(Не) влюблен

Рома, вообще-то, в Тоню не влюблен до потери пульса – она просто подруга, которая слишком быстро, слишком органично влилась в их с Бяшей банду из двух человек. Она всего лишь нелогичная в поступках девчушка: ей бы не гулять с ними долгими вечерами, а продолжать книжки свои умные читать, да с Полиной музыку на кассетах слушать. Девочка, никогда в жизни не пробовавшая – да и не собирающаяся, в принципе, – курить или пить, как они. Почти что отличница, тайком дающая списать контрольные работы своим друзьям-недоучкам. Тихоня, при желании способная отвесить такой силы оплеуху, что на ногах устоять сложно. Такая странная приезжая, состоящая из сплошных противоречий. И понять ее, как оказалось, намного сложнее, чем Полину, к которой прицепилось одно-единственное слово: "слишком". – Тоша? Рома ожидает от нее все, что угодно: за все те годы, что они проучились вместе, он даже перестал удивляться. Или же он просто научился сохранять внешнюю невозмутимость – кто же разберёт эти странные мысли с чувствами, когда Петрова в его поле зрения. – Эй, че случилось? Рома правда ожидает все, что угодно. Он готов принять в ней все – именно так поступают друзья, верно? Были, конечно, свои исключения, но он уверен: на те поступки, которые внесены в этот небольшой список, Тоня попросту не способна. Она ведь как луч света для него и Бяши – тащит за собой из тьмы, не прося ничего взамен... Вот только вытянутая вперёд рука и опущенная так, что не видно лицо, голова для Пятифанова становятся чуть ли не ударом. Тоша будто бы не пускает его ближе, чем на пару метров, мелко дрожа всем телом – это видно невооружённым взглядом. Она как будто бы напугана чем-то – Рома, не верящий ни в одного Бога, готов впервые в жизни помолиться, чтобы это не был страх перед ним самим. Он пытается подойти ближе, пытается заглянуть в глаза, пытается понять что происходит – Петрова же упорно пятится назад, пока за её спиной не оказывается стена. На ней только-только кто-то вывел мелом непристойности: парень без особого интузиазма, абсолютно бессознательно отмечает про себя, что те явно останутся красоваться на тёмной блузе. Рома делает последний шаг, а Тоша будто бы ещё ниже голову опускает. – Антонина, блять, Петрова, какого хуя? Рома злится – рычит почти, из-за чего голос становится ещё ниже и грубее обычного. Но говоря об обычном, стоит упомянуть и тот факт, что Пятифанов почти никогда не называет девушку полным именем, тем более – фамилией. Разве что в шутку, нарочито растягивая каждый слог: знает, что этот преувеличенный официоз до чёртиков бесит подругу. Если дело не доходит до дурацких шуток, то гордое "Антонина Петрова" превращается либо в мягкое "Тоша или Тоня", либо в совсем пацанское "Тоха". О, если бы Тонечка была парнем, то Рома бы точно её только так и называл – он, почему-то, уверен, что родители дали бы ей имя "Антон". Но сейчас не об этом, верно? Сейчас – о том, как Пятифанов заставляет девушку поднять голову, хватая её за подбородок. Сейчас – о том, что его пальцы, почему-то, вопреки грубому тону и ублюдскому настроению все равно мягки как никогда. Сейчас – о том, как вывести Рому из себя ровно за три секунды, которые требуются для осознания масштаба всего того, что он видит. – Ром, послушай... Тоша почти что плачет от безысходности – сбежать не вышло. Скрыть все, что произошло буквально десять минут назад, ей больше не светило ни с одной из сторон. Держать себя в руках, не выдавая истинные чувства... Что ж, эта категория её терпения тоже медленно летит ко всем чертям. Хочется прижаться ближе, хочется уткнуться носом в уже родную кожаную куртку, хочется обнять крепко-крепко, и долго рыдать, выплескивая всю боль и обиду. На жизнь, на своих обидчиков, на эту чёртову глухую деревню, на саму себя, в конце