(Не) влюблен

Рома в Тоню влюблен до потери пульса – отрицать уже бесполезно. Он чувствует это каждой клеточкой своего тела, каждым уголком не самой светлой души. Ему все время хочется быть ближе к ней – хотя бы на шаг, хотя бы на сантиметр. Ещё немного, пожалуйста, не отворачивайся. Улыбайся также солнечно, как и всегда – в глаза смотри с привычным доверием. Обнимай при встрече, касайся невзначай, продолжай быть самой собой. Оставайся такой же идеальной, какая ты есть: от макушки белой и до самых пят. Со всеми этими бесконечными веснушками и родинками, с плечами изящными, с талией тонкой, с кожей бледной, моментально на солнце покрывающейся лёгким загаром. Со смехом звонким, взглядом глубоким, голосом нежным, словно птичьи трели в утреннем лесу. Эмоциональная такая – живая, настоящая. Невозможно прекрасная, настолько, что слов нужных не подобрать. Петрова, скорее всего, даже не подозревает, что её друг готов лужицей рядом растечься, псом верным за ней идти, каждый палец хрупкий выцеловывать. Что он больше не держит ее фотографию в ящике стола – с собой таскает, в потайном кармане пряча, как самое ценное сокровище. Как талисман на удачу, оберёг от любого зла. Она не знает о том, что он влюблен – и Пятифан думает, что это к лучшему. Потому что ему кажется, что это невзаимно, что признание – лишь дружбу испортит. Уж лучше быть рядом в качестве друга, чем прекратить общение вовсе – у Ромы было много времени для того, чтобы прийти к этому выводу. С последнего неловкого инцидента между ним и Тошей прошло несколько недель – никто уже даже не вспоминал тот день. В памяти осталось лишь долгое ворчание Полины, краснющая как рак Петрова и букет ромашек, принесенный ближе к ночи в качестве извинения. Собранный впопыхах, но из самых красивых цветов, которые юноша смог найти. Ленточкой поперёк перевязанный, почти того же цвета, что и глаза Тони. Не существенная деталь на первый взгляд – зато искренняя до безумия. К тому времени, как Пятифанов пришел к дому Петровых, семья девушки уже давно спала – ни в одном из окон не горел свет. Стояла умиротворящая тишина, нарушаемая лишь стрекотом кузнечиков в высокой траве. Землю освещала луна, не затянутая тучами, звезды отражались в ближайшем водоеме, завораживая своей красотой. Парень и сам не замечает, как в голове появляется навязчивое желание вытащить подругу как-нибудь ночью к озеру, чтобы показать эту картину. Ей явно понравится – будет, что нарисовать, будет, что вспомнить. Тем более, ей нравились подобные места: умиротворение и покой. Благодать. Рома, забираясь по старенькой лестнице к знакомому окну на втором этаже, чувствовал себя каким-то вором, нарушающим волшебную атмосферу ночи. Ромашки зажаты в зубах – чтобы карабкаться было удобней, Бяша чуть хмурится, поддерживая не самую устойчивую конструкцию внизу, комары так и норовят побольнее в кожу вцепиться. Пятифанову так материться хочется, смахнуть их с лица, но нужно терпеть. Ещё пара ступенек – и он у цели. Ради этого можно пережить многое, ведь извиниться сейчас важнее всего на свете. Даже если страшно неудобно – по подбородку неприятно слюна стекает, пальцы то и дело соскальзывают, цепляя новые занозы, штаны так и норовят порваться в самый неподходящий момент. Стоит, пожалуй, сколотить Петровым новую лестницу как можно скорее – а то это исчадие ада и покалечить кого может. К счастью, препятствие оказывается преодолено, и вот Рома уже стучится в заветное окно. Один раз, второй, третий. Ждёт терпеливо, перехватывает цветы свободной рукой – той, которой не цепляется за карниз, чтобы не рухнуть на землю. Падать недолго, конечно, но все равно неприятно. Тут просто так не отделаешься: перелом обеспечен – нечего рисковать. Когда шторы оказываются отодвинуты в сторону, а окно распахнуто, Пятифанову кажется, что прошла целая вечность: Бяша потом, правда, скажет, что насчитал всего минуты три, не более. Сонная Тоня поначалу даже не понимает, что происходит, а Рома и не спешит ничего объяснять. Он с восторгом рассматривает почти призрачный в свете луны силуэт – борется с желанием прикоснуться к полупрозрачной коже. Ему кажется, что рука насквозь пройдёт, что пальцы лишь воздух поймают, как однажды случилось в его сне. Он почти цепенеет, на секунду забывая, как дышать, а Петрова наконец-то окончательно просыпается. Удивлённо смотрит то на Пятифана, то на цветы, то на бурята, активно машущего ей снизу. Она, кажется, пытается то ли спросить что-то, то ли выругаться, но ей этого сделать не дают – ромашками чуть ли не в лицо тычут, призывая к молчанию. Нечего будить родителей с сестрой. Ещё что-нибудь не то себе надумают, не дай бог. Это ведь потом ещё кучу всего объяснять придётся, деликатно обходя тему того, что именно парень натворил. Если дядя Дима узнает все подробности, то проще сразу завещание написать – слишком сильно он любил дочерей. Тоша отодвигает от лица немного влажные цветы, чтобы хотя бы тихо, но возмутиться – вот только Рома оказывается быстрее. Бормочет извинения, совершенно с мыслей сбиваясь. Кажется, у него вновь щеки горят – благо ночь, лицо не разглядеть как следует даже в свете луны. Красные пятна вряд ли видно, правда? Пятифану и так тяжело, безумно. Он ведь не привык говорить "прости" – он привык неугодных в кровавую