(Не) влюблен

Рома, вообще-то, в Тоню не влюблен до потери пульса – он просто хочет самым доступным образом объяснить Семену, что его друзей трогать не стоит. Да, конечно, можно решить вопрос мирно, без рукоприкладства: всего лишь намекнуть, что если что-то подобное повторится, то "свинье" не поздоровится – в конце концов, Бабурина не было здесь целых 4 года. Он попросту не мог знать, что в касту "неприкосновенных" – в лицах Бяши и Полины – добавилась ещё и Тоша. Они бы могли по старой "дружбе" всего лишь пригрозить расправой, не вступая в открытый конфликт, но... Нет. За такие проступки полагается соответственное наказание. За то, что тронул Петрову, придётся заплатить. И если раньше, в юные годы, Семён отделался лишь парой синяков и ударов по рёбрам, то сейчас... О, сейчас Рома готов убить его. И хуй он хотел положить на все последствия. – Эй, Бабурин, перетереть не хочешь? Пятифанов опасно скалится, широкими шагами сокращая расстояние между ним и жертвой – Бяше, даже при том, что он ниже друга всего на полголовы, приходится чуть ли не бежать за ним. Он мог бы немного притормозить друга, мог бы возмутиться, мог бы попросить немного подождать – но он видел, в каком состоянии вчера находилась Тоша, решившая остаться сегодня дома. Разбитая. Не подпускающая к себе никого, кроме них двоих – даже девчонок, почему-то, сторонилась. Напуганная до дрожи во всем теле. Вчера она казалась ещё меньше, чем обычно: постоянно сутулилась, смотрела в пол большую часть времени. Петрова будто бы старалась свернуться клубочком, исчезнуть из поля зрения. Может быть, и вовсе испариться. Бяша не наблюдал за ней, конечно нет. Он, если говорить честно, просто всегда слишком много видел. Когда случайно забрёл в коридор с открытой, что было необычно, дверью кабинета медсестры – то, как бережно Рома обрабатывал каждую из Тошиных ран. То, как аккуратно Пятифанов срезал вторую косу так, чтобы ровно получилось: пусть мать думает, что девушка просто прическу поменяла, чем правду узнает. Видел и то, как подруга зажмуривается, стоит ей увидеть чуть блестящий на свету нож-бабочку. Ромка это заметил быстро – зашептал что-то, явно пытаясь успокоить, напомнить, что он для неё не опасен. Видел, с какой заботой Пятифан после держал дрожащие руки Петровой – не слышал правда, что говорил. По губам лишь смог прочитать сказанное как-то неловко, но все равно очень мягко: "не плачь". А потом Бяша вместе с Ромой провожал Тошу до дома, и его друг не выпускал ее ладонь всю дорогу – ему точно не могло это показаться. Наблюдение всегда было его сильной стороной – именно поэтому бурят так хорошо ориентировался в лесу. Иногда, правда, эта "способность" выходила ему боком. Как сейчас, например. Потому что то, как Петрова вздрагивала от каждого шороха, а Бабурин гаденько ухмылялся весь следующий день, становится для него как для быка красная тряпка. Бяша впадает чуть ли не в такую же ярость, как Рома – последствия явно будут, и не самые приятные. – Куда ускакать собрался, чмошник? Семён не дурак – видимо, четыре года, проведённые в городе, не прошли зря. Да и воспоминания о прошлом сильны: ещё и эта фразочка, словно вернувшаяся из той самой зимы бумерангом. Парень будто бы чувствует опасность, исходящую от бывших товарищей. Он пытается спешно уйти, чтобы не попасть под горячую руку, и параллельно с этим осматривается по сторонам: ждёт кого-то. Пятифанов не сразу понимает это, потому что в голове сплошной туман, порожденный яростью. Он продолжает наступать, до тех пор, пока Бабурин не оказывается в крепкой хватке. Рома сжимает пальцы чуть сильнее, пытаясь давить в себе желание схватить парня не за плечо, а за шею. Сдавить до посинения, до хруста чужих позвонков – так, чтобы уродец задохнулся. – Что, свинья, осмелел за то время, что в городе провел? Рома растягивает губы в ухмылке ещё сильнее, смеётся гадко, а в глазах – сталь