(Не) влюблен

Рома, вообще-то, в Тоню не влюблен до потери пульса – он просто не может отказаться от того удовольствия, которое получает, когда проводит пальцами по ее нежной коже. Пересчитывая каждую родинку взглядом – от совсем незаметной у правого уха, скрытой постоянно волосами, до целого созвездия на изящных плечах. Расстегивая новые пуговицы, губами прижимаясь к пока ещё бледным после зимы веснушкам по ключицам, Пятифанов чувствует, как в голове воцаряется приятная пустота. Ему становится сладостно-дурно от того, как хорошо под пальцами ощущается чужая кожа. От того, как сладко Тоша пахнет. То-шень-ка. Рома смакует каждый слог ее имени, перекатывает его, уже такое родное, на языке. Оно кажется самым желанным лакомством: кусочек откусишь – и уже не захочешь пробовать ничего другого. Наверное, именно поэтому в его мыслях оно звучит так трепетно? Кажется, в какой-то момент Пятифанов произносит вслух это треклятое «Тошенька» именно так, как сотни раз в своей собственной голове, лишь наедине с самим собой. Нежно, страстно, тягуче, словно карамель топлёная – в голосе не слышно ни толики пошлости, но Тоня под ним все равно непроизвольно вздрагивает, стараясь то ли прижаться ближе, то ли скинуть его с себя на холодный пол. Чтобы немного остудить, в чувство привести. – Тише ты! Петрова шикает на него, рот ладонью зажимая, чтобы парень остановился хоть на секунду – к дому прислушивается. Лишь бы никто не проснулся, лишь бы не поймал их за «непристойным занятием» – отец и ружье достать может. Отец и глазом не моргнет: вышвырнет наглеца, позарившегося на его дочь, за порог, а потом будет долго-долго гнать его по лесу. Чтоб больше даже не думал о том, чтобы на порог заявиться. Это пугает – забывать Рому из-за их собственной глупости и несдержанности не хочется. Но дом по-прежнему молчит. Не слышно привычного скрипа старых стен – они будто бы замерли, наблюдая за происходящим, словно зрители в кино. Не слышно того, что происходит на улице: дождь давно не барабанит в окна, даже ветер средь деревьев не шумит. Все затихло, застыло, подобно статуям в музее. Из чужих комнат и подавно не доносится ни звука – лишь часики тихо ходят на стене. Их стрелки близятся к четырем утра, а сна у подростков ни в одном глазу. На полу остывает давно пустой матрас со скомканным на нем постельным бельём и одеялом – Рома, почему-то, не может вспомнить, когда успел перебраться к Тоше на кровать. Правда, сейчас его это мало волнует. Пятифанов смотрит на Петрову, которая отвела напряжённый взгляд на дверь. Ему так мало ее, хоть она и совсем близко. Внимание девушки постепенно уходит, он перестает быть всем, о чем она думает – и Роме это не нравится совершенно. Именно поэтому он хватает её за запястье, отводя ладошку Тоши от своего лица. Почти что облизывается, уже горя от предвкушения чужой реакции – языком проводит по ладони своей любимой, а после с какой-то жадностью выцеловывает каждый пальчик. Они хрупкие такие – сожми чуть сильнее, сломаются. И потому он настолько нежен, что самого себя не узнает. – Тише ты. Рома хрипло смеется, передразнивая Тошу, сдавленно пискнувшую от его действий. Он прекрасно знает, как на неё влияет такой его голос – низкий, рычаще-игривый, возбужденный до предела. Только тронь неаккуратно – и тормоза сорвёт у обоих. Все то терпение, которое держится на честном слове, улетит в тартарары. Пятифанов и вовсе одним лишь усилием воли давит в себе желание укусить девчонку под собой. Прямо за ключицы, там, где никто другой следов не увидит. Где только он сможет любоваться аккуратными пятнышками поверх веснушек. Пожалуй, это было единственным минусом – Роме до безумия