Гексаграмма Мын

      Банвон проснулся через много-много часов. Благодаря тусклым просветам между досками, которыми заколотили окна, можно было понять, что уже день, но точного времени он не знал. Вопреки тому, что его никто не будил — он проснулся, когда организм сам захотел — Банвон понимал, что всё ещё хочет спать. Он даже подумал было вернуться досыпать, после того, как справит нужду, но неожиданно яркие, как для осени, лучи солнца, встретившие его извне, и воспоминания, начавшие взрываться в голове болезненными вспышками, напрочь перечеркнули его планы.       Самбон…       Банвон перекатывал на языке одно единственное слово. Оно вызывало какие-то непонятные, почти болезненные ощущения. Он чувствовал нечто похожее после стычек с Хон Инбаном, если приходилось лечить раны, оставленные одноклассниками. Смесь восторга и боли. Восторга от того, что бывший учитель рвет на себе волосы, не зная, как сломить его, и боли от физических увечий, от которой никуда не деться, как бы не умолял.       Только сейчас восторга не было. Была лишь боль. Острая, пронзающая, сравнимая с физической.       Казалось бы, удалось развести Самбона на чувства, более того, он сам проявил инициативу — не этого ли так хотелось Банвону? Тогда почему ему так плохо?       Может потому, что тот убежал, растоптав перед этим все его чувства? Потому, что дал понять, что считает его исключительно юнцом, за которым нужен глаз да глаз?       Банвон залез обратно в «убежище», которое из последних сил сотворил вечером, желая отгородиться от мира, надеясь, что это поможет справиться с мыслями и чувствами, которые продолжали и продолжали вихрем кружиться в сознании. Ожидаемо, не помогло.       Он и сам хотел бы «не любить». Ну или по крайней мере уметь прятать эмоции так глубоко, чтобы однажды забыть об их существовании. В какой-то степени он даже мог понять Самбона. Наверное в его жизни случилось что-то, с чем он не смог справиться и единственным выходом было последовательное уничтожение всех имеющихся чувств и пристальный контроль за зарождением новых.       Банвон до последнего надеялся, что всё произошедшее вчера лишь очередная фантазия, просто на этот раз чуть другая, с плохим концом. Но давно остывший ужин и выгоревшие свечи вокруг, на одну из которых он случайно наступил минутой назад и всё ещё пытался сдерживать стремительно наворачивающиеся на глаза слёзы, служили неоспоримым доказательством.       Точно таким же доказательством была и сладкая истома на губах. Он раз за разом их облизывал, пытаясь вспомнить ощущения, которые испытывал, когда Самбон его целовал.       Теперь сдерживать слёзы не получалось, свеча выступила катализатором. И он зарыдал, зарываясь в подушки.       Слишком много эмоций для одного вечера, слов и событий, кидающих его из одной крайности в другую. А кто в этом виноват? Учитель. Он нахмурился, пытаясь вызвать в себе злость, но не смог, к горлу подступила новая порция рыданий.       Что будет дальше? Стоил ли того порыв, если разрушилось даже то, что так долго между ними выстраивалось? Больше не будет ни этих дорогих сердцу спокойных взглядов, ни лёгких мимолётных прикосновений, ни доверия. Всё было похоронено под тьмой комнаты, когда в ней погасла последняя свеча. Банвон сидел в центре до последнего, в какой-то мере надеясь, что учитель вернётся, что-то скажет…       Конечно, он не пришёл. И не придёт — на следующий день Самбон никак не давал о себе знать. Как и через день. Казалось, он и вовсе забыл о его существовании.       Но затем, спустя несколько дней, когда мир вокруг совсем растерял всякие краски, он получил послание от одного из связных — о планирующемся собрании. Первые несколько часов он тупо смотрел на него, не зная, что думать и как реагировать.       Самбон его пригласил. Странные чувства испытал Банвон, стоило ему осознать, что произошло. Радоваться долгожданной встрече он не мог. В душе плескалась обида. Как он должен отреагировать? Прийти на собрание как ни в чём не бывало? Он сомневался, что сможет. Поэтому поначалу и вовсе хотел проигнорировать приглашение. Надеясь, что сможет уколоть этим Самбона; тот должен прочувствовать хотя бы часть той боли, которую нанёс. А ещё это шанс увидеть в его глазах ответы на волнующие его вопросы. Почему он сбежал, если поцеловал первым?       Но к вечеру мысли перетекли в иное русло.       Ему просто хотелось увидеть Самбона. И теперь он точно знал, что пойдёт. Не мог не пойти, хоть и сомневался, сможет ли держаться с достоинством. В конце концов, собрание — больше о революции, чем о взаимоотношениях. Самбон хочет, чтобы он повзрослел? Ну пусть получает повзрослевшего его. Он больше не будет наматывать сопли на кулак, больше не будет показывать собственные эмоции. Если под взрослением подразумевается именно это — Банвон повзрослеет. Не будет больше плакать. Потому что все слёзы выплакал ещё тогда. В чёртовом домике в лесу.       Он надеялся увидеть ответы на свои вопросы в глазах учителя, но когда пришёл на встречу, понял: зря. Тогда Банвон впервые увидел его после случившегося, и тот вёл себя невозмутимо, будто ничего не произошло. Парень хмурился, пытаясь разглядеть под маской истинные эмоции, но ему едва ли удавалось словить прямой взгляд Чон Доджона.       Собрание прошло своим чередом и в воздухе витало что-то неуловимое, чему пока не получалось дать название. Только под конец. Самбон отослал всех, кроме Ён Хи, напоследок обратившись к нему: — Банвон? — он даже вздрогнул от удивления и наконец встретился взглядом с учителем. — Послезавтра у нас занятие, как обычно, не забудь подготовиться.       Тогда наконец получилось дать название невысказанному: неловкость.       Это ударило больнее, чем ожидалось. А ведь ему казалось, что ничего себе не выдумал. Понятно же, что теплых объятий не будет. И всё же, хотелось увидеть другую реакцию. Даже если бы всё было как прежде, было бы лучше, чем натянутое «как ни в чём не бывало», рассыпающееся, стоит немного копнуть. Хотя, в конечном итоге, пожалуй, что угодно бы ранило в равной степени. Потому что нет способа сгладить то, чем всё закончилось в прошлую их встречу.       Теперь злиться стало легче и получив на следующий день сообщение о собрании, Банвон его проигнорировал. В последнее время они обсуждают довольно малозначимые вещи и скорее получают информацию, чем решают какие-то вопросы. Конечно, это в каком-то смысле безответственно, но… Пусть идёт к чёрту. Ко всем, что есть, и которых нет.       На этот раз Банвон не думает. Выбор «идти или нет» не стоит. Он сыт унижениями и не собирается сломя голову бежать в пещеру, стоит замаячить на горизонте малейшей возможности увидеть объект обожания. Он с совершенно спокойным видом, почти скучающим, садится за стол и берётся за книги, почти убедив окружающих, что с ним всё в порядке. Вопросы возникают лишь у Ёнгю. Впрочем, он их не озвучивает.       Только иллюзия быстро разрушается. Он совершенно не может сосредоточиться на тексте. Вместо этого в голове воспоминания. И во всех присутствует он. Человек, имя которого Банвон старается больше не упоминать.       Помучившись над книгой ещё какое-то время, он окончательно разочаровывается в ней, а, может, в том, кто её ему посоветовал и, отбросив её подальше, выходит во двор. Идёт к деревцам, виднеющимся тут и там. Поливает их всех, дважды сходив за водой. Потом возвращается в дом и садится ужинать. Но даже еда не способна отвлечь его от мыслей. Кажется, что ничто не способно. Он перебирает в голове варианты времяпрепровождения, но вскоре понимает, что бы не делал — не сбежать.       Есть только один способ, который в теории может помочь если не сбежать — хотя бы забыться на некоторое, пусть и непродолжительное время.       Бутылка находится быстро.       Он совсем недавно её купил, будто знал, что понадобится. Берёт в руки и выходит. Пить дома не хотелось. Не хватало ещё слушать нотации Ёнгю. Он конечно славный парень, но вряд ли способен понять его чувства.       На улице давно стемнело и Банвон этим пользуется. Узнать в нём сына генерала под покровом ночи сложнее, но он всё равно старается как можно быстрее пройти главную улицу. Идёт к месту, где обычно устраивал подобные «посиделки», — заброшенному дому на окраине. Уверенно, со знанием дела, вылезает на крышу и, потратив ещё несколько минут на то, чтобы поудобнее сесть, наконец-то замирает.       Делает несколько глубоких вдохов. И вдруг начинает замечать, что мысли о нём вновь возвращаются. Медлить больше нельзя.       Открывает бутылку и делает первый глоток.       Поначалу ничего не происходит. Он всё так же не может отделаться от мыслей о человеке, который вывернул его душу наизнанку и растоптал. Но вскоре, после парочки глотков, ему наконец-то становится легче. Мысли не уходят. Просто больше не отзываются острой болью в каждой части тела.

