(Не) влюблен

Рома, вообще-то, в Тоню не влюблен до потери пульса – и с выпускным для одиннадцатых классов он согласился помочь не потому, что Петрова вызвалась рисовать плакат. Просто Бяша тоже оказался вовлечен в процесс творчества, а одному после школы было ужас как скучно. Роль, конечно, играло и то, что их классная, Лилия Павловна, обещала поговорить с учителем физики, по которой у Пятифанова тройка в году выходила – единственная, что удивительно. Грымза наотрез отказалась принять около трех дополнительных работ от Ромы. Что послужило причиной – отвратительная репутация парня или личная неприязнь старой карги к нему, – неясно. А он ведь сам все решил, даже у Тоши помощи ни разу не попросил – здесь он, конечно, немного лукавил, но кто не без греха? Честно хотел отработать пропущенные занятия, а эта мымра все никак навстречу не шла. Будь это какой-то школьник, Пятифан бы просто решил вопрос кулаками, но здесь... Что ж, своими силами не вышло – а тут внезапно появились шансы наконец-то хорошистом стать. Какой дурак такую возможность упустит? Именно поэтому Ромка, ничего не смыслящий в живописи, вообще-то, сейчас сидел на полу с явно увлеченными процессом друзьями. Наблюдал за тем, как на бумаге появляются все новые линии, каждая из которых дополняла рисунок. Карандаш в руках Тони будто бы порхал – не уследишь. Ну, или же просто Пятифану было не дано. Бяша вот за Петровой следить успевал – ещё и дорисовывал что-то, параллельно на шутки Ромы отвечая. Он свою часть обязанностей давно выполнил – нужные цветы из кабинета на четвертом этаже принёс, старенькое пианино вместе с Лёшей из одиннадцатого перетащил в "нужное место", стулья расставил. Теперь нужно ждать, пока девчонки решат, как стены украшать – и затем снова за работу. А пока они спорят, он может и отдохнуть. Может быть, даже в рисовании участие примет – кто знает? Хотя, если говорить честно, он скорее все испортит, вмешавшись в процесс в самый ответственный момент. В последнее время у Ромы, почему-то, вечно все из рук валилось, стоило Тоше слишком близко подойти. – А я тебе говорю, что голубой издалека будет плохо видно! Петрова хмурится, смотря на Бяшу, как на полного идиота. Вокруг валяется около десятка набросков, а под маленькими ладошками покоится огромный ватман. Его собрали из десяти кусков, с оборота тщательно скотчем скрепив. Рома точно знает, что кое-где он отличается по цвету, потому что участвовал в процессе сборки этой страшной конструкции. На полпути у них скотч закончился – и им пришлось искать хоть какую-то альтернативу, чтобы не переносить работу на другой день. Под рукой оказалось только два мотка изоленты – и то разного цвета, – но Петрову, чуть ли не ревущую от того, что все планы могут развалиться из-за маленького просчёта, все устраивало. "Хоть пластырь тащите, лишь бы держалось" – парень, наверное, никогда не забудет, с каким отчаянием подруга это говорила. И, на самом деле, она была права – все равно задник никто не увидит. – А синее небо в ясную погоду это нормально, на? Бяша хмурится точно также, как и Тоша, почти что в зеркало превращается. Он привык выжигать по дереву – и потому любил детальки максимально правдоподобными изображать. Не нравилось ему небо чуть темнее того, какое оно на самом деле, не нравились цветы, окрашенные в слишком яркие, почти что ядерные цвета. Не нравилось и то, что у облаков контур намечали – да, так закрашивать легче, но кто вообще у них чёткие края хоть раз видел? Они почти всегда размытые, неясные – даже если можно на небе фигуры рассмотреть, все видели их по-разному. Однажды они даже почти поссорились, выясняя, на что же больше похоже облачко, медленно плывущее в сторону города. Роме казалось, что на перчатки боксёрские, Бяше привидились пирожки, а Тоша настаивала на пушистых кроликах. Если бы