отражается. Мысленно он уже трижды заехал Бабурину по носу, рыча подобно зверю дикому. Мысленно он уже втаптывал его в грязь – жаль снег растаял, теперь ублюдку пальцы не отморозить. Мысленно Пятифанов уже подставил к чужой глотке нож, с наслаждением наблюдая за страхом в этих чёрных, отвратительных глазках. – Раз Тоню тронул, целым не уйдёшь, на! Бяша будто бы растерял все свое дурачество, обычно следующее за ним по пятам. Его лицо выражает мрачное удовлетворение, когда Семён еле заметно вздрагивает, почувствовав руку бурята на свободном плече. Он – загнанный зверь. Он – жертва. Несчастная овечка, которой не посчастливилось наткнуться на голодных волков, в предвкушении слюной истекающих. Свежее мясо, не более. – Отпустите, а не то!... Бабурин даже договорить не успевает – Рома ведь джентльмен, верно? Он не откажет старому приятелю в исполнении просьбы, высказанной сквозь сжатые зубы. Он сделает так, как просят – швырнет Семена на землю с такой силой, что Бяша от неожиданности пальцы разожмет. Глухой стук – свидетель того, что свинка стену задела. Тихий стон боли – видимо, какая-то из конечностей уже пострадала. Приятно. О, это действительно приятно – наблюдать, как Бабурин смотрит разъяренно, но все еще немного испуганно, хватаясь за ушибленное запястье. Он даже не пытается скрыть свою ненависть, не пытается строить из себя черти что. Здесь это ни к чему – все трое прекрасно знают, что из себя представляет каждый. Пятифанов вот, бессердечный ублюдок, который улыбается насмешливо, смотря на жертву сверху вниз. Параллельно, почти бессознательно, он отмечает про себя, что их свинья чему-то да научилась в городе: если бы зубы не сжал, то от удара мог себе язык откусить. Жаль. – Эй, вы чего творите, черти? Рома только-только наклонился к Семену ближе, чтобы посмотреть ему в глаза. Только-только потянулся к ножу-бабочке в кармане, с удовольствием отмечая то, как свинья цепенеет при виде знакомого жеста. Только-только открыл рот, чтобы что-то сказать – как из-за угла выруливает Андрей из параллели. Удивительно, конечно, что в их захудалой школе вообще было несколько десятых классов. Ещё больше удивительно, что в эти самые десятые классы попали все те, кто сейчас находились на заднем дворе – у каждого из них была, мягко говоря, отвратительная репутация. К тому же... Пятифанов знаком с тем, кого, видимо, ждал Бабурин, не через сколько-то там рукопожатий. Он помнил его очень хорошо – некрасиво, ведь, забыть того, чьё лицо почти что превратил в кровавую кашу. Особенно, если причина была точно такой же, как и сейчас. Тоша. – О. Пятифанов вскидывает брови, оглядывая новоприбывшего, и в его голове будто бы что-то щелкает: не иначе как недостающую шестеренку на место поставили, заставив весь механизм работать. Вот оно что. Вот она, деталь, которая даёт ответ на вопрос: "почему Семён так осмелел?". Он просто был не один. Заручился поддержкой того, кто мог его защитить – постараться, Рома, постараться: когда же ты уже научишься правильно подбирать слова? Интересно, почему этот хер с горы думает, что на этот раз уйдет из драки победителем? Тем более, когда на поле боя не только Пятифан, но и Бяша? Идиот. Хотя, плевать – так даже интересней. Рома великодушный – Рома может хотя бы сделать вид, что примет участие во всем этом цирке. – Так ты что же, не один на Тоху накинулся что ли? Парень наклоняет голову набок, вновь смотря только на Семена – он быстро потерял интерес к тому, кто подходит со спины. За ним, в конце концов, наблюдает Бяша, подобравшийся весь, точно дикий зверь. Бурят, в отличие от Ромы, чей голос сочится напускным дружелюбием вперемешку с любопытством, молчит. Сейчас он подобен тени – всего лишь наблюдает. Следит за главными героями спектакля, чтобы в нужный момент, подобно суфлеру, помочь – всего лишь одному из них, но это ведь мелочи, верно? В конце концов, они ведь просто