нравятся "поцелуи солнышка", как их Оля называла, на Тоше. Еле заметные, но такие привлекательные. Он тоже хочет покрыть ее поцелуями с головы до ног – сделать только своей. Это так неправильно, но так желанно, что дурно становится. – Хочешь уйти обратно на матрас? Девушка притворно хмурится – они оба знают, что это всего лишь пустые угрозы. Она скорее сама ночью к нему проберется, чтобы прижаться к горячем телу поближе, чем заснёт одна. Она скорее язык себе откусит, чем скажет что-то подобное всерьёз. Она мягко скользит ладонью по чужой спине, до тех пор, пока не добирается до шеи. Тянет Рому на себя, поднимаясь на свободном локте – и, наконец-таки, целует. Это ощущается так правильно, что Пятифанов даже не сомневается в реальности всего происходящего. Лишь глаза прикрывает, с наслаждением касаясь чужих губ. Проводит по ним языком, прикусывает слегка, давит, чтобы вновь прижать Тошу к подушкам. Рома еле сдерживает рвущегося наружу зверя. Он глухо рычит, он мечется где-то внутри. Он требует прямо сейчас взять то, что ему принадлежит по праву, и никогда больше не отпускать. Парень мягко нажимает на чужой подбородок большим пальцем, и Петрова послушно размыкает губы, неуверенно касаясь языком чужих клыков. Она такая невинная, такая чистая, блять, такая идеальная для него, что от самого себя противно. Жаль крышу рвёт окончательно, и Пятифанов уже не может остановиться. – Попробуй прогнать меня. Рома еле слышно рычит от нетерпения, одним движением расстегивая чужую рубашку. Кажется, Тоня пытается закрыться, спрятать свою наготу – кажется, рукой тянется к своей груди, но Пятифанов не позволяет. Хватает чужое запястье, прижимая к кровати, и смотрит предупреждающе. Ей не стоит стесняться. Не стоит скрывать от него такое желанное тело, не стоит отводить взгляд. Он слишком долго терпел, чтобы сейчас упускать хоть что-то. Зубы наконец-то смыкаются на ключице Петровой, и Рома сразу же языком укус зализывает. Не даёт пойти и капле крови, ловит каждый рваный вздох, окончательно дурея от осознания того, как сильно влияет на Тошу сейчас. Для него это словно наркотик – не слезть, сколько ни старайся. Больше. Ему нужно ещё больше. Ну же, принцесса, выстанывай имя своего чудовища – он уже зависим от тебя. – Рома... Она окончательно расслабляется, плечи поднимает, чтобы скинуть ненужную одежду. Рукава скользят по хрупким предплечьям, и уже через секунду ладони Тоши вновь ложатся ему на спину. Рома смотрит нетерпеливо, взглядом скользит по груди аккуратной, талии тонкой, жалея, что в комнате темно: свет луны сегодня слишком тусклый. Из-за этого он не может как следует разглядеть все в деталях. Остаются лишь прикосновения – пальцами провести по бокам, набухших сосков коснуться, лизнуть их, пока что зубами не касаясь. Он напряжен до предела – он возбужден как никогда. Он хочет, чтобы Тоша испытывала то же самое, хочет, чтобы попросила большего. Жаль, что за неё говорят лишь действия – слишком стеснительная. – Ромочка... Её пальцы скользят по спине все ниже – касаются края футболки, не сразу зацепившись за него как следует. Тоня тянет её вверх мучительно долго, словно сомневаясь в себе до последнего. Словно не замечая, как в чужих глазах черти пляшут. Словно не понимая, какой любовью, каким обожанием пронизан каждый жест Пятифана. А он почти что умирает от того, как хорошо соприкасаться с Тошей кожей обнажённой. Футболка летит на пол, и пальцы хрупкие, чуть царапая, скользят по рельефу мышц немного уверенней. Ей явно нравится – и Рома так рад этому, что сдохнуть готов прямо сейчас. Он вновь целует её, опуская руку все ниже. Он чувствует, как по подбородку слюна стекает, слышит, как