***

      Домой Банвон вернулся под утро. Он всю ночь просидел на крыше, растягивая бутылку на столько, сколько мог. Водка всё равно закончилась, но Банвон к тому времени достаточно опьянел, чтобы отключиться. Лишь где-то на периферии продолжали вяло течь мысли.       Они путались, не получалось сосредоточиться ни на одной, даже малейшей. А он и рад был. Рад, что Самбон вдруг стал ему совершенно безразличен, рад, что впервые за много дней не больно. Он уже давно не чувствовал ничего, кроме боли. А в эту ночь не чувствовал ничего.       Как жить дальше? Как смириться с тем, что им не быть вместе? Что Самбон его отталкивает, даже вопреки тому, что любит? Банвон уверен в том, что тот любит, просто не может дать волю чувствам. А что делать ему? Пытаться смириться? Пытаться забыть? Притупится ли однажды боль? Или придётся каждый раз прибегать к помощи алкоголя?       Он знал, без водки не справится, но глушить боль ею одной тоже не вариант. Он видел, что случалось с теми, кто выбирал этот путь. Но что же ему делать? Он либо увянет от спиртного, либо от неразделённой любви. Вполне равносильный обмен. Не быть ему счастливым без Самбона. — Молодой господин? — кто-то будит его, выводит из сна-размышления.       Банвон не сразу осознаёт, что происходит — нужна минута, но он тратит её на то, чтобы вернуться в прежнее положение, потому что от неожиданности чуть не падает, пусть и с хорошо знакомой крыши.       Спустя несколько напряжённых мгновений наконец-то вновь уверенно сидит и теперь может сосредоточиться на человеке, потревожившем его сон.       Им оказывается Муюра.       Он стоит на земле весь в сомнениях и переминается с ноги на ногу. По нему всегда легко понять, что у него на уме, — хорошо бы, чтобы так было со всеми. — Что случилось? — спрашивает Банвон, глядя на него с безразличием. Новости ему не так уж и важны. Особенно этим утром. — Не знаю, насколько это важно… — говорит тот. — Не хочется вас дёргать по пустякам… Просто… Это показалось мне странным, — Мухюль делает еле заметную паузу, будто принимая решение — говорить или нет. Первый вариант перевешивает. — Приходил Банчжи. Спрашивал, как вы, и теперь вертится возле вашего дома. — Что ты сказал? — настораживается Банвон, напрочь забыв о пустой керамической фляге, которая до этого лежала меж двух черепиц, а теперь катится вниз, случайно задетая разволновавшимся парнем. Удивительным было то, что та осталась цела в предыдущий раз, когда сам Банвон чуть не упал.       «Ядовитой сороке незачем мной интересоваться, — логически думает парень. — Значит ли это, что Самбон решил за мной проследить? Нет. Иначе отправил бы Ён Хи. Если здесь Банчжи — значит ему нужно было удостовериться в том, что со мной всё в порядке, поэтому и послал лучшего воина!»       На душе потеплело, а на лице расцвела еле заметная улыбка. Он со знанием дела спустился с крыши. — Не говори ему, что я не дома. — А?.. — Муюра не успевает осмыслить услышанное. — Спасибо, — Банвон не собирается тратить время на объяснения. Хлопает ничего не понимающего Мухюля по плечу и убегает.

