В памяти осталась улыбка

      Иногда Росинанту думалось, что он мало говорил. Не потому, что его названная «семья» со старшим братом во главе сочла «чудом» найденного младшего немым и бессловесным. Не потому, что с ними и говорить, в общем-то, не о чем было. Мысли касались вовсе не пиратов.       Просто мало говорил, когда стоило сказать, проявить участие, реакцию и эмоции. Не казаться равнодушным и «сухим» – черствым в чувственном плане – в некоторых ситуациях.       Донкихот чаще улыбался – улыбки сошли на нет, стоило ступить на борт вычурного корабля, напоминающего фламинго цветом обшивки и килем в виде птичьей головы, – и рассыпался в извинениях за свою неловкость движений и неповоротливость в пространстве, будто тело ему было дано только сегодняшним утром, и он, как ребенок, еще не научился с ним жить и управлять длинными ногами и руками, поддерживая равновесие стана. Фразы стали шаблонными и привычными на губах: «я просто неуклюжий», «виноват», «простите» и иные вариации, все – одно.

Ценнее прозвучало бы обычное «спасибо».

      Коразон потряс бутылкой, удерживая ее за горлышко, – на дне темно-зеленого стекла осталась пара глотков. На не очень трезвый разум размышлять как-то проще: свободнее текут мысли и дает о себе знать потаенное, тщательно трезвостью рассудка загоняемое в самый кромешный угол сознания. Думать приходилось много – Росинант прокручивал в памяти моменты прошлого один за одним в нехронологической последовательности: что вспомнится, будь то самое начало событий или их близящийся конец.       Последние капли рома впитались в расплывшиеся по ткани бордовые сердца, терпко окропив бледную кожу шеи. Донкихот вздохнул, отправив опустевшую тару в море с плеском воды. Больше алкоголя не осталось; впрочем, может уже хватит. Один вздорный мальчишка непременно бы изрек, что достаточно было еще первой полбутылки.       Воспоминания захлестывают с головой беспокойным приливом, бьются о затылок и яркими картинками и образами растекаются под веками, глаза закрыть, чтобы увидеть повторение каких-то эпизодов, – вовсе не обязательно. Шумит и пенится у обрыва, ударяясь мокрой солью о склон, океан.       Он часто, будучи ребенком, разливал воду из ведра, пока предпринимал попытки вымыть пол, с грохотом, проносившимся чуть ли не на весь этаж по коридору, ронял швабру, неоднократно наступая на нее и собственноручно залепляя себе смачную оплеуху ручкой. Поскальзывался, неудачно сделав шаг на влажном участке фронта исправительных работ, и растягивался в мальчишеский рост под чьими-то ногами. Обычно под ногами Сэнгоку, проходящего мимо или намеренно вышедшего на шум, зная наперед, кто является его источником и нарушителем спокойствия. Не лучшей идеей было поручать Росинанту уборку, но дисциплина – она едина для всех, вне зависимости от ловкости и умений. Когда-то главнокомандующему казалось, что неуклюжесть подопечного – искоренима. Всего лишь больше внимания и занятий необходимы.              Увы.       И постоянные падения во время тренировки на полигоне тоже стали – привычными. Нормой. За которую бессмысленно пытаться отчитывать.

«Простите, виноват, сэр!»

      Проще принять.       Хватило спаленной один раз кухни, чтобы больше не подпускать к ней дозорного ближе, чем на десяток-другой метров.       За курение полагались отдельные нотации – Росинант морщится до сих пор, припоминая пару подзатыльников и громкий, звучный, хорошо поставленный голос, – и изъятие сигарет. Не хотел Сэнгоку смириться, что протеже обзавелся вредной привычкой. Для него – опасной в особенности. Мало, что ли, пацан себе вредит, чтобы еще травить легкие никотином?       И это тоже пришлось – простить и принять.       «Извините, сэр», – юноша перестал прятаться, чтобы выкурить сигарету-другую после долгого дня. Привычка стараться на глаза в этот момент не попадаться все равно, правда, осталась.       Рука сама нашарила в карманах зажигалку и начатую пачку – достаточно было вспомнить о горьком дыме, чтобы ощутить на языке недостаток привкуса жженого табака. Главнокомандующий в мыслях махнул рукой, неодобрительно цокнув языком и повернувшись спиной.       «Ты уже не ребенок, в конце концов, делай, что считаешь нужным».       – Что считаю нужным, – пробормотал Донкихот, сжимая в зубах конец фильтра и задумчиво глядя на свои ладони, покрытые тонкими ниточками шрамов от многочисленных порезов, все – не вспомнить и не счесть. Не видя их, будучи гораздо дальше, чем берег моря, вне течения времени и пространства в этот момент.

***

      Широкая грудь – теплая, и слышно, как размеренно бьется сердце под одеждой и плотью.       Огромный плащ служителя Морского дозора, в который можно укутать мальчика несколько раз, – греет и мнимо кажется таким надежным. Безопасным после всех пережитых страхов и потерь. Как и сильные руки – ладони такие большие, что собственная детская ладонь в сравнении кажется ничтожно маленькой.       Руки, которыми можно укрыть, обнять и крепко держать, обещая одного не оставлять.       И больше – не страшно.       И хочется, отчаянно хочется, жить – снова.

«Если тебе некуда идти – хочешь пойти со мной?»

***

      «Сэнгоку-сан».       Взвилось вместе со струей сизого дыма в небо имя, произнесенное неосознанно, в задумчивости об истлевших днях. Тепло живо ощущается до сих пор и прочно отпечаталось в памяти – невозможно забыть.       Возможности поблагодарить больше не представится, только если очень повезет.       Любой удаче есть лимит, каждому – свой, персональный. Предел Росинанта близится с каждым негромким вздохом.

Обычное «спасибо» прозвучало бы ценнее.