не Олечка, сказавшая, что это скорее торт с шоколадным кремом, так бы и разругались в пух и прах – а огорчать девочку, говоря, что она не права, никому не хотелось. – А какая разница, какой цвет будет? Рома говорит, не подумав – и жалеет о своих словах спустя всего секунду после того, как рот закрыл. Лучше бы просто промолчал, ей богу. Он, конечно, отличить голубой от синего мог, но какой смотреться будет выгодней – понятия не имел. Для него большой разницы не было: небо ведь бывает разных цветов. Оно меняется постоянно, даже если погода стабильна – почему-то, в голове всплывает мысль о том, что его можно сравнить с глазами Тоши. Чудная голубая радужка на солнце становилась светлой такой, прозрачной почти. После долгого купания в реке – лазурной, холодом отдающей. А в те моменты, когда девушка злится – как сейчас, например, – глаза ее будто бы темнеют, приближаются к глубокому синему. Таким цветом обычно на картах окрашивают центр океана. Бездну самую. Пятифан, почему-то, плечами передергивает, ловя на себе такой взгляд Петровой. Да и то, что Бяша смотрит почти точно также, лучше не делает. Вот и объединились враги, чтобы победить большее зло. – Иди-ка ты лучше, Ромочка, стремянку потаскай. Тоша глаза закатывает раздражённо – ещё немного, и мозг свой увидит, не иначе. Она хватает первое, что под руку попалось – изоленту синюю, как иронично – и бросает прямо в друга. Попадает даже – Пятифанов, конечно же, не уворачивается только потому, что чувствует себя виноватым. Он совершенно точно не заворожен тем, как переливается на свету радужка её глаз. Как в ней отражаются лучи медленно катящегося за горизонт солнца. В голове уж точно не зацикливается её злое, но все равно такое мягкое "Ромочка". Нет. Он просто хочет хоть как-то загладить свой проеб – пока что других вариантов не намечается, так что пускай Петрова хоть карандаш ему под ребра воткнет. Рома сильный – Рома выдержит. Даже Бяша, в подобные моменты обычно  лишь молча наблюдающий за происходящим – Пятифан все ещё не до конца понимает, что он имеет в виду под "моментами", – тоже от Тоши не отстаёт. Вторым предметов, пойманным лицом, становится банка чёрной краски. – Вот-вот! Мы вообще-то важные вещи обсуждаем, на! Они чуть ли не пинками выгоняют Рому из своей мастерской, расположившейся посреди сцены: нечего им под руку лезть. И сами разберутся – рассорятся скорее, тихо бормочет Пятифан себе под нос – в том, как именно им плакат оформить. В конце концов, эскиз уже был готов: раскрасить осталось. Он и так дался им нелегко – линии казались кривоватыми, детали постоянно не к месту оказывались, буквы не такие ровные, как хотелось бы. Если из-за одного косяка придётся снова все перерисовывать, у Тоши начнёт дёргаться глаз. А нервная Тоша – ой как опасна для жизни окружающих. Лучше не злиться ей лишний раз. Когда Роме вновь позволяют подойти к плакату, время близится к девяти вечера. Совсем скоро солнце медленно уплывет за горизонт, а ещё чуть позже полная темнота накроет их деревеньку. Нужно быстрее заканчивать – школа у них не круглосуточная, вот-вот закрыть могут. Да, учителя предупредили старого охранника о том, что в актовом зале дети. Да, он должен проверить помещение прежде, чем его закрыть. Вот только было несколько проблем: во-первых, почти все уже ушли, а значит Владимир Викторович – проще, дядя Володя – мог подумать, что здесь уже никого. А во-вторых, он страдал то ли тугоухостью, то ли ещё чем – слышал просто отвратительно. Да и забыть мог что-то на раз два, все-таки возраст постепенно брал свое. В общем, случится могло все, что угодно. И, по скромному мнению самого Пятифана, ночевать в пустой школе – отвратительное времяпрепровождение. – Ну че вы, скоро закончите? Рома почти что спотыкается о разбросанные вокруг друзей баночки с красками, тихо