дурачатся – играют с добычей в салочки. Не более. И времени у жертвы остаётся не так много – но оно есть. Главное, чтобы Бабурин, или этот Андрей, не додумался язык свой распустить. Иначе таймер резко обнулится. – А что, думаешь никто ей ее место не покажет, если шлюха разок ноги перед вами раздвинула? Семён противно скалится, гогоча как ненормальный. После прихода своего "защитничка" он стал каким-то более уверенным: в глазах не было и крупицы страха, руки не подрагивали, тело стало каким-то расслабленным. Сейчас он, видимо, думал, что уйдёт невредимым в любом случае. Бабурин говорит что-то безрассудное даже для самого себя, и на пару секунд, вроде бы, гордится собой – ишь как завернул собственные мысли в красивую обёртку. Пару секунд он даже испытывает подобие триумфа: он ведь выставил правду наружу, верно? Унизил Рому с Бяшей, которые, по-видимому, якшались со шлюхой. Которые, кажется, просто обменяли его на девчушку, готовую в любой момент упасть перед их ширинкой на колени. Семён просто в настоящую дружбу не верит, да и в фактах плохо разбирается. Пару секунд – долгих, тянущихся почти бесконечно, – на дворе воцаряется давящая на всех тишина. Рома не может понять, какие эмоции испытывает – не знает, как переварить отвратительную фразу, ложную от начала и до самого конца. Оскорбительную каждой буковкой. Пошлую, неказистую, уродливую – совершенно не такую, как Тоша. Они никак не могут сочетаться, не могут даже рядом стоять – и потому Пятифанов поначалу не понимает, что Бабурин говорит про нее. Так происходит не с ним одним: рядом – Бяша, замеревший в точно таком же шоке, вызванном несоответствием чужих помойных слов с действительностью. Кажется, эти долгие секунды можно даже слышать, как в их головах отчаянно скрипят шестерёнки, пытающиеся загнать информацию в сознание. Один. Два. Три. Ровно три секунды нужно на то, чтобы Роме снесло крышу – в глазах от чистой, неподдельной ярости почти что темнеет. Он не видит, что происходит сзади, не видит, как Бяша, поначалу дернувшийся к Семену, почему-то резко передумал – только потом Пятифанов узнает, что он на землю опрокинул Андрея, вытащившего из кармана куртки нож. Только потом Пятифанову, отойдущему от приступа агрессии, расскажут, как бурят крошил костяшки о чужие скулы, откинув заточку куда-то в сторону. Сейчас же ему плевать. Сейчас он видит только цель, которой готов глотку перегрызть, даже если сопротивляться будет. Про собственный нож-бабочку Рома, почему-то, благополучно забывает, готовясь пустить в ход хоть зубы – клыки-то всегда острыми были. Он больше не сравнивает никого с жертвенной овечкой и волком – он больше вообще не думает. Лишь наслаждается тем, как от первого удара по лицу Семена под кулаком что-то хрустнуло. Нос. Определённо нос – потому что на коже при втором ударе остаётся тёплая, свежая кровь. И Пятифанов испытывает от этого такую радость, что самому страшно становится. Хочется ударить в то же место. Хочется залить лицо врага кровью. Хочется перепачкать руки в ней чуть ли не по самый локоть. Хочется, может, даже размашистым жестом слизать её со своих запястий – ощутить привкус железа и, учитывая, кто именно почти что визжит от каждого удара под ним, говна. – Что, гондон, думал, при своем дружке сможешь что угодно говорить? Рома бешено смеётся, на секунду останавливаясь, чтобы схватить Семена за тёмный воротник, на котором не видно крови. Он рывком поднимает Бабурина с земли – ставит на ноги, ни на секунду не разрывая зрительный контакт. Свинья перешла границы. Свинья вообразила себя охотником. Свинья решила, что затопчет волка. Свинья сказала ему это в лицо, и теперь... Теперь, дай волку поиграть с тобой немного. – Думал, педик, что издеваться над девчонкой – это по-пацански? Всего лишь секунда – и на дворе раздаётся глухой удар: Семена, как тряпичную куклу, вновь швырнули на землю, теперь уже в грязь