. — О, тут еще одна коробка с печеньем есть! Это нам пригодится. Он подобрал с пола коробку, и с добытыми кружками и банкой растворимого кофе в одной руке и печеньем в другой продефилировал к столу, огибая стопки бумаг, разложенные по полу. Часы показывали половину пятого. Пора было обойти пациентов. Впрочем, H был и не против размять ноги. — Я обойду стационар и вернусь, — сказал он J. Тот колдовал над капризным чайником: проклятая техника никак не желала кипятить им воду. Когда H встал со стула, у него потемнело в глазах и закружилась голова, но он не обратил на это особого внимания. «Пару часов еще осталось подежурить. А потом всего три пары и домой.» — успокоил он себя. Кофе не принесло ожидаемого эффекта, поэтому H и J просто валились с ног, когда уходили с дежурства. Еще не рассвело, и из-за туч на них поглядывал бледный серп луны. — Может забьешь сегодня? — осторожно предложил J, оглядев H с головы до ног. Выглядел, тот, мягко говоря, неважно. Чего стоили одни только мешки под глазами, в которые, казалось, можно было спрятать килограмм картошки. — Не могу. Себе дороже… — ответил H. — Ну и дурак, — оборвал его J, — Сам хоть доедешь? — Ага. — Точно? — Да! Иди уже, — раздраженно бросил H. — Ну бывай тогда. Мне в ту сторону, — сказал J. Они разошлись, по обыкновению пожав друг другу руки. J перебежал дорогу под зорким глазом мигающего зеленым светофора и широким шагом устремился в сторону россыпи одинаковых квадратных домов. «Коробки, самые настоящие коробки» — презрительно скривившись, подумал про них H, когда первый раз оказался в городе. Впрочем, J жил в одной из таких коробок и не жаловался. Может, в его холостяцкой квартирке сквозь стены и были слышны все подробности жизни соседей, и не впечатлял вид из окна, но зато он мог, не отходя далеко от дома, купить замороженных овощей на ужин или выпить кофе в приличной кофейне. H не пил кофе в кофейнях и не любил ходить за продуктами, поэтому не горел желанием жить в «коробках». Хотя, честно говоря, и не только поэтому: снимать квартиру в городе было значительно дороже, нежели в захолустье. Да и к лаю собак по ночам и к кусту сирени под окном он прикипел душой. В последнее время он даже иногда радовался, заходя в родной обшарпанный подъезд и видя привычную надпись из трех букв на стене. Аккуратно выведенная перманентным маркером, она радовала жителей уже очень давно: наверное, с самого появления этого дома. По крайней мере, когда H впервые появился на пороге этого дома лет пять назад — тогда он только-только переехал сюда, чтобы поступить в институт, — эта надпись уже украшала выкрашенную светло-зеленой краской стену подъезда.***
Перед первой парой H успел поесть в институтской столовой. И совсем неплохо поесть. Конечно, кулинарных шедевров студентам не подавали, но готовили тут вкусно. H взял себе котлету с картофельным пюре — а пюре добрая повариха ляпнула на тарелку целую гору — и стакан сладкого чая. Обычно чем меньше спишь, тем больше хочется есть. Вот и H в этот раз наелся так, что еле дополз до аудитории. Спасло его только то, что деньги стали подходить к концу раньше, чем желудок. После еды настроение H значительно улучшилось. Он даже улыбнулся нескольким своим знакомым, идя в аудиторию, а с кем-то обменялся дружественным рукопожатием. Впрочем, заряда бодрости хватило ненадолго. Уже к концу первой пары H снова проклинал весь мир и мечтал поскорее оказаться дома. В глаза будто кто-то насыпал песка, мысли с каждой секундой становились все неповоротливее и уже ползали как черепахи. H чувствовал себя так, будто им управляет автопилот. Но автопилот крайне неудачный. Когда наконец закончились занятия, он чуть ли не первым выбежал из аудитории. Преподаватель даже удивился: обычно H собирался не спеша и часто оставался, чтобы задать вопросы по поводу лекции. Но попасть домой вовремя у него сегодня не получилось. А получилось случайно сесть не на тот автобус («Какой придурок сделал такие маленькие цифры на автобусах!») и уехать почти на другой конец города. Среда, вечер Когда H шел от автобусной остановки до дома, уже стемнело. Там, где они жили, всегда темнело довольно рано, а зимой особенно: иногда город погружался в полумрак уже в четыре часа дня. Дома смотрели ему вслед пустыми глазницами потухших окон. В городе в это время еще кипела жизнь, но здесь, на отшибе, район с наступлением темноты словно замирал. Незримая пелена тишины накрывала улицы. Лишь изредка нарушалась она сварливым лаем бродячих собак или чьим-то хриплым кашлем. Кашель исходил, как правило, от теней непонятного происхождения. Они неуловимо перемещались