***

      Самбон выпытал у Бун Ли, как приглашение Чон Мончжу попало в руки Банвона уже на следующий день после той самой встречи. Не то чтобы это было сложно, девушка призналась сразу, как только на неё чуть надавили. И как всё устроила, и зачем. Всё произошло, как она и ожидала: учитель отчитал её, но отнесся с пониманием. Скорее всего, совершенно не хотел обсуждать эту тему, впрочем, как и она. Она пока не понимала, как всё прошло, лишь ждала результатов. С Поыном Самбон встретился позже — тот хотел обговорить очередные детали последней реформы.       «Что этот мальчишка себе думает? Что может приходить и уходить, когда ему вздумается? — с раздражением думает Самбон, когда тот не приходит на собрание, а теперь и на занятие, но может его понять. — Он наверняка презирает меня после произошедшего… Заслуженно».       Он выходит из пещеры и спускается по склону, просто потому, что не знает, куда себя деть. Из-за этого неуместного волнения пришлось послать Банчжи проверить, как там Банвон. Только тогда наконец стало спокойнее, хоть и вероятность, что с парнем что-то случилось, минимальна.       «Он не может уважать и признавать своим учителем того, кто с ним так поступил», — крутится в голове. Вряд ли впредь будет стремиться к самосовершенствованию и выполнению их общего плана с таким же рвением. Всё рушится, как хрупкая бумажная поделка, одним махом захватывая мечты о новом Чосоне и Банвоне как продолжателе дела.       Теперь он не сможет и не станет тем королём, который будет нужен государству. И это волновало Самбона больше, чем всё остальное. Ведь какое значение играет то, что он сам потерял Банвона, на фоне того, что его потеряла целая страна?       И всё же, как бы ни хотелось вытеснить из головы мысли о произошедшем, они слишком ярко отпечатались в сознании. Те прикосновения сводили с ума и вспоминались с поразительной ясностью, когда не нужно. А именно — всегда, ведь этого не должно было случиться в принципе, точно так же, как чувства не должны преследовать его сейчас.       Парень был тогда таким отчаянно податливым, будто только об этом и мечтал. Из-за этого сложнее было убедить себя в том, что произошедшее неправильно и мерзко. Аморально. В тот момент это казалось неважным, мелочью на фоне долго таившихся желаний.       Он возвращается в пещеру. Её рабочая, несколько мрачная обстановка успокаивает и возвращает мысли в привычное русло. Важно лишь то, что он всё разрушил. И план насчёт того, как будет лучше поступить дальше, теперь категорически не складывался.       Если сейчас отдалиться и дать ему время — возможно, всё пройдёт. Забудется, как дурной сон, навеянный удушливым цветением сирени за окном. Есть маленькая надежда, что жизнь вернётся на круги своя. Всё зависит лишь от Банвона.       Самбон садится за стол, собирая воедино разлетевшиеся от порыва ветра листы бумаги. Ему есть, чем заняться. Он берётся за кисть, чтобы делать пометки с новыми силами, когда слышит шорох отодвигающейся завесы.       Он всё же пришёл.       Глаза Чон Доджона расширяются от удивления, пока тот уверенно подходит к карте.       Их взгляды встречаются, и Банвон жадно пытается прочитать эмоции учителя, опасаясь снова почувствовать ту неловкость и желание поскорее прекратить диалог. Но вместо них видит лишь нескрываемое удивление и промелькнувшую, спешно заглушенную, и всё равно нескрываемую радость. Сердце тут же забилось быстрее. Он рад? Рад его видеть?       Парень уверился, что правильно поступил, когда решил прийти. Значит не зря устраивал акции протеста и Самбону было так же плохо без него, как и ему. — Простите за опоздание, — Банвон вежливо поклонился, продолжая смотреть на него, в надежде поймать реакцию. Любопытство брало верх. — Ничего страшного. Садись. — Чон Доджон больше не давал слабины и стал привычно спокойным, только в этот раз обмануть не получится: понятно же, что беспокоился.       Но и дальше всё упорно не шло так, как хотелось парню. — Ты прочитал то, что я тебе задавал? — спрашивает учитель, повторяя въевшийся в сознание вопрос. — Да, — послушно отвечает Банвон, мысленно вздрогнув. — Но я надеюсь, сперва мы поговорим о другом. — О чём же? — скучающе спрашивает тот. — Сами не догадываетесь? — начал злиться парень. На всякий случай всё же решил уточнить: — О том, что произошло в охотничьем домике. — Здесь не о чём говорить, — строго говорит Чон Доджон. — Произошло недоразумение. Я совершил ошибку. Надеюсь, вскоре всё забудется.       В первый момент Банвон лишился дара речи. Забудется? Он правда думает, что такое возможно забыть? Или судит по своему опыту?       В мгновение ока он преодолевает расстояние, которое их разделяло и грубо хватает учителя за ворот. Внутри закипает ярость. — «Ошибка»? Для вас это была ошибка? — Отпусти, — строго, даже с угрозой говорит он.       Парень отпускать не стал, вместо этого только крепче сжал и с силой притянул ближе. — «Недоразумение»?! — он не знал, какими словами выразить весь уровень своего раздражения. — Отпусти, — повторил Самбон, уже пытаясь оттолкнуть его руками. — Для меня начали сбываться мечты, а для вас — ошибка? — Значит, у тебя примитивные мечты.       Банвон смотрел на него, пытаясь по взгляду понять, что это ложь, — найти хотя бы намёк на это, но у учителя было, как часто бывает, нечитаемое выражение лица. — Почему вы так категорично хотите игнорировать произошедшее? — Потому что на фоне великого плана это глупости, — прямо сказал Самбон и по нему было видно: он относится к этому с максимальной серьёзностью. — Не стоит отвлекаться на то, что не имеет значения. — Для меня имеет, — возразил парень. — Чем одно мешает другому? — Ты просто ещё слишком молод, поэтому не понимаешь. — Я не понимаю, потому что это не имеет смысла. Назовите хоть одну причину, почему мы не можем просто… — он неопределенно махнул рукой, словно сам не зная, как обозначить этот статус. — Быть любовниками. Раз уж ты любишь называть вещи своими именами. — Банвон смутился на такую прямоту. — И да, мы не можем, потому что это неправильно со всех точек зрения. Более того, это тратит время и мысли, которые ты или я могли потратить на благо великой цели. Это нерационально и глупо, — он сделал шаг назад. — Сохраняй дистанцию, и мы оба прекрасно сможем держать себя в руках.       Банвон понимает, что он прав. Отвлекаться на чувства в такие времена… Разве это честно по отношению к людям, которые ждут изменений?       Впрочем, у Банвона взыграл внутренний эгоизм; комплекс должника у него развит не был. — Это такая малость… Ведь вы же всё равно будете думать обо мне, я не прав? А я буду думать о вас. Значит, ничего не изменится.       Самбон смотрит ему в глаза и Банвон ясно видит в них одновременно беспомощность и решимость. Какой же это всё-таки удивительный человек. — Я не Хон Инбан, которому нравится совершать аморальные поступки. Даже если оступился однажды — это не повод думать, что терять больше нечего. — Учитель… — Именно, что учитель. В тебе говорят юношеские эмоции. Для меня такого оправдания нет. Ты — мой ученик. Не больше, не меньше. — Перед кем вы собрались оправдываться? — выдохнул Банвон, вскинув руки. — Здесь только мы двое. — Я не пойду на сделку с совестью. — Что в этом плохого, если нам обоим хорошо?       Самбон не находит на это ответ, и Банвон приближается, с ликованием понимая, что наконец нашёл нужный аргумент. Его рука по-хозяйски легла на чужую щеку. — Никому же не станет хуже, если я сделаю так, — он медленно приблизился, на этот раз не встречая сопротивления, — или так, — и нежно поцеловал, ладонью зарываясь в волосы.       Ему едва хватило смелости, чтобы сделать это, — если бы не обида, вперемешку со сладкими воспоминаниями о произошедшем в прошлый раз, когда они были наедине, он бы ни за что не позволил себе снова попробовать его поцеловать. Потому что сейчас это походило на одну из его фантазий, где он действовал смело и напористо, не спрашивая разрешения.       Вторая рука легла на талию.       