В памяти осталась улыбка

      Лист помятый, местами порванный, уголок загнут вовнутрь — лист бумаги на столе девственно чист и сияет потрепанной желтизной. Рядом лежит перо, стоит наполовину наполненная чернильница, чудом ещё не опрокинутая во второй раз. Первый раз — причина, почему чернильница наполовину пуста, и на поверхности стола красуется не до конца оттертое синее пятно. Не до него, не до того.       Потом как-нибудь отмоется-ототрется.       Мыслей ворох, так о многом хочется написать — докричаться, дотянуться, донести свои слова, чтобы услышанным быть, — и никак не удаётся начать. Начать, кажется, всегда — сложнее всего, подобрать верные слова. Говорят, начало определяет все, что будет дальше, от начала зависит, с каким настроением будут — и будут ли — читать основной текст.       Что важнее всего, что можно сказать и потом — никакого «потом» и не будет, он знает это наперёд, понимает изначально, но все равно надо — написать.       Мысли, их так много, мыслей, путаются в светлой голове, роятся потревоженным облаком пчёл в тесном улье сознания, не находя выхода наружу. Росинант руку в волосы запускает машинально, взъерошивает пряди под нелепой шапкой-капюшоном против роста, пытаясь собраться. Зачем продолжает носить головной убор? Привычка. Всему причина — привычка, даже когда нужды в маскараде и аляпистом наряде с макияжем больше — нет. Образ въелся прочно, образ — все, что от него осталось.       Он ведь — «Кора-сан».       Его запомнили — вот так.       А ещё остались — неуклюжесть и сигаретный дым.       Лист все так же пуст. Меж пальцев перекатывается-вертится чертово перо.       Как было бы здорово, умей оно писать само, само подбирать слова и формулировать предложения, наиболее ясные, наиболее уловимые. Проникновенные. С этим у Росинанта плохо, хотя искренности — хоть отбавляй, и все равно ещё останется на двоих.       С кончика пера капает клякса на измятый лист. Под носками ботинок шуршат скомканные неудачные попытки.       “Здравствуй, Ло...”       Почерк у Росинанта размашистый и округлый, буквы крупные и выведены четко, не спутаешь ни с какой другой — издержки выдержки, Сэнгоку в свое время натренировал писать если не красиво, то хотя бы — разборчиво. Чему Донкихот, несомненно, благодарен. Он за многое дозору — и своему второму «отцу» конкретно — благодарен, словами и не выразить.       Действием не получилось тоже.       “Ты вырос, Ло. Я этому очень, очень-очень рад! Ты знаешь, у меня дела тоже хорошо...”       Скрип железа по бумаге — последнее предложение перечеркнуто как ненужное и лишнее. Об этом лучше в конце — или вовсе не говорить? — написать.       Писать надо дальше.       “Твой план слишком опасен, Ло! Не смей даже впутываться в это! Ведь...”       — ... ведь я хотел, чтобы ты жил и был свободен, — слова срываются с губ тихо, подобно шелесту травы под ногами в летний день, по собственной воле; Росинант не уверен, что стоит это отмечать.       «Ведь» перечеркнуто крест-накрест. Всё не то.       “Ло, послушай меня. Ты не обязан завершать мои дела и лезть в логово к Дофламинго. Ты ничем мне не обязан.       Ты просто... будь здоров. Я вижу, что ты плохо спишь и редко питаешься. Врач, а вредит своему здоровью, где это видано!       У тебя появились друзья, я счастлив за тебя! Они кажутся очень хорошими людьми. И зверьми. Твой медведь, он такой...”       Про медведя тоже вычеркнуто-зачеркнуто — лишние впечатления, лишняя информация, когда лист — всего один, и надо по делу излагать.       “Я скучаю, Ло...” — и это тут же перечеркнуто тоже.       Исписана половина листа.       “Я люблю тебя, Ло. Кем бы ты ни стал, кем бы ты ни станешь — я всегда буду любить тебя”.       Чернила по бумаге растекаются новой влажной кляксой, и что-то попало в глаз. Соринка, наверное, или выпавшая ресница. Колет, жжет в уголках, продолжает колоться даже под сомкнутыми веками.       И сердце болит-ноет, как тогда, в ту ночь. Он надрался рома, едва-едва мог ходить шаткой походкой и смотрел — на спокойное море, вдаль водной глади и дорожки луны, будто пытаясь увидеть на её конце ответ на все свои вопросы. Вопросов к тому моменту скопилось достаточно. Но это — все потом.       Главным был ребёнок.       Готово письмо, запечатано в шуршащий конверт. В поле получателя аккуратно вписан адрес, странный до нелепого и максимально пространный, и имя — Трафальгар Д. Ватер Ло.       Строка отправителя — Кора-сан. Адрес пустует.       Отправлено оно никогда не будет.       С того света ни до кого не доходят письма.