(Не) влюблен

Рома, вообще-то, в Тоню не влюблен до потери пульса – она просто заслуживает того, чтобы за неё дрались так, словно в последний раз. Сбивая руки в кровь, не обращая внимания на те удары, что сыпятся на тебя самого, наплевав на ноющие от слишком сильного замаха плечи. До крови, до изнеможения, до полной – абсолютной – победы. Рома пальцы собственные практически не чувствует после потасовки, и ему это кажется правильным. Он не помнит, как они оказались у опушки леса, не помнит, почему голова гудит, словно свинцом налитая, но это нормально. Главное, что в руках – онемевших почти – сигарета, а в кармане штанов – очки, принадлежащие Петровой. Целые, даже дужки почти не погнулись. Рома, почему-то, такую радость от этого испытывает, словно ребёнок, получивший самую желанную игрушку. Он выдыхает в тёмное небо, успанное миллиардами звёзд, дым и продолжает повторять самому себе: он поступил так лишь потому, что они с Тошей друзья. Вот только Бяша, почему-то, смотрит на него так, словно догадался о чем-то. О чем-то важном, чего сам Пятифанов понять пока не может – или же попросту не хочет? Черт его знает. – На тебе места живого нет, на. Бурят перехватывает сигарету из чужих пальцев, не обращая внимания на то, как ноет собственное запястье. Они ведь как псы – уже завтра будут в порядке.  О драке напомнят лишь те ссадины, которым для того, чтобы зажить, нужно немного больше времени. Мелкие царапины, ноющая боль, тремор – все это на следующее утро останется лишь в воспоминаниях. Бяша подносит сигарету к губам, делая большую затяжку – бумага тлеет на глазах, вспыхивая всеми оттенками красного. Отражается в чужих глаза и стеклах очков, которые Рома из кармана вытащил, чтобы в сотый раз убедиться в их целости. – До свадьбы заживёт. Пятифанов хрипло смеётся, вспоминая присказку матери, и вновь прячет трофей подальше от чужих глаз. Бяша бормочет что-то неразборчиво, но Рома его будто бы не слышит – смотрит вдаль задумчиво, докуривая их последнюю сигарету на двоих. С таким трудом добытый "эксклюзив" для их глуши закончился, как бы не пытались парни экономить – больше им, по крайней мере в ближайшее время, элитного табаку не видать. Пока что остаются лишь давно позабытые в рюкзаке Ромы "Прима". Кубинские сигареты теперь лишь воспоминание, пустая пачка – не более. Совсем скоро туда отправится бычок, а чуть позже её похоронят на дне мусорного бака рядом с маленьким магазином. Они больше не бросают окурки где попало – помнят, с каким осуждением в глазах Тоша произносила тихое: "Планета – не помойка". – Я пойду, а то мамка кипишь навести может, на. Бяша чуть морщится, вспоминая последнюю истерику матери. И то, как посуда по дому летала, и то, как Рому вышвырнули за порог, подобно нашкодившему котёнку, и то, как пришлось думать, где ближайшие две недели кантоваться. Благо на дворе уже конец апреля стоял, ночевать в палатке было не слишком холодно. Парень бы так и провел это время на улице, если бы на второй день жизни "дикарем" на него не наткнулась Тоня, взявшая сестру на прогулку. Поначалу она удивилась, а затем – попыталась оттаскать друга за уши: и почему не позвонил? Знал же, дурак, что ему никогда не откажут в ночлеге. Ни Рома, ни она, ни её родители, которые уже давно в курсе, какова ситуация в семье бурята. Они все ещё учились любить друг друга заново, когда Тоша в первый раз слёзно просила их оставить Бяшу на ночь. Долго не соглашались, ворчали первое время для вида, но в положение вошли – им было друга дочери по-человечески жаль. Он ведь всего лишь мальчишка, которому некуда идти, когда его мать с катушек слетает. Кажется, именно после того, как бурят остался несколько раз у Петровых на ночь, Тоша стала таскать обеды на троих. Наверное, именно после этого – или все же раньше? – она периодически чуть ли не силой тащила друзей к себе домой, чтобы ужином накормить. Порой случалось и такое, что Карина мягко уговаривала ребят хотя бы пару бутербродов на завтрак съесть, пока те ждут её дочь, чтобы в школу проводить. Женщина, казалось, снова оттаяла, помирившись с мужем. – Если что случится, приходи. Мама тебе всегда рада. Рома еле заметно кивает, прощаясь с Бяшей и отдавая ему пустую пачку из-под сигарет, в которой сиротливо валяется окурок. Они расходятся у перекрестка, и Пятифанов ещё долго смотрит другу вслед, о чем-то напряжённо думая. Разворачивается, чтобы устало домой поплестись, но... Ноги