Я увидел свое отражение в твоих глазах

      Хотя все, что от меня требовалось тогда — просто сидеть и ждать, еще никогда в жизни мне не было так сложно. Если бы я сказала, что мне было бы в тысячу раз спокойнее находиться на месте жестокого убийства, чем в этом коридоре с белыми стенами, это оказалось бы чистой правдой. И хотя в своей работе я повидала множество разных запахов, — будни криминалиста благоухают так, что мало не покажется, уж поверьте, — ни один запах еще не внушал мне столько отвращения, сколько внушал этот еле уловимый запах больницы.       Я отчаянно пыталась сосредоточиться на чем-то. У меня с собой были две книги, на случай если одна из них окажется неинтересной. Я трижды начинала читать и трижды забрасывала это дело: глаза бессмысленно скользили по строчкам. Мои мысли находились не здесь; сейчас они были там, за дверью, на которой большими буквами значилось «Операционная». Я так долго смотрела на эти буквы, что, казалось, когда я закрывала глаза, надпись сама возникала перед моим взором.       Я плюнула на чтение и стала разглядывать стену прямо передо мной. Но как назло, все стены в больнице были такие одинаковые, такие безликие, что взгляду совсем не за что было уцепиться. Мысли все равно возвращались к одному и тому же. Как послушная собачка, которой бросаешь палку, и она на какое-то время убегает, а потом возвращается к тебе с этой палкой. И вот ты бросаешь палку все дальше и дальше, а собака все равно возвращается и возвращается обратно. А у меня уже к тому моменту, кажется, заканчивались либо палки, либо силы бросать.       И вот тогда явилось мое спасение. До сих пор я сидела в коридоре совершенно одна, только изредка мимо пробегали врачи. Кстати, я заметила, что все хирурги, видимо, с опытом работы лишаются умения ходить спокойным размеренным шагом. Они все летают между кабинетами, а халаты развеваются у них за спиной, будто крылья. Ну, видимо, работа такая. Не терпящая промедлений. А я вот, например, запоминаю теперь лица случайных прохожих. Тоже по-своему профессиональная деформация.       Так, а теперь по поводу спасения. Оно, а точнее он — парень лет двадцати пяти — прошел по коридору и плюхнулся на диванчик рядом со мной. Он заинтересовал меня, и я даже на какое-то время забыла о своих мыслях, разглядывая моего нового соседа.       Он был вампиром — это я поняла сразу же, как только он вошел. У вампиров бледная, какого-то своего, особого оттенка кожа, а еще они по-другому держат челюсти — из-за строения зубов. Мой сосед-вампир был довольно красив: острые, филигранные черты лица, прямой нос, миндалевидные карие глаза, густые, слегка кудрявые, каштановые волосы. В одном ухе у него болталась серьга — какая-то черная цепочка с намеком на готику. Мой новый сосед был в широких штанах цвета зеленой тины и большой черной рубашке, часть которой он заправил в штаны, а остальное оставил висеть снаружи. Одним словом, он явно не был врачом.       Наверное, если бы на моем месте была бы другая девушка, это была бы любовь с первого взгляда. Но на моем месте сейчас была я, а у меня в этой жизни уже случилась любовь с первого взгляда, причем это произошло намного раньше и затянулось — я в этой абсолютно уверена — на всю жизнь. Поэтому новый сосед заинтересовал меня исключительно в качестве потенциального собеседника. А я вообще очень люблю разговаривать со случайными людьми. Я как раз хотела первой начать разговор, когда меня опередили. — Вы же кого-то ждете, да? — спросил мой новый сосед.       У него оказался довольно приятный голос, почти мальчишеский. Когда говорил, он развернулся ко мне и подался вперед, сократив между нами расстояние. Есть такие люди, которые с первых слов стараются преодолеть барьер в общении, и он, я думаю, был как раз из их числа. — Да, жду, — ответила я. — Сейчас в операционной моя девушка. — Переживаете за нее? Хотя нет, глупый вопрос. Не получится не переживать.       «Он даже не удивился слову «девушка»… Так странно. Обычно все удивляются,» — промелькнуло в моей голове. — Да, это точно, — ответила ему я и улыбнулась. Хотя, наверное, улыбка получилась вымученной. — На самом деле в этой больнице очень хорошие хирурги. Они об стенку расшибутся, но все для пациента сделают, — сказал он. — Я знаю, я здесь работаю. — Правда? И кем же? Ведь вы же не врач? — спросила я. — Нет, не врач, конечно! Я просто программист. Может, перейдем на «ты»?       Он опять попытался сократить между нами дистанцию. Ну и ладно, я совсем не против. Я сама никогда не любила общаться с людьми на «вы». — Давай на «ты». Ты тоже здесь кого-то ждешь? — Ага, — ответил он, взъерошив рукой волосы, — Хирурга. — Э?       Мне не дали закончить мысль. Дверь операционной приоткрылась, и к нам вышел хирург. Точнее его ассистент — его лица я прежде никогда не видела, да и мне было не до разглядывания сейчас.       