концов. Смелости, правда, не хватает, и они оба молчат ещё пару секунд, пока Петрова не открывает рот, намереваясь сказать что-то внятное. Загвоздка в том, что Рома ее уже не слушает совсем – сознание застилает чистая ярость. – Какой пидор это сделал? Тоша симпатичная – это отрицать Пятифанов не мог никогда. Да, она его подруга, да, он влюблен в Полину. Вот только с правдой спорить бесполезно. Эти ее огромные голубые глазищи, ресницы длинющие, но бесцветные, – Пятифанов ничего в женских штучках не понимал, но подруга столько раз жаловалась на это, что даже он запомнил, что ей нужна тушь – аккуратный носик. В сочетании со светлыми волосами, она выглядела так, словно была ангелом. Бяша, кажется, даже говорил, что в первый раз, когда Петрова появилась в его поле зрения, он сначала не поверил, что она обычный человек. Вот только сейчас на мягкой щеке расплывается небольшой синяк, который чуть позже станет намного больше – Рома знает, кучу раз подобное видел на самом себе. Он замечает и то, что глаза у Тоши заплаканные, а очков нет и в помине. Кажется, рядом с подбородком, сбоку, есть ещё какая-то царапина, которую девушка старается скрыть волосами. Пятифанов не дурак – Пятифанов бесцеремонный хулиган. Поэтому он касается шеи Петровой, резко отбрасывая одну из растрепанных кос назад. Взглядом цепляется за рану, и будто бы замирает – если его догадки подтвердятся, то все очень плохо. После того, как Рома в себя приходит и смотрит на вторую косу внимательней, все становится на свои места. И почему царапина кажется ему подозрительной – слишком ровная, блять. И почему волосы с правой стороны – которые, как он сначала подумал, просто откинуты за спину – грубо обрезаны. И почему Тоша дрожит от ужаса – сейчас он точно может сказать, что это не обычный страх. Все и правда хуево. У этих идиотов был нож. – Тошенька, я спрашиваю ещё раз: какой гондон решил, что трогать тебя – охуенная идея? Голос, почему-то, мягче становится – Рома и сам достаточно удивлён. Ему бы разозлиться ещё сильнее, – хотя, казалось бы, куда уж там? – а он внезапно успокоился. По крайней мере внешне. Лишь бы не спугнуть подругу, лишь бы не усугубить её панику. Пятифанов аккуратно, стараясь не тревожить Тошу лишний раз, поглаживает её по голове. Он все ещё старается переварить дурное осознание, а внутри уже сгорает заживо. От ненависти. От желания сбить все костяшки об обидчика – желательно так, чтобы лицо его превратилось в месиво кровавое. Хочется сделать с ним то же самое – хочется заставить его визжать от страха и... Визжать. Точно. Это ведь было так очевидно. От догадки парень даже замирает на пару секунд. У кого же ещё, кроме вернувшегося из города после Нового года Бабурина, может быть на Тошу зуб? К тому же, только он и не видел, как Рома, рыча словно зверь, чуть ли не зубами выгрызал для Петровой жизнь спокойную. Чтобы особенно смелые – которых не останавливало то, что девушка входит в банду Пятифанова, – не борзели. Чтобы она не переживала понапрасну – чтобы могла завести новых друзей, не пребывая в постоянном напряжении, боясь, что они могут начать травить её. Тоша ведь его подруга, правда? Для подруги и не такое сделаешь. Просто подруга. – Пойдём, пластырь приклеем. Рома в последнее время, кажется, перестаёт понимать, что он делает. То бруснику, собранную для Полины, Тоше оставит, то цветы в сугроб закопает... Теперь ещё и Петрову под колени подхватывает, – резко, чтобы не успела закричать и начать сопротивляться, как обычно, – чтобы до кабинета медсестры донести. Да, она конечно и сама идти может, но Пятифанову, почему-то, кажется, что так надёжней. И, если честно, правильней. Это ощущение подтверждается в тот миг, когда Тоша, тихо всхлипывая, обнимает друга за шею, носом утыкаясь в его плечо. Пизда тебе, Бабурин