Банвон чувствует, как тот ощутимо расслабляется в его объятиях, плечи опускаются, затем он на миг подаётся вперёд, — и снова отталкивает от себя двумя руками, с силой, едва не сбив его с ног.       Взгляд всё ещё не прояснился до конца, волосы чуть растрепались, и всё же, самоконтроль не спешил отступать. Как бы не хотелось, как бы не тянуло — разум берёт верх. — Тебя, видимо, вовсе не учили правильным семейным ценностям. — Учили. Если бы я был нормальным, я бы, наверное, должен был влюбиться в Бун Ли. А лучше — в какую-нибудь аристократку, которая будет удачной партией. А ещё лучше — забыть об этом понятии вовсе и сосредоточиться на том, что принято и как правильно поступать, но, — Банвон чуть высокомерно усмехается, — я давно понял, что не из правильных. Вы сами говорите, что я ненормальный. — Это не значит, что тебе нужно продолжать в том же духе. Я говорю это тебе, чтобы исправился. Ещё раз так сделаешь, или поднимешь эту тему снова, — и я выгоню тебя из организации, — с угрозой говорит он. — Не выгоните, — не испугался Банвон. — Тогда вы сказали, что я описал то, что вы чувствуете. — Почему ты решил, что имел в виду тебя? — Вы. Только что.       Самбон замолчал, казалось, наконец не зная, что сказать. Парень не теряется и снова сокращает расстояние. Он больше не пытается сделать ничего совершенно непозволительного: просто приглаживает растрепавшиеся волосы, почти не задумываясь о том, что делает. Самбон всего мгновение молчит и смотрит в сторону, сперва не заметив, что здесь есть что-то неправильное. Если бы он вообще об этом не вспоминал… — Остановись, — наконец опомнился он.       И на этот раз парень слушается. Потому что не выдерживает; не знает, в чем проблема и не может двигаться к её решению. Эмоции переливаются через край, он устал биться о стену. — Учитель, объясните мне так, чтобы я мог вас понять. Тогда я остановлюсь. Обещаю.       Но Самбон молчит. Казалось бы, он должен бы озвучивать новые причины, помимо предыдущих, вроде бы успешно отбитых доводами Банвона, но молчит.       И Банвон наконец понимает, почему. Видит это не в первый раз, но только сейчас всё понимает. Некоторые люди просто не могут позволить себе быть чересчур счастливыми. Им кажется, что этим они оскорбляют чью-то память.       Это так глупо… Банвон считает, что это глупо, ведь от зарытых чувств никому легче не станет. И тем не менее при всей своей удивительности, учитель просто не может. От осознания этого хочется нервно рассмеяться. — Вы как никто другой заслужили делать то, что хотите, — говорит он вслух и снова подбирает нужный ключ. — Это просто твои слова, — Самбон старается говорить спокойно, но его голос едва заметно дрожит, и это не может скрыться от Банвона, — Бред.       Банвон понимает, что формальность обстановки не играет ему на руку поэтому через несколько мгновений решается. — Давайте прогуляемся в лес? — У меня нет на это времени, — категорично отказывает тот. — Вы не назначаете никаких встреч до самого часа шинши, чтобы не ограничивать наше занятие слишком сжатыми сроками. У нас есть время до тех пор. — Самбон смотрит на него с удивлением. — Вы думали, я не замечу? — Во внимательности тебе не откажешь. Как и в твердолобости. — Так мы идём? — ярко улыбается Банвон.       Самбон хочет отказать, но не может. У него есть на это причины. К тому же, им всё равно нужно поговорить. А более благоприятного места чем лес не найти.       Они вышли из пещеры и направились вниз по склону. Банвон то и дело оглядывался на учителя, отмечая про себя, что Самбон несколько расслабился и снова ведёт себя более привычно: смотрит по сторонам спокойно и задумчиво, а сам мерно шагает вслед.       Банвону же снова хочется выкинуть шалость: он замедляется, чтобы поравняться, и пытается взять его за руку, но тот невозмутимо выдергивает её, не дав этого сделать. «Ну хоть не злится», — думает про себя Банвон. Так они идут какое-то время. Молча, без направления и конкретной цели, и всё как-то не идёт по плану, который тоже представлялся весьма размыто. Может быть, они так гуляли целый час, но для парня всё шло слишком быстро. Ему хотелось побыть вместе ещё немного. А лучше много. — Знаете, а я всё равно счастлив, — вдруг засмеялся Банвон, привлекая внимание учителя. Тот удивлённо оборачивается. — Я знаю, что вы тоже думаете обо мне. И мне удалось украсть несколько поцелуев. Может быть, получится и ещё несколько. — Ненормальный. — Я, видимо, стал ещё ненормальнее, чем обычно, раз вы так часто это говорите. — Наше следующее запланированное занятие должно было быть через десять дней? — резко спрашивает Самбон, словно совсем про это забыл. — Я его отменяю. — Что? Учитель! Почему? — Ты слишком упрямый, с тобой невозможно разговаривать. Может быть, за это время ты наберешься ума и через двадцать дней мы поговорим снова, — он оборачивается и медленно, чтобы было понятно, что спорить с ним бесполезно, добавляет: — о конфуцианских учениях и ни о чём ином.       Разворачивается и уходит в обратном направлении.       Банвону в тот момент показалось, что он был на волоске от смерти. К горлу подступил ком, чуть не придушивший его. На этот раз он не мог оспорить решение учителя. Если тот решил отказаться от личных встреч на двадцать дней, ничто не мешает ему увеличить срок до тридцати. Или сорока. Или вовсе отменить все занятия, отправлять список литературы через посредника и лишь проверять заметки. Лучше не нарываться.       Банвон стиснул зубы, глядя ему в спину. Разве можно так поступать?       Он просидел на том месте, где Самбон его бросил, до поздней ночи. Смотрел, как тот уходит. Смотрел, как поднимается по склону и наверняка дальше заходит в пещеру. А остальное время не мог отвести взгляд от надёжно спрятанной за зеленью двери.       Самбон так близко, но так далеко… Вряд ли думает о нём. Наверняка сидит за столом и продумывает план, или читает, или…       Банвон беззвучно рыдал. Слёзы беспрерывно текли по щекам. Сначала он их вытирал, но когда рукав окончательно намок, оставил это бессмысленное занятие.       Прохладный вечерний ветер пробирал до костей и спустя несколько часов Банвон во всю дрожал. Но не мог заставить себя уйти. Ему было больно и плохо. Он окончательно погрузился в себя, погряз в собственных мыслях.       Будь у него водка, возможно он и смог бы справиться с болью. Но её не было. Возвращаться за ней домой не хотелось. Не хотел отходить от пещеры. От Самбона. Поэтому продолжал смотреть на дверь, сидя на холодной, влажной после прошедшего несколькими часами ранее дождя земле. Точнее, на то место, где она, по идее, находилась. Из-за накрывшей землю ночи он мог только предполагать.       Что если эти Самбон действительно продлит перерыв, а потом и вовсе передаст через Бун Ли коротенькую записку «Извини, больше не смогу тебя обучать»? Банвон не переживёт.       Наконец-то дверь открылась. Он слышал, потому что её скрип нарушил гробовую тишину. Даже птицы, казалось, улетели подальше, не в силах противостоять исходящим от парня волнам боли.       Банвон моргнул, кажется впервые за несколько часов, и поднял опустившийся до этого взгляд обратно наверх, к двери. Пытался увидеть Самбона. Но из-за кромешной тьмы не представлялось возможным разглядеть даже собственные ноги.       Пришлось полагаться на слух. А слышал он достаточно, чтобы нарисовать в сознании картинку. Слишком хорошо знал Самбона, чтобы узнать его размеренные, спокойные, но в то же время уверенные шаги.       Тот вышел из пещеры, закрыл за собой дверь и… остановился. Банвон задержал дыхание. Даже плакать перестал. Старался не думать, потому что даже мысли в этот момент казались слишком громкими.       Неужели Самбон знает, что он до сих пор здесь? Что если вновь спустится по склону, чтобы проверить собственную теорию?       Банвон не выдержит ещё одной порции боли. Умрёт, если Самбон произнесёт хотя бы слово. Но предоставь ему кто-нибудь выбор — соглашаться, или нет, всё равно согласится.       Но, к его облегчению, вскоре шаги возобновились. Он слышал их ещё с минуту, пока они не стихли, потом и вовсе растворились вдали.