Тоша еле слышно стонет, когда он язык её прикусывает. Он так не хочет, чтобы это заканчивалось, что проклинает того, кто решил, что людям кислород для жизни необходим. Плевать. Он уже давно не воздухом дышит – лёгкие, казалось, нормально функционируют только рядом с ней. Ещё немного. Совсем чуть-чуть. Рукой спустить штаны пижамные, коснуться низа живота, сжать нежную кожу бедра. Перехватить судорожный вздох, переместить поцелуи на шею тонкую. Только не молчи, Тоша, и он сделает тебе очень приятно. – Ромочка, вставай! Рому водой холодно окатывает – он резко вскакивает, не сразу понимая, что происходит. С волос неприятно капает, футболка липнет к телу, а рядом – Олечка с ведром. Она так счастливо смеётся, что он готов простить девчушке все на свете. Даже если в следующий раз она водой плеснет прямо в лицо. Может быть, тогда Пятифанов наконец-то нормально проснётся. Сбросит наваждение, никак не желающее уходить из мыслей. Мягкая кожа под губами, тело горячее, лицо, почему-то, расплывчатое. Рома помнит лишь обрывки той пошлости, которую видел – основным напоминанием становится каменный стояк, болезненный почти. Вот блядство. – Эй, малая, а полотенце мне не принесёшь? Пятифанов хрипло смеётся, стараясь не выдавать себя с потрохами. Держись, перед тобой же совсем ребёнок! Рано ей пока узнавать все прелести человеческого тела. Тем более – таким вот образом. И потому Рома молится Богу, в которого за последние дни уже готов был поверить, чтобы девочка кивнула. Чтобы ускакала искать это самое полотенце, пока он сам – ретируется в ванную. Ему срочно нужно успокоиться и привести мысли в порядок. – Я сейчас у Тошеньки спрошу, где оно! Что ж, Бог, у тебя и впрямь есть все шансы обратить Рому в веру. Олечка из комнаты выходит, на ходу зовя свою сестру, а Пятифанов поспешно вскакивает с матраса. Думать невозможно, когда в голове настойчиво всплывают картинки из сна. Вот он прикусывает чужую шею, вот – облизывает затвердевший сосок. Вот – плечи выцеловывает, а после грубо прижимает девушку запястьями к кровати. Кто она? Почему её голос кажется таким знакомым? Почему ему так дурно от одной только мысли о том, что подобный сон увидел именно здесь, в доме Петровых? Не сейчас. Он подумает над этим после. Пока что – запереть дверь в ванную и, наконец-то оттянув белье со штанами в сторону, просунуть руку ближе к паху. Коснуться напряжённого члена, запрокинув голову назад. Боже блять, как же хорошо. Рома облегченно выдыхает, подавляя тихий стон. Он ведёт рукой сверху вниз, размазывая предэякулят по всей длинне, и совершенно точно не представляет, как губы знакомой незнакомки из сна обхватывают головку. Как она причмокивает, опускаясь ниже, как её язык обводит каждую вену. Как хрупкие пальцы касаются тяжёлых яиц, а сама она – смотрит прямо в глаза, почти до конца заглатывая. Чуть давится, но член изо рта не выпускает, лишь смаргивая против воли выступившие слезы. Пятифанову хватает пары размашистых движений, чтобы кончить в руку, и он почти что оседает на пол. Давно с ним такого не было – так возбудиться, всего лишь сон вспомнив. Может быть, там была Полина, и именно поэтому тело так остро реагировало? Разуму кажется, что это самое логичное, самое правильное объяснение – вот только сердце, почему-то, с ним согласиться не может. – Рома, я принесла полотенце! Пятифанов приходит в себя лишь тогда, когда в коридоре раздаётся топот маленьких ножек – вряд ли Оле понадобится много времени, чтобы понять, где он. Поэтому Рома тихо отпирает дверь и поспешно открывает кран в умывальнике. Подставляет под струю чуть тёплой воды сразу обе руки, чтобы быстрее смыть сперму со своих пальцев. Ему