по улицам, обдавая случайных прохожих сильным запахом спирта и чего-то еще: в этом аромате мешались нотки одеколона и годами не стиранной одежды. Порой тени оседали на лавочке у подъезда, и тогда каждый, кому не посчастливилось оказаться рядом, удостаивался порции отборных ругательств. Простые жители называли тени коротко и незамысловато: алкашня. Но тогда весь город будто погрузился в дремоту, и ни одна живая душа не вышла на улицу в тот вечер. Почти ни одна. Идти до дома было всего ничего: обычно H ходил быстро и преодолевал этот путь минут за десять. Но сейчас он шел медленно, — намного медленнее, чем ему хотелось, — с усилием переставляя ноги. Снег хрустел под его ногами: каждый шаг оставлял позади мириады снежинок с переломанными хребтами. В фосфорическом сиянии фонарей его кожа приближалась оттенком к синеве. А синяки под глазами светили даже ярче фонарей. H был страшно злой, голодный и уставший. Злой — от того, что потратил на проезд в два раза больше денег, чем обычно, и ему все равно пришлось немалое расстояние пройти пешком. Уставший — после ночной смены, трех пар в институте и незапланированных катаний по городу. Голодный — от того, что ничего не ел с самого утра, рассчитывая поесть дома. Голова кружилась. «Наверное, в этот раз многовато крови сдал, » — подумал H и машинально проверил рюкзак. Там, в самой глубине, придавленный тетрадями, лежал темно-красный пакетик. Четыреста миллилитров его собственной крови. «А вдруг не дойду?..» — промелькнуло в голове. H встревоженно остановился, приложив ладонь ко лбу. От замерзших пальцев исходил приятный холод, но сильно легче не стало. В ушах шумело, а перед глазами поползли разноцветные точки. Он порылся в недрах рюкзака, выудил из кучи вещей телефон, пролистал список контактов и отыскал нужное имя. — Мне…как-то…плохо. Я…у двадцать пятого…дома… — начал печатать он. — Да ну, бред какой-то! H безжалостно стер написанное и напечатал заново. Теперь сообщение, предназначенное для R, выглядело так: «У 25 бомжи дерутся. Беги смотреть.» Вздохнув, H ткнул на кнопку «отправить» и принялся ждать ответа, не выпуская из рук телефон, словно этим мог на что-то повлиять. Только бы R увидел сообщение побыстрее! Ответ пришел почти сразу же. Всего одно слово. «Бегу.» Где-то совсем недалеко отсюда, примерно в десяти минутах ходьбы, R бросил чистить картошку и, схватив куртку, в два прыжка пересек лестницу и выбежал на улицу. Не сказать, чтобы он сильно любил драки — смотреть или участвовать, просто ему было скучно. А еще что-то в том сообщении ему показалось странным. Он никогда в жизни не смог бы объяснить, что именно, но что-то в том сообщении его насторожило.***
Темная фигура пересекла улицу и направилась к узкому переходу между двадцать пятым и двадцать четвертым домом. Мимолетный взгляд не уловил бы ничего необычного в ее походке. Но присмотревшись, можно было заметить, что фигура движется дергано, то замедляясь, то ускоряясь. Словно, отчаянно этого не желая, она продолжает идти вперед против своей воли. Недалеко от поворота темная фигура остановилась и с хриплым свистом втянула в себя воздух. Запах человека. В темноте мелькнули два желтоватых, острых, как два кинжала, клыка. Вампир. Всклокоченные волосы, отрешенный взгляд и ниточка слюны, свисающая с одного из верхних клыков говорили о том, что сейчас он слабо осознавал происходящее и не отдавал себе отчета в своих действиях. Это был вампир, мучимый сильнейшей жаждой. Такой, что помутила его разум. Его грязная, вся в пятнах одежда была небрежно зашита в некоторых местах, запыленные ботинки давно протерлись и просили каши: все в нем просто кричало об отсутствии денег. Должно быть, он не мог себе позволить купить искусственную кровь, и был вынужден терпеть жажду день за днем. Или пить свиную или еще какую-то другую кровь: та помогала, но ненадолго. Вампиры сейчас уже не нуждались в таком количестве крови, как раньше. Они даже почти избавились от своих слабостей — и стали совсем похожи на людей. Но не смогли до конца победить свою природу. Большинство вполне успешно себя контролировало, но этот вампир не относился к их числу. H обернулся, услышав шаги за спиной, но было уже поздно. Мощным ударом его сбило с ног. Он упал на щербатый асфальт, разодрав себе ладони. Падение вышибло из легких весь воздух, и пока он хватал ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег, вампир вцепился ему в шею. H почувствовал, как клыки прокололи плоть, и кровь горячей струйкой побежала по коже. Он попытался скинуть с себя тяжелую тушу, но в глазах уже начало темнеть, а в голове что-то помутилось. Почти теряя сознание, он вспомнил, что неплохо было бы и закричать, но крик вышел сдавленным. Эхом заметавшись среди домов, он затерялся в кирпичных стенах, и те поглотили его.***
