В памяти осталась улыбка

      На смену сумеркам незаметно пришел ночной мрак, обволакивающий, скрадывающий любые объекты и сущность для восприятия человеческого глаза, оставляя только силуэты. Легкий ветер, дувший с моря ранним вечером, постепенно стих, больше не тревожа рябящую поверхность морской глади. Стихли звуки ближайшего города, сдаваясь перед неминуемо наползающим сонным безмолвием, когда весь дневной мир погружается в благостную дрему.       Сухие ветки в небольшом костре трещат мерно и успокаивающе; ввысь, прямо к черному небу, стремятся огненные искры, не достигая даже самой малой части своего пути и затухая меньше, чем в пятидесяти сантиметрах от дров. Ло, убаюканный спокойствием и усталостью от очередного дня путешествия, наконец заснул под боком, едва слышно посапывая, как сопят все дети. В последние дни ночи для него стали проходить тревожнее, чем в начале авантюры, в которую Росинант имел смелость и решительность похитить больного ребенка, загоревшись целью. Цель же резко стала важнее, чем что-либо из приоритетов младшего Донкихота: важнее миссии и ответственности перед Морским дозором, важнее кровных, столь тщательно отрицаемых и загоняемых куда поглубже, уз с братом, важнее собственных безопасности и шаткого благополучия. Просто важнее. Почему – мужчина не решался ответить себе вслух на этот вопрос, прекрасно понимая, что дело больше не в мифической силе инициала «Ди».       И все равно отмахиваясь от истинных мотивов своих поступков.       Росинант не считал себя фаталистом, но во что-то предрешенное судьбой верил, полагая, что некоторые вещи в жизни человека происходят потому, что они однажды, рано или поздно, должны произойти. Было ли знакомство с озлобленным и умирающим от неизлечимой – быть того не может, обязано найтись лекарство! – болезни ребенком, оказавшимся «врагом богов», случайным?       Позволить себе снять маски и хоть ненадолго перестать «прятаться» Росинант мог лишь ночью, чутко прислушиваясь к детскому дыханью – вдруг снова жар? Вдруг проснется от кошмара или боли? Надо будет вновь быть взрослым: большим, сильным и убежденным в своей вере в лучшее.       А пока…       Нарисованная помадой улыбка, аляповатая и по-клоунски вызывающая, потеряла свою яркость, частично стершись за день. Уголки губ, с самого утра ободряюще приподнятые, опустились, делая тонкий рот похожим на нить: у краешков рта залегли явные складки, обычно не особо заметные из-за привычного – ставшего привычным – макияжа. Глаза, всегда немного печальные благодаря разрезу, украшают едва видимые морщинки от усталости близ ресниц нижнего века.       Выдох. Облачко терпкого дыма, от которого мальчишка неизменно морщит нос с показательным презрением, повисло в воздухе на пару-тройку секунд, плавно тая и развеиваясь. Вторая, пока что, сигарета за эту ночь. Росинант курит неторопливо, будто смакуя табак, в котором решительно нечем наслаждаться, занятый своими размышлениями. Перед мысленным взором проносятся люди и события, сменяя одно другое и всплывая красочными эпизодами в памяти. Отчего-то именно сегодня вспомнились те, кто остался за гранью времени. Позади. Не забытые, но без возможности встречи в далеком и светлом будущем.       Ностальгия неуловимо тосклива и умиротворяет утомленный прошедшим днем разум.       Волосы у мамы были мягкие и всегда легко пахли чем-то цветочным. Касаться золотистых прядей кончиком носа и вдыхать их аромат щекотно, но маленькому Росинанту неизменно нравилось это делать; обвить руками женскую шею, сидя на коленках у матери, и уткнуться в плечо, на которое волной спадали несколько локонов, – в этом жесте было что-то родное и близкое по-особенному. Понимание пришло лишь во взрослом возрасте, стоило картинке ненавязчиво всплыть в памяти.       