матерясь себе под нос. Если бы он свалился на плакат, который, видимо, раскрашен как минимум на половину, жди беды. От одной Петровой он бы ещё смог защититься – и то, если постараться, он ведь девчонок не бьёт, – а вот ее тандем с Бяшей создавал определённые проблемы. Почитатели искусства, повернутые на рисовании люди, ценители прекрасных картин – как их ни назови, суть одна. За испорченное творение можно лишиться либо зрения, либо конечностей. Зная друга, Рома мысленно вносит в список ещё и член. В конце концов, Тоша до этого вряд ли додумается, потому что слишком стеснительная, а вот бурят – вполне. Почему-то, угрозы, связанные с кастрированием, для парней их возраста почти всегда страшнее всех остальных. – Что? Тоша погружена в работу с головой – на то, чтобы её мозг обработал вопрос Ромы, требуется около трех минут. Может больше, может меньше. Кто считает? Она медленно поднимает глаза от рисунка и переводит рассеянный взгляд на друга – то ли фокус все никак не поймает, то ли не понимает, что они с Бяшей здесь возятся уже почти три часа с тех пор, как Пятифана вышвырнули. Все ради того, чтобы создать шедевр. Или хотя бы попытаться – в их-то условиях. У неё хвост растрепался, очки почти на кончик носа съехали, правый рукав раскатался до самого запястья. Петрова, возможно, никогда и не узнает о том, что Роме она сама сейчас кажется произведением искусства. С чуть покрасневшим от жары лицом, расстегнутым воротом рубашки, руками, перемазанными гуашью. Она такая живая, настоящая такая, что парню дышать отчего-то сложно становится. Многозначительный взгляд Бяши, оторвавшегося от работы вслед за подругой, Пятифанов вновь игнорирует. – Надпись докрасим и готово, на. Бурят гордо выпячивает грудь, не замечая того, как комично смотрится его жест в сочетании с жёлтой краской на лице. Ну, ей богу, словно цыплёнок. Рома еле сдерживает смех, аккуратно опускаясь на пол рядом с другом. Им с Тошей и правда остаётся всего ничего – подумаешь, буквы. Самая лёгкая часть работы. Намного сложнее было, когда они решали, с какого края начать так, чтобы не пришлось докрашивать, когда плакат высохнет. Выпускной уже послезавтра – у них тупо времени бы не хватило, учитывая все репетиции, последние приготовления, суету и дикую панику всех девочек. В конце концов, они воспринимали этот день намного трепетней, чем парни. Для них была важна каждая деталь, абсолютно. Наверное, поэтому Петрова, понимая и разделяя их настрой, была так напряжена все время? – Ром, а не хочешь буквы с нами закрасить? Так быстрее будет, может даже успеем все сделать до того, как дядя Володя придёт нас выгонять. Тоша вопросительно смотрит на друга, подсаживаясь ближе к нему и Бяше. К тому краю, на котором располагаются крупные буквы – чтобы из любого конца зала можно было рассмотреть. Она и одну из кистей ему протягивает, самую чистую, вроде. Ждёт ответа – руку все не опускает вниз. Не говорит, что это глупая шутка. Она и впрямь хочет, чтобы Рома помог – и он, почему-то, не может отказать. Он берет на себя буквы, начиная с середины, Тоша начинает с начала, Бяша – с конца. Распределение сил предложил именно Пятифан – таким образом, чтобы не мешать друг другу. То, что пока он тщательно разукрашивал одну букву, эти фанатики по три сделали, мы конечно же опустим. – И он теперь прям здесь сохнуть будет? На полу? Рома смотрит на успешно законченный плакат, как на восьмое чудо света. Ему кажется диким то, что его бросят прямо так – а вдруг кто наступит? А вдруг на сцену что-то упадёт, и их произведению школьного искусства придет конец? А вдруг... Этих вдруг – миллионы. С куском бумаги вообще может все что угодно случиться – ветер подует и все. Пиши пропало. Да, они прижали края парой книг, но мало ли. Тоша с Бяшей же так спокойно вещи собирают, будто бы все так, как