сами приводят его к дому Петровой, вокруг которого, как и обычно, стоит мертвая тишина. Поначалу это пугало – но со временем парень привык. Со временем это даже стало внушать какое-то спокойствие. Здесь можно было не притворяться, можно было остаться наедине со своими мыслями – а значит и с самим собой. Наверное, именно поэтому летом, в особенно погожие деньки, он так любил сидеть под тенью раскидистого дуба неподалёку, лениво слушая болтовню друзей. Можно было прикрыть глаза, провалиться в лёгкую дрему, не думать ни о чем плохом – наконец-таки по-настоящему расслабиться. Почти во всех окнах все ещё горит свет, и, побродив вокруг забора ещё пару минут, Рома все же поднимается на крыльцо. Делает пару глубоких вдохов, чтобы с духом собраться, а затем – стучится в дверь, искренне надеясь, что ее откроет кто угодно, кроме Оли. Негоже девочку пугать его разбитым ебалом посреди ночи. И Бог, кажется, правда существует, потому что спустя пару мгновений перед ним возникает Тоша. – Рома? Ты чего так поздно? Петрова удивлённо вскидывает брови, не понимая, почему друг сделал шаг назад, из-за чего на его лицо не падает свет. Это кажется подозрительным – и Тоша чуть щурится, чтобы в старых очках было лучше видно. Всё же, они не так хорошо подходят ее зрению, как те, которые забрал Бабурин – совсем новые, купленные вместе с отцом в городе около месяца назад. Пятифанов мнется, почему-то не решаясь что-то сказать. Он собирается с духом, смотря себе под ноги – думает, как лучше объяснить произошедшее. Если бы на месте Тони был Бяша, он рассказал бы ему все в подробностях, если бы Полина – только героическую часть, рыцарские мотивы. С Петровой, почему-то, не получалось ни так, ни эдак. – Что с тобой случилось? Девушке, видимо, наконец-то удаётся разглядеть его лицо: она хватает друга за рукав и, не дожидаясь разрешения, затаскивает в дом. За спиной Ромы хлопает дверь, и он, в который раз, погружается в тёплую, немного суетливую атмосферу дома Петровых. На кухне о чем-то переговариваются взрослые, со второго этажа доносится тихий звук телевизора, который в тысячный раз крутит кассету с "Русалочкой", а совсем рядом, под ногами Тоши, скрипят половицы. В воздухе пахнет чем-то вкусным – пирожками, что ли? – и от этого желудок Ромы болезненно скручивается. Последний раз он, кажется, ел с утра, почти насильно запихивая в себя отвратительную, как и все в его приготовлении, кашу. Жрать хочется до безумия, но Пятифанов молчит – только обувь медленно снимает,  понимая, что разговором на пороге он не отделается. – Милая, кто там? С кухни доносится голос Карины, которая отвлеклась от разговора с мужем, услышав, как хлопнула входная дверь. Её вопрос скорее риторический – никого, кроме Бяши или Ромы так поздно к ним принести не могло. А если учесть тот факт, что в её понимании они были неразлучны, как Чип и Дейл, женщина уже точно достаёт две тарелки, чтобы налить в них недавно сваренный суп. Семья уже успела съесть свой ужин, поэтому, логично, для дочери порции не полагалось. – Мам, это Рома. Рома устало сбрасывает с плеч любимую кожаную куртку и, послушно наклонившись к поманившей пальцем Тоне, еле слышно шипит от боли – чтобы оценить весь масштаб проблемы, она мягко касается линии челюсти, и это, черт возьми, неприятно. Кажется, туда его ударили не один раз – удивительно, что не сломали. Петрова тихо извиняется, вглядываясь в лицо друга, и он лишь плечами пожимает – не ее вина, что он в драку полез. Пятифанов сам решил вмазать этим уродам. Осмотр заканчивается, когда Тоша поднимает руку Ромы, проведя большим пальцем по разбитой костяшке – из неё только недавно перестала кровь идти, это слишком очевидно. В этот раз её хулиган перестарался. – Умойся, помой руки, и иди в мою комнату, ладно? У Петровой такой тон, что Рома понимает: отвертеться не получится. Ему и впрямь хорошо досталось – больше, чем Бяше, который хотя бы пытался сохранять хладнокровие. У Пятифана так не получилось – он слепо лез в драку, не думая о последствиях. Он наплевал на защиту, наплевал на пропущенные удары – наплевал вообще на все. Ему бы лишь разодрать чужую плоть, раздробить чужие кости, втоптать противников в грязь – показать, кто именно находится на вершине пищевой цепочки. И трогать тех, кто ему дорог – мысль хуевая. Рома – дикий зверь, опасно скалящийся в лицо опасности, открыто презирающий её. Рома привык прогрызать себе путь