***

      С каждым днём Банвону становилось легче. Новостей не было, а это, в его случае, — лучшее, что могло произойти. Значит Самбон не изменит своего решения и вскоре они встретятся. Он снова сможет его увидеть и, может даже, дотронуться.       Банвон придумал новую тактику — если Самбону так не нравятся инициативность и настойчивость — он зайдёт с другой стороны, будет белым и пушистым, пусть и (он уверен) учителю это не понравится. Он просто не мог отказать себе в удовольствии поиздеваться, не простил бы себе, если бы не сделал того, что собирался.       Ему просто нужны были эмоции. Любые. Слишком по ним соскучился. Если всё, что в его силах — довести учителя до белого каления — он это сделает, вопреки тому, что вряд ли это приведёт к чему-то хорошему.       Эту черту он переступить не боялся. Если уж Самбон не отказался его обучать после всего того, что между ними было — не откажется и после парочки попыток вывести хоть на какую-либо реакцию.

***

      Эти двадцать дней должны были не только остудить парня, но и дать Самбону собраться и больше не терять контроль. Это непозволительно. Ему бы хотелось делать вид, что ничего не было, но Банвон сам всё за них решил.       Когда они наконец встретились, Банвон был шелковым. Сначала Самбон думал, что уберёг его от огромной ошибки и теперь всё наладится. Но Банвон был слишком фальшивым. Не спорил, был вежлив, вёл себя, как прилежный ученик и соглашался со всеми тезисами, к которым раньше допытывался.       Когда занятие заканчивалось, на этот раз Банвон собрался уходить первым, не задерживаясь и не пытаясь создать неловкие моменты, но Самбон останавливает его, удерживая за рукав. Парень оборачивается, смотрит в ответ высокомерным, вызывающим взглядом и говорит: — Я сделал что-то не так, учитель?       А не получив ответа, выдергивает руку и уходит.       «Вот же несносный мальчишка», — думает Самбон, когда уже сидит дома и думает об этом. Не хочет засорять голову этим, но мысли всё равно неустанно возвращаются к нему. Он прекрасно понимал, чего пытался добиться Банвон своим протестом, но всё равно повёлся на провокацию. Потому что в данном случае промолчать и сделать вид, что всё нормально, действительно не выйдет. Это вылезет им боком позже.       Он просит позвать Банвона на встречу прямо сейчас. Сюда, к нему домой, чтобы можно было всё прояснить. Его дом удобен тем, что исключал возможность с кем-то пересечься.       А Банвон и приходит, не заикаясь о том, что его позвали чуть ли не посреди ночи и он мог спать. Приходит довольный. До тех пор Самбон не находит себе места. — Ты, — смотрит волком. — Вы же хотели, чтобы я был прилежным учеником. — Ты соглашаешься со всем, что я говорю. — Не должен? Вы же говорите правильные вещи. — Ты соглашаешься только на словах, а на самом деле — нет. — Я не могу с вами спорить, иначе рискую быть наказанным. Я же не хочу вас злить, — нагло усмехается он.       Самбон молчит. Конечно, он прекрасно понимал, что на самом деле в этом и есть цель этого мальчишки. Вывести из себя и добиться своего. Вздох. Так больше не может продолжаться. — Я перестану тебя обучать.       Банвон этого не ожидал. Никакой учитель не станет жаловаться на чересчур послушного ученика, а тем более не станет его выгонять. Он не воспринял эти слова всерьёз. — За то, что я веду себя прилежно? — Не важно, как ты себя ведешь. Занятия не приносят результата, а значит бессмысленны. Не будем тратить время друг друга.       Наконец-то парень занервничал. — Какого результата вы ожидаете? Я делаю всё, что вы говорите. Может… — В последнее время я всё сильнее сомневаюсь в правильности моего решения, — прерывает его Чон Доджон, и теперь всё становится серьёзнее. — Ты продолжаешь совершать глупые, ребяческие поступки. — Какие поступки вы имеете в виду? — спрашивает Банвон.       Тот лишь выразительно на него смотрит, мол, сам должен понять. — Это не ребячество, это называется чувства, — почти скалится парень. — Или вы успели забыть, что это такое? — Ты наконец повзрослеешь в тот момент, — проигнорировал его замечание Самбон, — когда научишься их контролировать. — Я контролирую! Просто вы говорите не о контроле, а о бессмысленном подавлении. Нет никаких объективных причин запрещать себе то, что сделает счастливым. — Значит, моральная составляющая этого вопроса не является для тебя объективной причиной?       Банвон было открывает рот, чтобы возразить, но замолкает. Это ни к чему не приведёт. Учитель ясно дал понять, что не станет прислушиваться к его незрелым доводам. Как же он сам не понимает, насколько не прав? Хочется кричать от бессилия, но это будет всё равно, что выкрикивать претензии скале: разве станет тот слушать? Да, он заставляет страдать их обоих и теперь, если больше не будет занятий, когда они смогут поговорить? Когда смогут хотя бы увидеться? Неизвестно.       Обида подступала к горлу тяжелым комом, на языке вертелись все возможные невысказанные слова, начиная от «вы невозможный человек, как вы можете так поступать, у вас совершенно нет сердца», заканчивая «думаете, этим заставите меня перестать вас любить? Как бы не так. Надеюсь, что буду преследовать вас во снах и не буду давать покоя так же, как и вы мне».       У него есть шанс сказать всё, что думает, ведь это может быть последний подобный шанс перед долгой, ненужной разлукой. Так хочется поступить в первый момент. Но вместо этого Банвон вдруг с выразительной ясностью понимает, что не может. Это всё равно ничего не изменит.       Если он хочет попытаться помочь учителю, должен отбросить идею спешных, импульсивных разборок. У него ведь есть идея, как попытаться переубедить Самбона. Она пришла парню в один из тех двадцати пустых дней, когда они не виделись.       