надо. Идиоты. Решите, пожалуйста, когда Пятифану стоит переживать, а когда нет. – Если сейчас начнём двигать, то все краски потекут. Пусть так одну ночь полежит, высохнет. Петрова плечами пожимает, убирая свой альбом для рисования в сумку. Девушка уже почти зевает – устала до смерти. Ей бы домой поскорее: выпить тёплого чая с бутербродами и в кровать завалиться. Заснуть, обняв любимую игрушку, и не думать ни о чем. Да и не только ей стоит отдохнуть – им всем завтра предстоит тяжёлый день. Одиннадцатые классы беспощадны – плевали они, с чем именно ребята пришли помогать. Если понадобится – заставят помощничков хоть звезду с неба достать. Рому это бесит – но он упорно терпит, убеждая себя в том, что хотя бы четвёрка по физике ему нужна больше, чем бесполезные споры. Пятифан по-привычке вешает на плечо, поверх своего рюкзака, сумку Тоши. Это уже традиция какая-то: Рома не спрашивает, нужна ли помощь – просто делает, а Петрова особого сопротивления не выражает. Бяша поначалу какие-то шуточки полупошлые опускал по этому поводу, а потом как будто бы успокоился. Смотрел на них своим этим внимательным взглядом, и улыбался – ухмылялся скорее – загадочно. А если Пятифанова по каким-то причинам не было, сам закидывал сумку подруги на плечо. Это, конечно, редко случалось – здоровье у Ромы как у быка, болеет раз в год, – но тоже бывало. Они уже почти подходят к выходу, пуская слюни от представления бутербродов со сгущёнкой, как вдруг на весь актовый зал раздаётся возмущённый голос бурята: – Народ, на! Дверь закрыта! Он оборачивается, смотря на друзей каким-то растерянным и немного злым взглядом – они все прекрасно понимают, кто им такой сюрприз подсунул. Дядя Володя со своей глухотой и деменцией. Класс. А ведь двери именно в актовом зале наиболее крепкие – дубовые такие, толстые, с замками времен войны. Их холили и лелеяли – за ними ухаживали как за главным сокровищем школы. Если с ними что-то случится – наказания, приближенного по степени тяжести к пыткам, не избежать. Но даже закрыв глаза на этот факт, забыв про него совсем, Рома с уверенностью может сказать: эти двери они даже с места не сдвинут, когда они на ключ закрыты. Что же, придётся импровизировать. – Ну, уйдем значит через другой выход. Пятифан хитро ухмыляется и, пнув напоследок дубовое нечто со всей силы – а ему хоть бы хны, даже не почувствовало скорее всего, – уходит в сторону окон. Они завешаны полупрозрачной шторой, и открываются лишь на два праздника: выпускной и первое сентября. Они широкие, высокие, с удобными подоконниками – а ещё через них достаточно безопасно можно из школы свалить. Рома знает – Рома в прошлом году на улицу вылез сразу после того, как первоклашек завели в зал. Ему, конечно, тогда здорово досталось – но его бы и не поймали, если бы не Лилия Павловна, начавшая курить года два назад. Они столкнулись с ней за углом, когда Пятифан сигарету поджигал, а женщина только пачку из кармана доставала. Неловкая была, конечно, ситуация, но сейчас не об этом. – А это безопасно? Тоша, высунув голову в уже открытое Ромой окно, как-то недоверчиво хмурится. До земли около двух – или все же трех? – метров. Да, Бяше с Пятифановым такая высота – раз плюнуть. Разве что ноги могут погудеть минут пять – но разве же это проблема? А вот для Петровой были определённые... Неудобства. Она себе скорее всего все конечности переломает, пока будет вылазить. А если блузку порвёт? Она же новая совсем, красивая такая... Жалко будет. Вот только вариантов других у неё не имеется. – А ты просто прыгни, если боишься. Я тебя поймаю, малая. Рома улыбается так по-доброму, что ни у кого сомнений не остаётся – он абсолютно искренен. Он не пытается посмеяться над её трусостью, не собирается иронизировать или шутить про это до конца жизни. Он хочет помочь – и он это сделает. Именно