к цели – по головам шагать, если придётся. Если придётся – он и не такое сделает. Потому что, как бы грустно это не звучало, выживают лишь сильнейшие. Выживают – хищники, которым суждено грызть глотки слабым травоядным. Вот только сейчас Пятифанов чувствует себя отнюдь не волком – рядом с беззащитной, казалось бы, Тошей он словно верный пёс, ластящийся к мягким ручкам. Потому что она его друг, правильно? – К Оле даже не суйся, а то она испугаться может. Петрова отпускает лицо друга, почти мгновенно скрываясь на кухне – рассказать матери, что случилось, и захватить аптечку из второго шкафчика слева. Рома прекрасно знает, что она там – сам несколько раз её оттуда доставал, чтобы приклеить пластырь с ёжиком Оле на разбитую коленку. Она тогда старалась делать вид, что ей совсем не больно – храбрилась изо всех сил, слезы сдерживала. Даже что-то Пятифанову рассказывала голосом дрожащим. Про то, какие у неё замечательные игрушки, какой рисунок ей сестра нарисовала в прошлую пятницу, какого принца она любит больше всего. Девочка тогда, кажется, немного помолчала, перед тем, как тихо пробормотать что-то про то, что Рома – тоже на принца похож. На заколдованного, проклятого кем-то. Чушь про поцелуй любви, снимающий все чары, даже непробиваемого Пятифана смутить сумела. Погрузившись в воспоминания, Рома и сам не замечает, как поднимается на второй этаж – тихо, ступая только на те ступеньки, которые не скрипят. Мимо комнаты Оли он почти крадётся – чтобы малявка не заметила его. Может быть, после того, как парень отмоет кровь и обработает все раны, он и поздоровается с самой младшей из Петровых. Может быть, обнимет ее крепко-крепко, а затем тайком от Тоши вручит шоколадный батончик, припрятанный специально для неё. Но это все – потом. Немного позже. В ванной свет совсем уж тусклый – и это к лучшему. Роме проще в зеркало на себя не смотреть, пока он соскребает уже застывшую кровь со своей кожи. Сначала – руки, с которых под струёй горячей воды медленно сходит онемение. Затем – лицо. Аккуратно, стараясь не задевать особенно болезненные места, которые попали под удар не один раз. Ему нужно оттереть эту грязь. Нужно смыть с себя всю ту мерзость, которую Тоше видеть, вообще-то, не стоит. Она ведь очень нежная, почти по-хрустальному хрупкая – совершенно не такая, как он сам. И зачем только пришёл, если знал, что все так выйдет? Если прекрасно понимал, что Петрова друга просто так не отпустит? Черт его знает. Рома чувствует себя немного чище лишь после того, как уже опускается на стул в Тошиной комнате – здесь два зеркала, и он по-прежнему не смотрит на себя ни в одном из них. – Сначала я обработаю твоё стремное лицо, а потом ты расскажешь, что случилось, хорошо? Тоня появляется на пороге комнаты спустя пару секунд после того, как пришёл Рома. Тихо ставит аптечку на письменный стол и закрывает дверь на щеколду – не хватало ещё того, чтобы Оля зашла в самый неподходящий момент. Пара шагов – и девушка уже стоит перед Пятифаном, смотря на него сверху вниз. У неё в руках какая-то бутылочка, название которой парень прочитать не в силах, потому что на этикетке лежат аккуратные пальцы, и ватный диск. Тоша уже сейчас может начать операцию "обработай Роме раны, сохранив обе руки целыми", но почему-то медлит – видимо, ждёт, когда друг даст согласие на её слова. Когда пообещает рассказать все, что с ним случилось: от начала и до конца. Почему-то сейчас, смотря на обеспокоенную и немного злую Петрову, Пятифанов ни одного слова вымолвить не может. Словно язык проглотил. Он лишь скользит по ней задумчивым взглядом, рассеяно кивая. Не до конца понимая смысл сказанного. – Вот и славно. Тоша удовлетворённо кивает и аккуратно, стараясь не причинить Роме ещё больше боли, приподнимает его голову чуть выше – она начнёт с подбородка, челюсти, щёк и носа, на которых помимо синяков красовалось несколько порезов. Пятифанов не помнит, кто догадался подобрать с земли нож – не помнит и того, как кожу разрезало холодное лезвие. В голове остался лишь тихий хруст чужого предплечья, когда на него опустились берцы, дабы сучонок больше не смог орудовать заточкой. Интересно, он правда сломал гондону руку, или просто показалось? Раны немного щиплет каждый раз, когда Тоша проходится по ним диском, смоченным раствором из бутылька, но Пятифанов даже не морщится. Его мысли заняты совершенно другим – он не прекращает рассматривать подругу. На