Банвон задумчиво сидел на крыльце заднего двора дома, а вокруг бесцельно носился Мухюль. Возможно, он при этом рассказывал что-то незначительное, или тренировался в мелких приёмах, — не вспомнить. — Муюра, — вдруг обратился к нему Банвон. — Если бы ты принял какое-нибудь решение, что могло бы тебя переубедить? — Какое? — непонимающе спросил тот. — Любое, это не важно. Просто ты уверен, что так нужно.       Воин чуть горделиво насупился. — Если я приму какое-то решение — конечно, я буду ему следовать. Не просто же так я его принял.       Банвон вздохнул. Нет, ну а чего он ожидал? — Но, — вдруг продолжил Мухюль, — бабуля бы смогла меня переубедить. Она старше, ей виднее, как будет лучше.       Банвон глубоко выдохнул. Сейчас собственные волнения играют последнюю роль и он решается последовать примеру учителя и запихнуть их поглубже. Он учтиво поклонился, как полагается вежливому студенту. — Вы не прислушаетесь к моему мнению, но, прошу вас, выполните одну мою просьбу, — в глазах всё же успело собраться совсем немного влаги. — Спросите у кого-то, кого вы уважаете, что он думает насчет вашего отношения к собственному счастью. — Что ты имеешь в виду? — Вы считаете, что ваши чувства не имеют значения и вы должны всегда держать их под контролем. Спросите мнение того, кто мудрее меня. Прошу вас. — Ты думаешь, что его мнение будет отличаться от моего? — хмурится Самбон. — Это ничего не изменит. Я больше не твой учитель. — Я это понял. Но пообещайте мне, что подумаете. Пожалуйста, — он не выдерживает и поднимает взгляд, отчаянно надеясь, что в нужный момент умеет притворяться не хуже опытных политиков и на его лице не отображается внутренних страха и тоски. Надеясь, что не выглядит жалко. Что до последнего сохранит благородный вид.       «Даже если мы будем видеться ещё реже, или не увидимся вовсе, я буду рад, что сделал всё, что мог, — думает Банвон. — Может быть, он хоть немного даст волю чувствам и благодаря этому жить станет легче?».       Но как бы он не пытался сохранять самообладание, Самбон не мог не заметить, как тот нервно вздрагивает.       «Мне жаль», — мысленно произносит Чон Доджон, словно собеседник сможет это услышать. Ему действительно жаль, что дошло до такого. Винить в этом можно только себя — если бы он не сорвался, если бы контролировал себя лучше, если бы не держал в голове неприемлемых мыслей, если бы, если бы, если бы… — Обещаю, — соглашается он вслух, ведь ничего иного пообещать не может.       «Хоть так», — слабо улыбается Банвон.

***

      До того самого момента, пока не вернулся домой, Банвон старался не принимать близко к сердцу произошедшее. Изо всех сил пытался убедить себя в том, что Самбон говорил не всерьёз. Пытался убедить себя в том, что это лишь пустые угрозы и что вряд ли что-нибудь изменится. А если и изменится — не надолго. Он ведь смог пережить предыдущие двадцать дней, ещё двадцать тоже сможет.       А потом его накрыло.       «Ага, смог, — ехидно зашептал внутренний голос».       На самом деле он не спился только потому, что отсчитывал часы до их следующей встречи и перечитывал все любимые книги учителя, чтобы блеснуть знаниями при встрече.       А теперь неизвестно, когда будет эта самая следующая встреча и будет ли вообще. Может они встретятся на собрании и Банвон получит лишь парочку мимолетных взглядов? Или они случайно пересекутся в коридоре, когда учитель Самбон придёт к его отцу…       Банвону не нужно много усилий, чтобы представить себе, как пройдёт эта встреча.       Вряд ли со стороны Самбона будет хотя бы секундное промедление, если они встретятся. Скорее всего пройдёт мимо, даже не взглянув. А уж если рядом будет кто-то посторонний — выдавит из себя вежливое: «Здравствуй», чтобы не нарушать правила, и пойдёт дальше.       А Банвон умрёт прямо на месте. Слишком больно ему будет от его безразличия. От безразличия человека, которого любит больше всего в этом мире.       Чтобы совсем не отчаяться, Банвон начинал фантазировать, когда представлял их возможную встречу в том же доме. Он не собирается сдерживаться. Прямо там прижмёт Самбона к стене, стянет с него одежду и сделает всё, чего так сильно хочет. И он уверен, Самбон хочет точно того же. Можно было не сомневаться. Он помнил его руки, неуверенно, но крепко обхватившие его за спину, притягивающие к себе; помнил губы, впившиеся в его поцелуем.       Он просто не сможет иначе. Не сможет пройти мимо. Просто не сможет.       Но где-то глубоко внутри понимает — придётся.       И от осознания ему очень больно. Настолько, что он чувствует это практически на физическом уровне.       Сначала его состояние заметил Ёнгю, потом — отец. Удивительно, что даже он начал замечать, что с сыном что-то не так. Не расспрашивал, не пытался помочь, просто задерживал на нём взгляд чуть подольше, укоризненно хмыкая, когда сын являлся домой пьяным. — Тщательнее следи за ним, — говорил он личному охраннику Банвона. Через секунду возвращаясь к картам и стратегическим планам.       Ёнгю, в свою очередь, понимал, слежка парню не поможет. Вряд ли вообще что-нибудь поможет. Кроме человека, в которого тот безответно влюблён…       Охранник слишком хорошо знал, что такое невзаимные чувства, чтобы безошибочно их определять. Всё, что он мог сделать — следить, чтобы Банвон не спился. Только это.       Предпосылки действительно были. Банвон не единожды, и не дважды возвращался домой под утро. Либо и вовсе не возвращался. Сутками пропадая неизвестно где.       Он не мог судить его за это, потому что по собственному опыту знал, алкоголь — единственное, что хоть немного помогает заглушить выжигающую изнутри боль.       У него возникали вопросы лишь к Ли Сонге — хозяину. Хоть тот и не мог ничем помочь, он мог попытаться поддержать. Вместо этого с важным видом ходил по дому, не стесняясь сыпать советами и пожеланиями относительно поведения сына.