кашу крошить. Он не привык стыдиться своих поступков – он нагло скалился, выплевывая все свои мысли оппоненту в лицо. А сейчас нужно собрать всю свою волю в кулак и извиниться нормально за ту случайность, которая утром произошла. Нужно как-то загладить свою вину перед девушкой, которая очень сильно нравится. Нужно сохранить хоть какие-то отношения с ней, даже если в романтику он пока явно не сможет. Рома, если честно, таким влюблённым, как сейчас, тоже быть не привык – чувства к Полине уже давно не кажутся такими сильными, как раньше. – Слезай с лестницы и заходите в дом, остолопы. Тоня ворчит поначалу – видно, что переживает. Она не понаслышке знает, какая ветхая у них лестница: пару дней назад папа почти что упал с неё, после чего обещал новую сколотить или из города привезти в ближайшее время. Женская половина семейства тогда так испугалась, что не позволили мужчине с дивана вставать весь вечер. А вдруг пострадал? А тут – Пятифанов со своими дурацкими идеями и дурацким исполнением. Рома её понимает – Рома молчит, пока чайник закипает, и покорно нотации выслушивает. Он молчит и тогда, когда перед ним ставят его чашку, от которой поднимается ароматный дымок. Делает пару глотков, украдкой на Петрову поглядывая, и вновь взгляд в пол опускает – но на этот раз улыбается, как дурак. Потому что Тоша так аккуратно ставит ромашки в вазу, проверяя температуру воды, что сомнений не остается: не выкинет. Теперь можно не сомневаться – между ними заключён мир. И даже Бяша, тихонько поющий заезженное "тили-тили-тесто.." так, чтобы Петрова не услышала, не может испортить Роме настроение. Он ведь дурак, верно? К тому же влюблённый по уши. – Ну, даже не знаю. Я же в клубе ни разу не была. Пятифанов в мыслях своих тонет в последнее время слишком часто – выплывает лишь тогда, когда Тошу слышит. Сбрасывает наваждение как может, старается не скользить по ней рассеянным взглядом, даже щеку изнутри прикусывает для пущего эффекта. Он вновь включается в разговор, судорожно вспоминая, о чем Бяша распинался минут 10, не меньше. Кажется, что-то о том, что в соседнем селе, минутах в 15 езды, в клубе сегодня будут крутить новые пластинки и кассеты, из-за чего намечается большая тусовка. И ещё о том, что раз Петрова дома одна – может и пойти, разрешения не спрашивая. Всё равно её родители забрали Олю и уехали до конца недели к дедушке в город, не узнают даже. Аргументы, кстати, стелил весомые: мол, Тоне нужно развеяться и повеселиться, слишком много всего произошло в этом учебном году, особенно ближе к его концу. Да и впереди последний год обучения, который принесёт неизвестно что. Перед таким нужно как следует отдохнуть – может, выпить даже, чтобы точно расслабиться. Рома же с Бяшей будут рядом, чтобы помочь перенести первую вечеринку как можно менее болезненно. Что может случиться? Соглашайся! Пятифанову не слишком нравится эта идея – он прекрасно знает, какую публику собирает самый большой местный блядушник. Да, встречаются нередко более-менее адекватные люди, которые просто хотят послушать музыку, потанцевать и отдохнуть после тяжёлой недели, но... очень часто попадались и другие личности – шмары, "торгующие личиком", парни, ищущие девочку на ночь, те, кто пришёл лишь скандал устроить, в потасовку влезть. Слава богу наркоманов и алкоголиков за километр чуяли – в конце концов, все друг друга знали – и вышвыривали за порог ещё до того, как они успевали его переступить. Да, в клубе весело – но слишком грязно. Прокуренное помещение, тусклый свет, алкоголь, состряпанный в чьем-то подвале: что-то более-менее приличное привозили нечасто. Десятки потных тел, драки из-за ничего, шутки похабные и поступки непристойные. Роме кажется, что это адское место – не для Тоши. Ему кажется, что оно подходит лишь таким, как он: злым, бездушным, быдловатым с головы до ног. Тем, у кого в кармане нож-бабочка всегда, а на ногах – берцы тяжёлые. Кто может одним ударом нос перебить, все лицо кровью залив. Ему не хочется показывать свое сокровище тем, кто может туда прийти – не хочется, чтобы какие-то отбросы положили на него глаз. Но навязывать свое мнение он не станет; если Петрова захочет туда пойти, он просто тенью последует за ней. Защитит от всего, что может стать угрозой. Если понадобится – черепушку любому вскроет. Он все-таки ублюдок бездушный – ещё и ревнивый до безумия. – Ладно, ладно, Бяша. Уговорил. Я звоню Поле. Тоша сдаётся – руки вверх поднимает, вздыхает тяжело. Она всем своим видом старается показать, что ей не хочется идти, но глаза говорят обратное: блестят от предвкушения, как два драгоценных камушка. Рома даже не успевает подумать о том, как же это красиво, как Петровой уже и след простыл – ей бы поскорее цифры знакомые набрать, голос подруги услышать, платья вместе подыскать. Ей бы сделать все как можно быстрее, чтобы они точно не опоздали, да не случилось ничего, как в прошлый раз – хватит ей неловких ситуаций. Сейчас нужно дождаться Полину – которая, кстати, в доме появилась спустя всего 20 минут, и разложить все необходимое на столе и кровати. Сейчас – уговорить мальчишек приодеться немного, отправив по домам. Сейчас – у зеркала крутиться, платье и обувь подбирая. Отчего-то сегодня Тоше хочется выглядеть как можно лучше. Предчувствие, ничего более.