ней глупая пижама в клеточку. Та самая, которую она поклялась не носить никогда в жизни, получив в подарок от своих быдловатых друзей на прошлый новый год. Длинные тёплые штаны, закатанные до локтей рукава, которые обычно скрывали руки до самых пальцев, рубашка на пуговицах. Пара из них расстегнута, потому что в доме очень жарко, – и Пятифанов абсолютно точно не смотрит на белоснежную кожу шеи и ключицы, по которым свободно скользит ткань пижамы от каждого движения Тони. Нет, Рома наблюдает не за этим – его больше интересует выражение лица подруги. Сосредоточенное, немного напряженное. Она искренне переживает – чуть хмурит брови, постоянно спрашивает, не больно ли ему, сдувает надоедливую, лезующую в глаза прядь волос. Тонечке не все равно – и Рома так безумно благодарен ей за это, что даже слов подобрать не может. – Сам знаешь, пластыри только с ёжиком. Снимешь хоть один до завтра – расскажу Оле, что они тебе не нравятся. Тоша полушутливо угрожает ему, наклеивая пластырь на те раны, которые можно закрыть – на небольшую царапину на щеке, перебитый нос и порез у линии челюсти. Остальные "боевые трофеи" пестрят либо жёлтым, либо изумрудным: йод на полпути закончился. У Петровой на дрожащих пальцах тоже остались следы зеленки, но ей будто бы все равно – словно фокусник, она достаёт из аптечки мазь от синяков. Втирает её чуть ли не во все лицо Ромы сразу, стараясь касаться его так мягко, как может. Она так сосредотачивается на этом занятии, что даже не замечает того, что Пятифан чуть ли не урчит от удовольствия, прикрыв глаза. – Так что случилось? Время пролетает незаметно – казалось бы, Рома только пришёл, но на часах минутная стрелка уже совершила полный оборот. Из комнаты Оли больше не доносятся песни принцесс, а голоса родителей, и так слишком тихие, замолкают окончательно. Тоша завязывает аккуратный бантик на бинтах, укращающих правую руку друга – на левой можно увидеть точно такую же конструкцию. Теперь Пятифанов не выглядит так страшно, как всего лишь час назад. Крови нет, разбитых чуть ли не в мясо костяшек не видно, лицо более менее в порядке – если не считать все синяки подряд. Теперь он даже может посмотреть на себя в зеркало украдкой – и тут же отвернуться, чтобы не грызть себя мыслями о том, что сейчас здесь, рядом с Тоней, ему совсем не место. Он собирается что-то сказать: собирается скомканно объяснить, что у Семена, оказывается, теперь есть – или была, по крайней мере, – банда, собирается достать из кармана добытые с боем очки, поблагодарить за помощь. Рома много чего собирается сделать – но Петрова ближе наклоняется, мягко целуя его в лоб. Мысли, почему-то, после этого в кучу сбиваются – и ни одной внятной из них выловить не получается. – Если не хочешь – не говори. Только в следующий раз будь осторожней. Она улыбается так же мягко, как и обычно – и Пятифанов в первый раз за все то время, что они дружат, замечает, как что-то в груди от этого екает. Возможно, это из-за того, что его ударили по голове. Возможно, он просто нездоров. Разум кричит, что Петрова – его подруга, и это просто секундное помутнение, не более. Сердце же, почему-то, тянется к ней, как к солнцу в день дождливый. Рома что-то сбивчиво бормочет, все же вытаскивая из кармана очки. Он чувствует, что запутался в собственных чувствах, и это давит на него тяжёлым грузом. Неужели он все это время врал самому себе и окружающим?.. – Это, кажется, твоё. Пятифанов наконец-то возвращает очки их законной хозяйке – совершает то, что собирался сделать изначально. И ему бы сразу же уйти – выскочить за порог, как ошпаренному, чтобы разобраться в том, что с ним происходит, – но он не в силах Тошу оттолкнуть. Она сбивчиво благодарит его, почти что плачет, понимая, что пострадал Рома из-за неё. Она обнимает его так крепко, как только может. Она снова целует его – на этот раз в щеку, – стараясь вложить в этот жест всю свою благодарность, все те чувства, что бушуют в груди. Кажется, девушка еще обещает испечь ему – и Бяше, конечно же, вряд ли бурят не принимал в этом участие – что-то вкусное, но Пятифан её уже не слушает. Он лишь укладывает голову на чужое плечо, как мантру повторя про себя: "ты в Тошу не влюблен". И это, вроде бы, работает – ему кажется, что сердце, наконец-то, успокаивается. Что оно снова бьётся в привычном темпе. Вот только щеку, которой касались мягкие губы его дорогой подруги, жечь так и не перестаёт.