кажется, что они немного трясутся, но это – мелочи. В конце концов, вчера он хорошенько подрался, а буквально минуту назад кончил. Так что это абсолютно нормально. В этом нет ничего такого, за что можно было бы краснеть. Но почему-то в собственном отражении Пятифан видит, как на щеках, между медленно заживающими синяками, появляется лёгкий румянец. – Бред. Рома закатывает глаза, прежде чем обернуться – на пороге в ванной уже стоит Олечка. У неё в руках не только полотенце, но и сухая одежда, оставленная здесь то ли им самим, то ли Бяшей черти знает когда. Девочка смотрит немного виновато, но все также озорно – кажется, ворчание Тоши все же не заставило её признать вину до конца. Пятифанов, если честно, так Олей очарован, что, кажется, останется на её стороне, даже если в следующий раз она выльет на него кипяток. – Тошенька сказала, чтобы ты переодевался и шёл завтракать. Мама с папой уехали рано утром, поэтому она сама сейчас сделает блинчики. Девочка тараторит так быстро, что Рома не сразу переваривает все, что она сказала. Ещё пару секунд он стоит, как истукан, рассматривая резко захлопнувшуюся дверь и вещи в своих руках. Оля похожа на маленький смерч, сметающий все на своём пути. Она слишком активная, слишком шумная, слишком любопытная. Она – ребёнок, который радуется жизни, напоминает себе Пятифан. Она и должна быть такой. Благо, что не назойливая и очень уж умная. Настоящее сокровище – когда вырастет, от поклонников отбоя не будет. Когда Рома спускается на кухню, переодевшись в сухую одежду и кое-как вытерев волосы, Оля уже съедает первый блин. Он, как и всегда, выходит у Тоши комом, поэтому она позволяет сестре уничтожить эту маленькую "ошибку". К остальным же пока никто прикоснуться не сможет – нечего кусочничать, лишь аппетит перебьют. Из старенького радио чуть ли не на весь дом играет совсем недавно вышедшая песня, а Петрова по кухне чуть ли не порхает. У неё явно прекрасное настроение – она смеётся над чем-то вместе с сестрой, пританцовывает в такт музыке и старается подпевать. Не всегда попадает в слова или ноты, но кому какая разница? Главное, что заветные "ночь, что за странная свобода?" выходят почти что идеально. – Доброе утро. Голос у Ромы чуть хрипит из-за того, что он только проснулся. Он заходит на кухню лишь когда заканчивается песня, сам не до конца понимая, почему. Садится рядом с Олей, пытается украсть у неё оставшийся кусочек блина, но с треском проваливается. Маленькая ладошка шлепает его по пальцам, и от этого Пятифан строит самое оскорбленное и обиженное лицо, на которое способен. Откровенно дурачится, развязывая шутливое побоище за несчастные остатки блина – абсолютно точно вкусного, как и все, что готовит Тоша. Они с Олей толкают друг друга до тех пор, пока трофей не оказывается у старшей Петровой во рту. Две пары удивленных глаз так веселят ее, что она смеётся до тех пор, пока живот не начинает болеть – почему-то, от этого Рома тоже улыбается. Он больше не отрывает взгляд от Тоши, совершенно не обращая внимания на то, как пялится на них Оля. Точно такими же глазами, как и Бяша вчера. Именно такие воскресные завтраки у Петровых Пятифан обожает больше всего на свете. Когда из радио льются песни, которым Тоня подпевает невпопад. Когда Олечка рассказывает ему что-то из того, что с ней случилось, пока они не виделись. Когда Бяша, немного запыхавшийся от бега, влетает на порог со сладким печеньем к чаю. Когда, посмотрев пару мультиков и сделав домашнее задание, они собираются гулять вчетвером. Рома чувствует себя абсолютно счастливым, и даже странные мысли, наподобие "Полина так, как Тоша, веселиться не умеет", не могут испортить этот день.