лицом. Он пытается встать – правда, пытается. Он поднимается на руках, но быстро падает обратно, придавленный тяжёлыми берцем. Рома глухо смеётся, опираясь о колено ноги, которая покоится на спине Бабурина, и тот почти что задыхается – больно. Невероятно больно, настолько, что даже не пошевелиться. Ему нужно что-то придумать, чтобы выбраться отсюда. Нужно сбежать – сохранить свою жизнь, спрятаться подальше от Пятифанова, который, наконец-то, вспоминает про нож. Почему-то Бабурин не сомневается в том, что ему могут глотку перерезать прямо здесь. Но мысли из головы улетучиваются в тот момент, когда тяжёлый ботинок, покоившийся между лопаток, вдруг исчезает, а через секунду вновь впечатывается в то же самое место, но уже с больше силой. Семён почти что стонет от боли вперемешку с осознанием того, что Рома не остановится. Он дойдёт до самого конца – доведёт свою жертву до отчаяния, а затем оставит подыхать где-нибудь в лесу. – Горло тебе перережу, слышишь? Пятифанов рычит диким зверем, отчего голос опускается почти на октаву – он звучит намного устрашающе сейчас, когда не повышает голос в драках, как раньше. Когда предупреждающе басит, похрустывая пальцами. Когда играет интонацией, запугивая жертву не одной лишь грубой силой. Когда, распробовав вкус чужого отчаяния, гонится за ним снова и снова. Словно вампир, питающийся негативными эмоциями других. И эта фраза – очередной отголосок прошлого – совершенно чудно работает на Семене. Он дёргается, пытаясь скинуть берцы со спины, и загнанно скулит. В нем инстинкт самосохранения вопит, когда блики от ножа отражаются в луже, прямо рядом с его головой. Паника накрывает с головой. Паника мешает ему думать. Паника заставляет бормотать несвязные слова извинения. Паника – самый совершенный инстинкт самосохранения, пожалуй. Жаль, что когда она включается, мозг не в состоянии работать даже на пару процентов. В конце концов, никто Бабурина не убьёт – в колонию для несовершеннолетних Пятифанов пока не стремится. Так, припугнет, да изобьет до полусмерти. Это ведь не одно и то же, верно? – Как думаешь, может, сбросить тебя в канаву? Рома хватает Семена за ногу, чтобы было удобней дотащить его волоком до леса, но даже шага сутупить не успевает. Сзади кто-то набрасывается на него, хватает за шею, тянет вниз, пытается оттащить от еле живого от страха Бабурина. Поначалу Пятифанов даже немного теряется – неужели Бяша? Или же тот Андрей? Если это этот гондон, то что же случилось с бурятом? Может, ему срочно нужна помощь? Может, он звал его, а Рома не слышал из-за того, что сосредоточился на одной жертве? Он накручивает себя, вновь и вновь задаваясь кучей вопросов, но все они рассеиваются пылью, когда сзади раздается надрывное: – Дерись по-пацански, даже если только пришел, на! Пятифанов облегченно выдыхает и, уже не переживая ни о чем, хватает напавшего за руки. Значит, не только с Андреем Семен успел побрататься. Значит, не только эти двое станут их грушами для битья. Значит... Что ж, значит, будет намного интересней, чем он думал. Пара секунд – и парень, схвативший Рому за шею, оказывается на земле, перелетев через его спину. Ему, кажется, дыхание сперло от резкого удара – он теряется сначала, и Пятифан узнает в нем еще одного бывшего противника. Это что, банда, состоящая из всех, кого он когда-то успел побить? Интересно. – Ну, раз пришли, то развлеките нас, гандоны. Рома скалится еще паре новоприбывших, один из которых робко замирает у угла – не решается кинуться в драку, не решается даже подойти. Явно новичок – не то, что его спутник, уже получивший промеж глаз от Бяши. Что было дальше, Пятифанов потом толком вспомнить и не сможет. В голове останется лишь кровавое месиво, в котором Рома будет различать лишь собственное рычание и редкий, надрывный, лающий смех. Но это не стоит судить строго – он всего лишь поддался ярости, помутившей сознание.