***

      Сначала хотелось проигнорировать странную просьбу этого мальчишки. В конце концов, что он может знать и что это изменит? Любой умный человек согласится, что тактика правильная. Такие мелочи, как эмоции, не имеют места быть, когда на карте более значимые вещи.       Но из головы не выходило лицо Банвона. Он смотрел на него так, что внутри что-то болезненно сжималось, грозясь разорваться на куски. И Самбон дал ему обещание.       Единственный человек, который приходил на ум, когда речь шла о «посоветоваться насчёт вопросов морали» — Поын. Уж кто-кто, а друг на этом деле собаку съел.       Во время их следующей встречи в Сонгюнгване, — Самбон больше не повторял предыдущих ошибок и не назначал ничего в отдалённых местах, — он и думал спросить, но не знал, как правильно сформулировать вопрос. — Тебя что-то тревожит, — быстро заметил Чон Мончжу. — Я создал трудную ситуацию и теперь, пытаясь исправить положение, делаю больно всем, — признаётся он. — Не могу с этим ничего сделать. — Если только ты не решил, что твой путь «исправлений» единственно верный, и не хочешь видеть других. — В данном случае других путей нет, — вздохнул Чон Доджон. — Из-за того, что я плохо контролировал свои эмоции, их не осталось. — Может быть, изначально проблема в том, что ты слишком на себя давишь? — Что ты такое говоришь? — удивился Самбон. — Я не знаю твоей ситуации, тебе нужно решать самому в зависимости от того, как поступить правильнее. Но я вижу, как сильно ты пытаешься подавить в себе всё человеческое и беспокоюсь, что в этом и лежит корень проблемы. — Значит, ты думаешь, что я преувеличиваю значение контроля над эмоциями? — хмурится мужчина. — Безусловно, контроль важен. Но не забывай, что говорится в Лунь Юй. «Если в человеке естество превосходит воспитанность, он подобен дикарю. Если же воспитанность подавляет естество, он подобен ученому книжнику. Лишь тогда, когда воспитанность и естество в человеке уравновесят друг друга, он становится благородным мужем.»       Чон Доджон замолчал. Он не ожидал услышать этих слов — по правде говоря, он был почти уверен, что друг с ним согласится и посоветует в первую очередь думать о воспитанности, нежели о естестве. Но, видимо, за эти долгие годы собственная идеология ушла от конфуцианства дальше, чем ему казалось изначально. Слова произведения совершенно вылетели у него из головы — или по крайней мере потеряли значение. — Просто не забывай, что имеешь право иногда ослаблять свой контроль. Чтобы соблюдать равновесие, — подбадривающе говорит Поын, положив руку ему на плечо. — Спасибо, брат, — искренне улыбается ему Самбон. Тот действительно дал ему пищу для размышлений. Даже слишком много, ведь теперь он не был уверен в том, как должен поступить.

