В памяти осталась улыбка

      За днем неизменно следует ночь: почти весь мир погружается в дремный сумрак, уступая право жизни существам темных минут. Стихают разговоры и голоса, наползает из слабоосвещенных углов мрак, заполняя собой пространство, ещё мгновения назад тронутое закатным светом.       Меняется ритм сердцебиения спящего, выравнивается дыхание – тишина, благостная и сонная, вступает в законное правление.       Оттесняемые весь день иными делами и обязанностями, дают о себе знать мысли, которые удавалось избегать при солнечном свете. Сколь усердно ни старайся оставить эти размышления без внимания — ночью думается свободнее. Даже если желания как такового нет.

Пятен на коже Ло стало больше за последний месяц.

      Бледные и нездоровые, они следами бессловесного приговора расползаются по детскому телу, от щёк спускаясь к шее. От шеи — к хрупким плечам, острым лопаткам и вдоль торчащих позвонков. Ещё совсем недавно не было этой болезненной «кляксы» на правом локте. Мальчишка старается не показывать, что отравление прогрессирует, переодеваясь максимально поспешно в моменты, когда Росинант отворачивается. Ничего не говорит, храбрится, будто смирился со своей судьбой в самом деле и не боится предрешенной смерти.       И поджимает губы на долю секунды, думая, что его похититель ничего не заметил.

Росинант видел все.

             Малейшие изменения, как бы ребёнок ни не желал показывать свой недуг.       Сон Ло спокоен. Размеренно сокращается грудная клетка со срывающимися с губ выдохами. Росинант не может не прислушиваться, неосознанно ожидая худшего — повторения приступов лихорадки. Саднит и колет за рёбрами; что-то сжимает в стальной хватке наивное, глупое, наверное, и слишком восприимчивое сердце.       Младшему из четы Донкихотов к боли не привыкать. Будучи неуклюжим и неловким в движениях до смешного и грустного в одночасье, физические травмы Росинант постепенно стал воспринимать в рамках нормальной действительности и обыденности. В разы больнее хруста костей и рваных ран ощущаются скребущие на душе кошки.       Почему-то за других Росинанту больнее, чем за себя.       Если бы он мог — одной ногой в отставке коммандер забрал бы все муки юного Ди себе. Только бы облегчить. Только бы освободить от ледяных оков старухи с косой. А какова будет цена — уже не имеет значения. Росинант согласен заплатить по счетам всем, что у него есть. До последней монеты. До последнего слова.       До последних вдоха и теплящегося в груди уголька на пепелище.       Идти наперекор всему, что было важно столькие годы, перечеркнуть все цели и стремления ради одной жизни, — смел ли он полагать, что однажды потеряют свою значимость чужие слова и наставления, отойдёт на второй план решающее судьбы людей — и его собственную — задание? Вряд ли даже в самых смелых и отчаянных снах.       Простите и сумейте понять, если это в ваших силах, главнокомандующий.       Извини, брат. Извини. Нам с тобой с самого начала было не по пути.       Не страшно, если никто из тех, кто дорог и близок, не примет его решение. Не так уж важно, когда Росинант сам все для себя определил.       Не так уж важно, если посапывающий и секунду назад перевернувшийся на другой бок мальчишка окажется в числе тех, кто не понял. У него ещё будет время. И свобода. Может ли носитель проклятой по происхождению фамилии о большем желать?       Не так уж нужно, чтобы Ло помнил. Пусть только живёт.       А его невольный мучитель поставит все на кон, чтобы забрать с собой столько боли, сколько удастся унести.