А главного хирурга, который вел операцию, я очень хорошо знала. Перед тем, как решится на операцию, моя N говорила с ним очень много раз. Иногда я говорила вместе с ней, а иногда с нами в кабинет заходила еще и ее мать, и тогда мы просто бомбардировали его вопросами. Теперь я удивляюсь стойкости этого пожилого человека — таких, как мы, обеспокоенных пациентов и их обеспокоенных близких у него была тьма тьмущая, но для каждого из них он находил время, для каждого находил свой особый подход.       Например, N — ей просто нужно было, чтобы кто-то выслушал ее нытье. Она продумывала худшие сценарии и сама тут же раскисала из-за них, а он просто молча слушал, иногда задавая вопросы, пока из нее лилась вся эта словесная желчь. Рано или поздно, но желчь в конце концов иссякала, и N уходила от него со спокойной душой.       А вот ее мать, наоборот, суетилась, искала врачей, все что-то выясняла и договаривалась. По ней и не сказать было, что она тоже волнуется. Но она переживала, очень сильно переживала, просто никому не показывала. Но мы видели, как она спит все меньше с каждым днем, как у нее иногда дрожат руки и срывается голос, как у нее тускнеют глаза каждый раз, когда сообщают, что донорского сердца все еще нет. Так вот один раз он позвал ее к себе, и они долго говорили о чем-то. Из кабинета мать N вышла с опухшим от слез лицом и покрасневшими глазами. Но после этого мы заметили, что у нее в груди будто развязался тугой узел. Как минимум, она перестала донимать N ежесекундными расспросами о самочувствии.       В общем, с кардиохирургом нам несказанно повезло. Я со спокойной душой отдавала ему N. Но несмотря на это, при виде ассистента, выходящего из кабинета, мои внутренности сделали двойное сальто. Я со страхом ждала слов, которые готовились сорваться с его губ. — Операция прошла успешно. Скоро она должна очнуться от наркоза, — сказал ассистент и сел на диванчик рядом с моим соседом, устало обхватив голову руками. Они о чем-то заговорили, но я не разбирала слов.       Операция. Прошла. Успешно. У-С-П-Е-Ш-Н-О. Я тихо повторила эти слова несколько раз, словно пробуя их на вкус, и с каждым разом они обретали все больше веса. Операция прошла успешно. У меня словно гора свалилась с плеч — да еще какая гора! Все это время я сидела, придавленная, наверное, Гималаями или Эверестом. А теперь на душе стало так легко. Я повернулась к ассистенту и принялась благодарить его. — Это последняя операция на сегодня? — спросил его мой новый сосед. — Ага. Я только схожу, переоденусь, подождешь? — Нет, не подожду, я тут просто так сидел под дверью, — съязвил сосед.       Я с улыбкой наблюдала за их словесной перепалкой. Ассистент снял с себя маску и шапочку, под которой оказались светло-русые длинные волосы, скрученные на затылке в тугой узел. Его темно-зеленые глаза, нос с горбинкой, да и вообще все его лицо показались мне странно знакомыми. Пока я вспоминала, где я могла его видеть, он успел сходить и переодеться, и теперь вернулся к нам в серой кофте с какой-то надписью и джинсах. И тут меня словно осенило. — Ты же тот парень из метро, да? На которого я уронила сумку. — А? Какую су… А, нет, подожди! Я помню тебя, юрист-криминалист со второго курса! — воскликнул он. — Так ты в итоге стала криминалистом? — Ага. Ты, я смотрю, тоже стал кардиохирургом. — Правильно смотришь. Правда, такие сложные операции мне пока самому вести не дают, но я уже оперирую. — С ума сойти, какая встреча! — сказала я.       Все это время мой новый сосед недоуменно взирал на нас, а теперь наконец не выдержал и спросил: — Какая сумка? Какой криминалист? Что вообще здесь происходит? Зачем криминалисты кидаются в тебя сумками, H?       Тогда мой старый знакомый — оказалось, что его зовут H — объяснил, почему криминалисты кидались в него сумками и откуда мы вообще друг друга знаем. Я только поддакивала и помогала вспомнить некоторые детали для пущей точности. Тогда R — это оказалось имя моего нового соседа — ответил: — Он так со всеми знакомится. Со мной он вообще познакомился, когда я уронил горшок с геранью ему на ногу.       Я, не сдержавшись, хрюкнула в кулак. — Ладно, нам пора, — сказал H. — Удачи вам с девушкой.       R запихал в штаны выбившиеся части рубашки, в очередной раз провел рукой по волосам, — надо сказать, совершенно без толку, — и они вдвоем направились к выходу. Я заметила, что они держатся за руки. У меня и до этого были кое-какие подозрения, но теперь я однозначно убедилась в них. Я крикнула H вслед: — Эй, неужели ты из этих? Ну из тех, что… — Если ты имела в виду «из тех парней, что встречаются с парнями», то да, я из этих, — ответил он и улыбнулся мне.       Они ушли, о чем-то увлеченно разговаривая, и все это время он не отпускал его руки. Они вдвоем были такие счастливые, такие прекрасные, что мне тоже захотелось поскорее схватить N за руку и не отпускать.       Всего одна маленькая случайность, какая-то упавшая сумка и последовавший за ней такой же случайный разговор двух случайных студентов. Когда я прощалась с ним тогда, я и не думала, что мы и правда когда-нибудь встретимся еще раз. Но, с ума сойти, мы и правда увиделись с ним спустя столько лет!