Мама улыбалась, прикрыв глаза, и бережно гладила по спине, мурлыча под нос убаюкивающий мотив.       Образ бледной и истощенной, не способной встать с постели – умирающей – женщины Росинант старательно отогнал, тряхнув челкой. Сигарета потухла.       С щелчком зажигалки кинопленка сознания оказалась отмотана на несколько лет вперед, возрождая иной день прошлого.       Листва у кустов вполне густая, чтобы спрятаться за ними от чьих-либо глаз. Через задний двор базы редко кто проходит, но рядом находится тренировочный полигон – достаточно пересечь его по диагонали, и притаившиеся в кустах подростки словно на ладони. Такие мелочи Бельмере, ту еще авантюристку по натуре своей, обычно мало волновали. Не видно из окон здания и с его внутреннего торца – и замечательно! «Укрытие надежное, не переживай! Или ты боишься?» – именно так звучали убеждения девушки, сопровождаемые звонким смехом. На Росинанта, впрочем, действовало: наивно повестись на слабо было очень в его духе, чем подруга пользовалась без малейшего зазрения совести, время от времени втягивая товарища в новые приключения, которые из раза в раз оканчивались взбучкой от кого-то постарше. Послушный и тихий, не самый разговорчивый или общительный, Росинант поддавался влиянию даже слишком легко.       – Смотри, что достала, – будущая дозорная вытащила из кармана синих форменных брюк полупустую пачку сигарет и зажигалку, с гордостью демонстрируя другу свои трофеи. – Стащила из кармана Цуру…       – Цуру-са..?!       – Тихо..! – девушка поспешно заткнула Росинанту рот ладонью, подавляя не до конца прозвучавший возглас изумления. – Тш! Или ты хочешь, чтобы нас заметили?       Донкихот молча и понимающе помотал головой, шире раскрыв глаза и давая знак, что руку можно убрать.       – Хочешь попробовать? – азарт Бельмере заразителен, хотя возражения у протеже главнокомандующего еще остались. Так и не озвученными. Кадетка протянула открытую упаковку товарищу, предлагая взять одну из оставшихся сигарет и держа палец на колесике зажигалки.       Интерес победил.       Росинант осторожно зажал в губах фильтр и, стоило подруге поджечь кончик сигареты, сделал глубокий вдох, затягиваясь никотиновым дымом. На языке осела непривычная и противная горечь, проникая глубже в горло и заставляя глаза слезиться от непривычки к курению. Донкихот закашлялся, давясь обжигающим паром под сдавленный смех зачинщицы хулиганства и краснея от охватившего тело напряжения. Неудачное движение головой, приоткрытые губы, судорожный рывок телом – сигарета попала прямиком в рот, заставляя кашлять и давиться ей теперь по-новой.       Тут уже стало не так весело.       В горле фантомно засаднило, как в тот день, и картинка перед глазами померкла. Росинант поймал себя на мысли, что стал чрезмерно сентиментален, обманываясь убежденностью, что не был таким всю жизнь.       Бельмере еще несколько лет назад перевели на другую базу, и с тех пор от нее не было никаких вестей. Краем уха из разговоров Росинант слышал позднее, что дозорная вовсе покинула службу, осев где-то на островах в Ист Блю в родной деревне, но и только. Мама покинула этот свет и того давнее, что теперь младший из братьев постепенно терял крупицы ее образа, будучи не в состоянии вспомнить какие-то моменты.       Впредь до нынешнего дня ему так и не удалось узнать, какими цветами пахли волосы женщины.       Что теперь и как с теми, кто когда-то был дорог и жив, Росинант не знает. С кем-то на встречу надеяться не приходится вовсе; возможно, прощание с Сэнгоку перед внедрением в семью Донкихот было последним, дозорный не уверен.       Но за шанс встретиться с людьми, которых он вспоминал в эту ночь, Росинант отдал бы многое.