***

      Всё начало смешиваться в одну несуразную кучу. Дни слипались в один и вскоре Банвон не мог ответить на вопрос, сколько времени прошло с его последней встречи с Самбоном. Казалось — вечность. Он перестал выходить из дома. Да и не общался практически ни с кем. Изредка просил Ёнгю пополнить запасы водки и принести еды, но на этом его контакты с внешним миром заканчивались.       Ёнгю хоть и явно не нравились отношения молодого хозяина с алкоголем — он старался держать мысли при себе, понимал — вряд ли истерзанной душе помогут упрёки, тут нужна поддержка. Он старался не оставлять Банвона надолго. Боялся, что тот может с собой что-то сделать. Но в то же время понимал — надоедать также не стоит. Такие эпизоды нужно прожить в одиночку. Он слишком хорошо понимал Банвона. Уже много лет чувствовал то же самое. Ту же всепоглощающую боль от неразделённой любви.       Банвон был благодарен охраннику, который, как ни странно, был ему ближе родного отца. Оный почти не участвовал в жизни сына. Банвону временами казалось, что он и вовсе о нём не помнит. А когда они всё же пересекались — дома, или, к примеру, на главной площади — редко когда удостаивали друг друга приветствием, чаще просто проходя мимо.       Тем не менее Ли Сонге считал себя в праве воспитывать сына и учить того жизни. Банвону в такие моменты хотелось рассмеяться отцу в лицо, но он из последних сил себя сдерживал, не желая схлопотать наказание плетью. Поэтому чаще всего просто стремился побыстрее скрыться с его глаз. С глаз человека, которого уже давно не уважал.       Валяясь все эти дни на кровати, Банвон больше не пытался заглушить мысли о Самбоне, хоть и продолжал хлестать водку. Он позволил им заполонить сознание, потому что боялся, что его забудет. Пусть каждое воспоминание и осыпало кожу всё новыми и новыми порезами — он готов был заплатить эту цену. Лишь бы помнить. Помнить его лицо, его движения, его учения… Их поцелуи…       С утра до ночи он лежал и прокручивал в голове произошедшее с ними. Пытался просчитать, смог ли бы что-то изменить, если бы поступил иначе, если бы не провоцировал учителя, если бы не пытался вывести его на такие нужные, но не всегда приятные эмоции.       Иногда ему казалось, что он зацикливается. Раз за разом возвращается к одним и тем же воспоминаниям. На самом деле так и было. Он не мог забыть крепкие руки Самбона, не мог забыть его внимательные, выразительные глаза, его неожиданно нежные губы… Когда в сознании оживали эти образы, Банвон чувствовал, что приближается к грани. Будто ещё совсем немного — и он умрёт, не в силах справиться с переизбытком чувств, которые не мог никуда направить. В такие мгновения хотелось кричать и плакать, биться в истерике, чтобы хоть каким-то образом выплеснуть накопившееся, но он сдерживал себя, тем самым сокращая промежутки между худшими периодами.       Наверное, будь у него возможность — он бы всё же кричал, в надежде, что это поможет, но в доме всегда суетились слуги, делая невозможными попытки спастись.       Когда в его комнату постучали, он как раз наблюдал за птицей в окне. Если бы его спросили — хоть убей, не вспомнил бы, как она выглядела. Но что он точно не забудет — её прекрасное пение. Поначалу хотелось собрать остатки сил лишь для того, чтобы подняться, открыть окно, и запустить в неё камнем — как это она может радоваться, когда ему так плохо? Но потом и он сам перенял её радость и ещё долго не мог поверить, что не забыл это чувство.       В таком состоянии его и нашёл Ёнгю тем утром — заплаканного, но улыбающегося, в окружении опустошенных бутылок. Банвон хоть и был в приподнятом настроении — гостю был совсем не рад.       Пока тот не положил на тумбу записку, при этом широко, искренне улыбнувшись. Он отлично понимал, чем вызвана хандра господина, поэтому выглядел гордым и довольным, когда вручал ему послание. Знал, это именно то, что спасёт молодого хозяина.       «Час сульши, мой дом» — выведено почерком Самбона на клочке бумаги. Ни слова больше.       Щелчок.       Банвон почувствовал себя самым счастливым человеком в мире и готов был посоревноваться за это звание.       Никакой причины, уточнений, обращений, указывающих на то, что письмо адресовано именно ему. Да даже если не ему — плевать. Один лишь повод встретиться с важнейшим для него человеком заставил вновь полюбить жизнь. Он подорвался с кровати, распихнул с громким звоном бутылки, замельтешел по комнате в состоянии эйфории и пританцовывая подбежал к окну, чтобы улыбнуться птице. Та от неожиданности отпрянула, но каким-то невообразимым чудом забыла принцип взлёта и опомнилась лишь за несколько сантиметров от земли.       «Сегодня? Я увижу его сегодня!» — думал тем временем Банвон, готовый петь точно так же, как птичка.       Вскоре, к удивлению слуг, он вылетел из комнаты, умыл лицо холодной водой и снова посмотрел на записку, словно её содержание могло измениться.       Но изменилось только его настроение. На смену эйфории пришла обида, даже злость. Он столько выстрадал и в итоге получил четыре сухих слова? Есть ли шанс, что впредь Самбон больше не будет его мучить? Или он и дальше будет отталкивать и рушить каждую попытку сблизиться, при этом давая понять, что у него тоже есть чувства?       Банвон стерпит всё. Всё, что угодно. Да и вообще, будет рад просто видеть Самбона, не говоря уже о том, чтобы с ним говорить или держаться за руку, просто… Так хотелось тепла и извинений, которых Банвон вполне заслужил… Хотелось объятий, и поцелуев, и…

***

      Он с трепетом заходит в чужой дом. Его пугает неопределённость, но недостаточно, чтобы не желать встречи с тем, кто не даёт покоя его мыслям.       Учитель снова встречает его в гостевой комнате и это навевает мысли об официозности атмосферы. О том же думается, когда он видит фигуру Самбона: тот сидит за столом с задумчивым, серьёзным выражением лица и не сразу обращает на него внимание.       Но за эти несколько секунд Банвон успевает подумать, что тот его позвал лишь затем, чтоб отчитать. «Может быть, отец решил пожаловаться?» — думает со стыдом. После всего, казалось, стоит услышать всего несколько жестоких слов — и он окончательно сломается. И тем не менее он стремился сюда, как мотылёк на огонь.       Взгляд Чон Доджона переметнулся на него. Он поднялся с места.       Парень ожидал чего угодно, он успел придумать себе десять сценариев, во всех из которых его сердце будет снова разбито — точнее, те осколки, которые от него остались, будут разбиты вновь. Он зажмурился, словно приготовившись к удару, который сейчас последует.       Но он не ожидал, что в следующую секунду его обхватят чужие руки и он окажется в крепких, надёжных объятиях. — Решил прожигать свою жизнь? — строго спрашивает Самбон и это звучит одновременно типично, но и необычно-заботливо, отчего в груди распускаются цветы.       Банвон хочет раствориться, цепляется за учителя, раз ему разрешили, так что теперь его нельзя будет оторвать, даже если он передумает. Парень опирается подбородком о чужое плечо. — Потому что она не имеет смысла без вас, — честно говорит он, пытаясь прижать его крепче, чтобы точно никуда не убежал. — Глупости, — Чон Доджон вдруг начинает осторожно, успокаивающе поглаживать его по спине и у Банвона на глаза наворачиваются слёзы, хоть он и обещал себе быть сильным. — Как ты думаешь справляться, когда меня или твоего отца не станет? Ты должен будешь продолжить наше дело.       Должен. Он действительно должен. Идея нового Чосона вдохнула в него жизнь, но разве весь их план имеет смысл без Самбона? Он не сработает. Парень пропускает мимо ушей истинный смысл слов, думая лишь о том, чтобы этот момент не заканчивался и учитель его не отпускал. — Вы мне нужны, — просит он, чувствуя, что с каждой их встречей падает всё ниже в собственных глазах. Он зависим — это правда и это неизбежно. — Ты тоже мне нужен, — говорит тот, и Банвон удивлённо отодвигается и тут же заглядывается на его лицо: он улыбается. — Можешь снова называть меня своим учителем. — Что заставило вас передумать? — теперь уже и он начинает невольно улыбаться. — Я всё ещё не вижу перспектив того, что занятия будут результативны. Но мы их продолжим, потому что я бы этого хотел. — Самбон опускает руку ему на голову и приглаживает волосы. — Ты сможешь меня простить? — Конечно, — выдыхает Банвон. Он не знает, за что конкретно тот извиняется — после этих слов уже простил всё, что только мог. Для него остались только эти объятия, и он снова прижимается к Чон Доджону, обхватив руками его спину. — Думаю, имеет смысл встречаться раз в неделю, — мягко предлагает тот. — Дважды. — Дважды, — соглашается Самбон.       Банвон нервно смеётся, действительно радостный, но на фоне последних событий это отдавало грустью. Он осмеливается попросить снова: — Учитель? Мы можем на следующем занятии поговорить о наших чувствах? — Хорошо, — говорит тот после недолгой паузы.       Теперь уже не осталось ничего, что могло бы помешать ему наслаждаться моментом. Всё решится позже.