поэтому Пятифан приглаживает волосы Тоши, чтобы успокоить её, и спускается на землю вслед за Бяшей. Именно поэтому он не отходит далеко, сумки буряту отдав. Именно поэтому он руки к оставшейся в зале Петровой тянет, будто бы взглядом говоря: "поймаю". Не переживай, подруга, Рома слов на ветер не бросает. Да и весишь ты для него всего-ничего. Не бойся. – Хорошо. Только если не поймаешь, я тебя убью. Тоша все ещё немного неуверенно смотрит другу в глаза – переносицу потирает. Словно с силами собирается, думая, как лучше прыгнуть. Она все губы кусает, делает глубокие вдохи и выдохи – но как только в маленькой ладошке оказываются очки, Пятифанов понимает: решилась. Он даже весь как будто бы напрягается, смотря только на Петрову. На то, как она на подоконник залезает, как ногу в аккуратных туфлях и кипельно белых гольфах на карниз ставит, как крепко её пальцы вцепились в оконную раму. Она ещё раз кивает – скорее, самой себе, чем Роме – и, наконец-то, прыгает. Уже через секунду, все ещё зажмурившись от страха, Тоша оказывается у Пятифана на руках. – Всё, ты можешь открывать глаза. Роме кажется, что нет в этой ситуации ничего такого – ему кажется, что весь день лишь солнце играло шутки с его воображением. Светило лишь на подругу, заставляя странные мысли крутиться в голове. Ему кажется, что на сегодня все – хватит потрясений. Хватит сравнений Петровой с произведением искусства. Он не может реагировать на неё таким образом – они ведь друзья, верно? Пятифан кучу аргументов привести в поддержку своего мнения может, но все они, почему-то, забываются, стоит Тоше наконец глаза открыть. Она смотрит на друга с немым вопросом: почему ещё на землю не опустил? Она, что случается редко, смотрит на него не сквозь линзы очков, сдувая упавшие на лицо пряди. Резинка, видимо, не удержалась – в следующий раз нужно посильнее затягивать, – и светлые, почти что белые волосы рассыпались по ее плечам, задевая руки Ромы. Мягкие такие, что хочется касаться бесконечно. – Рома? Тоша смотрит на него удивлённо, видимо, не в силах понять, почему он застыл на месте. Тоша касается ладошкой его лба, чтобы проверить, нет ли у него температуры. Тоша переживает за Рому – а Рома медленно умирает, наблюдая, как почти скрывшееся за горизонтом солнце окрашивает глаза Петровой во все оттенки голубого, примешивая к ним то ли алый, то ли персиковый. Это так красиво, что Пятифану хочется, чтобы закат никогда не кончался. Ему хочется подольше находиться в этом трансе. Хочется наклониться ближе, почти что лбами столкнуться, чтобы разглядеть эти цвета во всех деталях. Рома рисовать не умеет – и лишь сейчас он так сильно жалеет об этом, что скулить хочется. – Всё в порядке, ты можешь меня отпустить. Тоша улыбается – и это становится последней каплей. Да, он опускает её на землю. Да, подхватывает её и свою сумки. Да, провожает девушку до дома, разминувшись с Бяшей на перекрёстке. Да, он ведет себя как обычно, словно не изменилось ничего. Вот только на этот раз Пятифанов не посылает ко всем чертям то странное, нежное чувство, что появляется в груди рядом с Петровой. Он хочет наконец-то разобраться в нем. Хочет понять, что происходит. Надоело от самого себя бегать. Рома курит, опираясь о старый дуб недалеко от дома Тоши. Рома смотрит, как в окне на втором этаже мелькает её силуэт, и почти что задыхается, когда понимает, что она снимает рубашку. Рома не извращенец – но, почему-то, в голову лезут лишь нежные плечи, которые он видел во сне. Покрытые веснушками и его поцелуями, притягательные такие. Рома затылком бьётся о дерево, тихо матерясь себе под нос. Роме кажется, что он в полной заднице, ведь сложные чувства, бушующие в нем не первый день, могут означать лишь одно. Кажется, Полина больше не его идеал. Кажется, она ему и вовсе больше нахуй не сдалась. – Блять.