В памяти осталась улыбка

Росинант «улыбается».

      Росинант «улыбается» алой помадой от уголка рта до уголка рта, чтобы не выделяться бесцветной серой массой из карнавала вычурного и экстравагантного – в семье Донкихот так принято. Казаться «своим» и «равным» – часть интеграции во враждебную среду. Вовсе не обязательно кривить губы в подобии искренней улыбки – достаточно цвета на бледной коже лица и хватит «маски».       Росинант сильнее, чем кажется, не только физически: держится, не подает ни виду, ни голоса.       Долг – превыше всего.       Прячется, пока удается сдержать эмоции. Прячется, пока удается сдержать себя.       Эмоции неизбежно захлестывают все естество, подобно сокрушительной волне, топя в темном омуте подсознательного и тщательно скрываемого от чьих-либо глаз.

«Сердце» вовсе не болен.

      Он сам убежден, что – в порядке. Или убеждает себя, всегда держа под рукой неприметный набор первой помощи и сигареты.       Новые шрамы незаметно теряются в россыпи уже имеющихся рубцов, не привлекают внимания. В чем-то проклятие неуклюжести удобно – всегда можно списать очередные увечья на него, не вызывая подозрений у окружающих. Легенда проста до скрипа песчинок на зубах:       «Я неловкий, вы же знаете, всегда таким был».       Бумажка с избитым оправданием каждому второму неудачному шагу измята и засалена от постоянного использования. Заставляет морщиться и отмахиваться от Коразона, как от надоедливой и доставшей мушки. Молодой господин выучил фразу и внешний вид карточки наизусть, как и его подопечные, кому неоднократно приходилось ее видеть воочию.       Обыденно, не ново.       Росинант всего лишь обделен ловкостью движений, действий и перемещений в пространстве. Просто, как дважды два.       Выходят из-под контроля подавляемые и запечатанные неоспоримым табу мысли – о своей беспомощности и неправильности существования с малых лет, о слабости, невозможности защитить и уберечь, что дорого, повернуть события вспять и судьбу изменить, об ущербности и обузе для родных и близких, кого необходимо оберегать и направлять, (какая уж здесь божественная кровь?) – выходят из-под контроля руки, словно действуя отдельно от сознания. Донкихот невидяще смотрит в полутьме комнаты на собственные пальцы – полоска лунного света блеклым полотном прорезает мрак, ложась на немного пыльный пол, – впивающиеся в кожу короткими ногтями. Сильно. Губы сжаты в напряженную тонкую линию.       Не-больно.       В кровь поверх розоватых росчерков прошлых травм.       Мир вокруг – замирает.       Не слышно ни крика ночной птицы, ни шума бьющихся о берег волн – шуршащий плеск воды где-то там, ниже к морю, далеко от второго этажа пиратской базы. Стены – толще на миг слабины, за ними не слышно ни сонного сопения, ни скрипа чужой постели. От ногтей остаются рдеющие постепенно проступающими капельками крови борозды. Их можно спрятать под тканью рукавов жизнерадостно розовой – иронично званию пляшут сердца рябящим рисунком – рубашки с не застиранным пятном от чая.       Кровь запекается на кончиках пальцев до первого мытья рук во время утренних процедур.       После оцепенения хочется курить каждый раз. Кажется, что горечь во рту, обжигающая заднюю стенку горла и верхнее нёбо, оттеняет – вытесняет – нежеланные размышления, заставляет отвлечься и освободить разум от внутренних голосов. Которые шепчут, напоминают – подначивают.       Дрогнула рука: зажжённый конец сигареты впивается в кожу тыльной стороны ладони. Будто сам, по своей воле, и не Росинант прижимает тлеющий в темноте огонек до случайного ожога, закусив нижнюю губу и задержав дыхание. Болезненный колкий жар отрезвляет, отгоняет сомнения прочь в сиреневый сумрак комнаты до следующего раза.       До следующего раза, когда вновь выдерживать самолично избранную участь станет – тяжело.       За окном задается рассвет и противно кричат чайки.       Росинант горько усмехается с секунду – ирония судьбы, не иначе, – и подтягивает к себе аптечку.