R бежал быстро и легко, ловко перепрыгивая канавы и огибая ямы. Он любил бегать — было что-то невообразимо прекрасное в том, чтобы снова и снова взлетать над землей, ощущая свист ветра в ушах. Услышав вдалеке крик, R резко затормозил и едва не врезался в стену. Он сразу узнал этот голос. Это был ЕГО голос, несомненно его! По телу словно прошел мощный электрический разряд. Внутри все перевернулось, душа камнем рухнула вниз и осталась где-то в районе пяток. R сломя голову понесся туда, откуда раздался крик. Неистовый стук сердца громом отдавался в ушах, а легкие вспыхивали огнем каждый раз, когда он вдыхал ледяной воздух, но он все бежал, не замечая ничего вокруг. R в считанные минуты преодолел оставшееся расстояние. На полных парах он влетел в переулок, тяжело дыша и лихорадочно оглядываясь по сторонам. Две фигуры. На земле, метрах в двадцати справа от него. Что-то серое. Кофта. ЕГО серая затасканная кофта, которую H купил на какой-то барахолке и радостно притащил домой, как маленькие дети приносят с улицы облезлых котят. Вампир ослабил хватку и, приподняв голову, вгляделся во тьму. По его подбородку стекала струйка крови. Так ничего и не разглядев, он хотел было вернутся к своей «трапезе», но вдруг уловил краем глаза какое-то движение. Совсем рядом что-то мелькнуло, а затем левый бок пронзило болью от резкого удара. — Отойди от него, тварь! Еще один удар — носком тяжелого, на толстой подошве ботинка — на сей раз пришелся по ребрам, так что от боли у вампира потемнело в глазах и перехватило дыхание. Что-то отбросило в сторону, и он, ударившись головой об асфальт, почувствовал, как сознание покидает его и тьма обступает разум со всех сторон. R, тяжело дыша, осторожно приблизился к обмякшему телу вампира, распластавшемуся на асфальте и пощупал пульс. И вздохнул с облегчением: живой. R еще никогда в жизни не бил людей так яростно и самозабвенно, как сегодня. И сейчас он испугался сам себя. Опомнившись, он бросился к H. Осторожно перевернув его на спину дрожащими руками, R вгляделся в его лицо. H был бледен как смерть, но все еще оставался в сознании. Он обвел R мутным взглядом. На ресницах повисли еле заметные капельки. H что-то прошептал — его губы двигались почти беззвучно, так что R не разобрал слов — и обессиленно закрыл глаза. У R внутри все похолодело. Только теперь он заметил, что его пальцы стали липкими от чужой крови. И этот запах… ЭТОТ ЗАПАХ. Тот самый запах крови, который он с наслаждением вдыхал вчерашним вечером, стоя со стаканом на кухне, теперь показался R омерзительным. Неужели все это время он пил ЕГО кровь? Пока R не накрыло осознанием, он отмахнулся от этих мыслей. У него почти получалось держать себя в руках. Только комок в горле мешал дышать, и руки предательски дрожали. R осмотрел шею H — след от укуса, два прокола от острых клыков. В голове почему-то всплыла картинка из анатомического атласа, того самого, который он от скуки листал прошлым вечером. R уцепился за эту мысль так же отчаянно, как утопающий хватается за спасательный круг. Что же там было нарисовано?! «Наружная яремная вена… Внутренняя яремная вена… Передняя яремная вена… Кровь темного цвета, течет равномерной струей. Значит точно из вены. Наружная яремная. Надо остановить кровь…» — лихорадочно соображал R. На долю секунды он замер, но потом все же снова взял себя в руки. Нельзя было медлить. R взглянул на свои ладони, все испачканные в крови, на темно-красный ручеек, стремительно сбегавший вниз по шее H. И, судорожно втянув в себя воздух, протянул руку к ране и прижал вену пальцем. Он читал про это в какой-то книжке давным-давно, но и подумать не мог, что использует эти знания в жизни. Кровь остановилась. R одной рукой стащил с себя куртку и накрыл H. Холод сразу проник под одежду и спина покрылась мурашками, но он не обратил на это внимания. R просто прижимал и прижимал вену, ощущая пульсацию крови под немеющими от холода пальцами, пока не приехала скорая — он и сам не помнил, когда успел ее вызвать. Неистово заверещала сирена, но R слышал ее словно сквозь толщу воды. Происходящее дальше он помнил смутно. Помнил, как чьи-то руки накинули на него куртку и как несколько санитаров втащили H в машину скорой. Еще помнил коридор больницы, белые, как свежевыпавший снег, стены и резкий больничный запах, от которого подташнивало и кружилась голова. И больше он ничего не помнил. Или просто не желал вспоминать.
