В памяти осталась улыбка

      Линии чернил на картах четкие, выверенные, плавно изогнуты и очерчены уверенной рукой картографа; широта, долгота, – остров. Архипелаг, новая земля – очередной город, очередное медицинское учреждение и тлеющий огонек надежды. Шорох, привычный уху шелест разворачиваемой, скомкиваемой бумаги и скрип кончика карандаша по листу – почти что родная слуху песня на сон грядущий.       Новый остров – новый жирный крест на графическом изображении суши. Уголки карты погнуты, сожжены, – рисунок засален частым использованием, – подернуты желтизной и пахнут морской солью.       С каждым визитом ко врачу вера, отчаянная, исступлённая – не должно быть так, просто не должно, ему подобный исход событий не по душе, – тает. Понемногу-помалу, гаснет, оставляя на своем месте кострище от прожигавшего уверенностью душу огня. Пожара – никаких сомнений, что все получится, удастся провернуть еще одно дело. Чертовски важное, очень большое дело.       А все остальное может и подождать.       Лодка потрепана штормами, не прохудилась еще – чудо. Чудо, что все это время везло ступить «сухими» на берег и оставаться не пойманными в бегах – дурная слава разносится быстро, листовки печатаются в больших тиражах, кричаще приклеенные к дверям главного входа больницы, гласящие: не впускать. Сдать правосудию за учиненные в десятке госпиталей погромы.       Пусть висят. Все получится.       Сигаретный дым завитками струится от губ вверх, к небу, на полпути рассеиваясь, разносясь по ветру, так и не достигая вышины. Он продолжает – продолжает травить легкие горьким смоляно-табачным дымом, продолжает искать излечение и отпущение собственных грехов. Иногда ему кажется, что он и сам – как дым: мечется, рвется, но не может достать, сколько стараний ни было бы приложено и потрачено белли и времени; мысль отогнана как можно дальше, как не имеющая смысла, под щелчок колесика зажигалки и неодобрительный взгляд либо хмык откуда-то из-под колен.       Особенно много денег в последнее время уходит в угоду дурной – нервоспасительной – привычке. Может, еще на алкоголь.       Времени остается все меньше с каждым днем, пацан бравится, держится молодцом, но он все же не так слеп, как мальчишка волен думать о нем, – ребенку постепенно становится хуже. Близок лимит отматываемого по отрезку ленты дат условленного срока. Старуха с косой маячит уже близко, совсем рядом, сантиметр за сантиметром подступая, настигая путников, и лишь криво улыбается черной пропастью рта на гневный крик:       «Еще не время, старая, я его тебе не отдам!». Смерти виднее, кого и в какой момент забирать с собой, некуда спешить.       А он и правда не отдаст, какую цену ни пришлось бы заплатить.       Почему он бросил все и поставил на кон, что есть, ради этого несносного ребенка – раньше ответ был прост и краток, больше похож на отмазку и способ скрыть, что четкого ответа-то и нет. Теперь же ему все известно и понятно, как ясный день, и дело было вовсе не в фамилии, старых легендах и кровных врагах. Все это – чушь для тех, кто не знает и не сумеет понять.       Он для себя осознал и не лукавит, не таит истинных мотивов, исподтишка с тоской смотря на детскую макушку под ногами.       Все получится.       Потому что не должно быть иначе.       Он будет бороться до последнего вдоха.