В памяти осталась улыбка

Ветер, дай мне тяжесть белоснежных одежд.

      Вечерний ветер, шуршащий занавесками распахнутого окна, прохладно касается кожи, обвиваясь вокруг запястий, и игриво дует под белоснежный верх формы Морского дозора. Росинант стоит напротив, опираясь ладонями о подоконник, и пустым взглядом смотрит вниз на улицу, погрузившись в свои размышления. Мыслями он слишком далеко от земного и материального, чтобы закрыть створки и поежиться от дыхания лилового сумрака; бледная кожа, усыпанная узором светлых и розоватых рубцов, покрылась мурашками.       Последний день на базе перед миссией. Утром предстоит отправиться в путь, чтобы вовремя добраться до острова, на котором, по свежеполученным и проверенным данным, сделает следующую остановку семья Донкихот. Младший из братьев ждал этого момента.       Росинант жил ради этого момента, зная, что однажды встреча со старшим и единственным кровным родственником состоится. Незаметно пролетевшие года и активные действия Дофламинго, ступившего на тропу пиратства, предопределили цели воссоединения. Внедриться. Следить. Мешать.       Остановить.

Закрой за мной дорогу домой. Веди меня по чужой земле.

***

Полночь, дай на плащ мне черный неба лоскут – Я закрою раны от дотошных людей.

      Увидел бы кто Росинанта из знакомых по службе – вряд ли бы смог в этом чудно одетом и вызывающе накрашенном юноше узнать коммандера. Пират – он и есть пират, и его видно за версту: по манерам, наряду, отношению; Донкихот слился с новой средой, привыкнув и к истории о своей немоте на почве некой страшной психологической травмы, и к тепло и мягко давящей толстой подкладкой и густым оперением шубе. Иссине-черной, как смоль, и лоснящейся от солнечных лучей, как обсидиан. Он приспособился – и не в таких условиях приходилось когда-то выживать, держаться. Поговорить из семьи – не с кем и решительно не о чем, поддерживая светские беседы или дружеские отношения.       Росинант «нем» и беспросветно «туп», ненавидит новые лица, в частности – детей, и ему в этом образе – комфортно. Человек ведь живуч. Чуть большая осторожность, чтобы не быть услышанным и застанным за разговором с главнокомандующим, краски общей картины не сгущает.       За маской можно спрятаться. За маской нет необходимости показывать «себя» и что в душе щемит и не дает покоя. Так по-своему проще.       Шуба теплая и уютная и позволяет в себе «утопнуть».

***

Кто враг, кто брат, кто уйдет в закат.

      Вряд ли бы белокурый дозорный под прикрытием сумел бы ответить себе на вопрос: кто же он Дофламинго при нынешней «раздаче карт», и кто Дофламинго ему. По деяниям и целям – враг на первый взгляд. По истинным, глубоко запрятанным под строгой меткой долга и едва ли заметным, мотивам – брат, желающий помочь так, как он это сам понимает. Как может.       Что думает или думал Джокер на этот счет – едва ли когда-нибудь младший получил бы ответ, маячащий на дне янтарных глаз, всегда скрытых за цветными линзами вычурного аксессуара.       В один день Росинант понял и решил, что «в закат уйдет» именно он, связав себя странными и болезненными узами с приблудшим и таким же потерянным, как Донкихот когда-то, маленьким Ди.

***

Пламя, заверни мой стан в багряный атлас, Чтобы танец мой никто не смог повторить.

      Сыграна пьеса, и близок к завершению ее последний акт. В глазах плывет и противно мутнеет. Цвет – красный, красного много, много сверх меры: алые пятна растекаются кляксами по ткани одежды, пропитывая ее насквозь, и багровеют запекающейся кровью. У боли – тянущей, ноющей, острой, рваными краями ран дающей знать о себе, – тоже багряный оттенок, не кстати пришло странное понимание.

      Такой «танец» сумеют под носом у Небесного дьявола повторить единицы – Росинант смешал, что мог, вразнобой разбросав все планы, рассыпав по земле колоду – лицевой стороной лежит и напоследок смеется второй джокер, – и уходит «со сцены» красиво.       Как тебе, Доффи?       Как тебе, брат?

***

Нас книги обманут, а люди не вспомнят, Последняя битва сорвет голоса.

      Наивно? – Возможно. Опрометчиво, все на кон ради одной детской жизни, ценой жизни собственной, на поводу привязанностей, чувств и слишком сильных эмоций? – Именно так. Сделан решающий выбор, и Росинант нисколько о нем не жалеет. Не зря.       Все было не зря. Стоило всех сил и пуль «выступление». Непонимание старшего брата – предательство всех во имя мальчишки просто смехотворно, уморительно и до противного глупо – последнее, что сейчас могло бы волновать: не пирата с самого начала и больше не дозорного. Не ему адресованы объяснения и извинения.       Истинный адресат услышит.

А ты уходи, и чем дальше, тем лучше, Нет права тебе оглянуться назад. И ты не следи, как цепляясь за тучи, Дорогой небес поднимается ад.

      Последним отголоском теплится в простреленной груди жизнь. Росинант поддерживает тлеющий огонек в себе из последних сил, экономя на предсмертных мыслях и судорожных хриплых вдохах. Глубже дышать, мерно, спокойно, как получится. Аккуратно, чтобы не задеть сломанные ребра, и чтобы хватило подольше. Пока Ло не уйдет достаточно далеко, пока не будет в безопасности, прощаться с жизнью – нельзя. Сложнее с каждой секундой удерживать чары.

Мы будем сильней за границами мира – Мы пленом земным заслужили покой.

      Хочется спать после всей одиссеи. Сомкнуть тяжелеющие с каждым мигом веки и не размыкать какое-то время, позволив глубокой тьме окутать все свое естество. Баюкающий мрак кажется таким желанным, таким умиротворяющим и надежным, что моргать и не поддаваться – тот еще труд.       Разве не заслужил Росинант после «плена земного» немного покоя? Ло уже должен был успеть уйти не замеченным. Может, ребенок простит, что больше Кора-сану совсем не «можется».       Младший Донкихот пропустил последний вдох, понимая, что грудная клетка не в состоянии сократиться еще раз, и с притаившейся в уголках губ безмятежной улыбкой навсегда закрыл глаза.

Душа в небеса улетает голубкой – Она не умрет, не умрет никогда.