Хмурый рассвет

      Сидеть у распахнутого окна в предверии зимы — дурная привычка, но воспоминания о холодных морских ветрах не давали закрыть окно, и Лу все сидела и смотрела на ночные огни родного города.       Чемоданы были почти собраны и готовы к перевозке в дом алхимика. Транспорт для путешествия так и не нашёлся, и идти приходилось налегке, всего с одной сумкой. Остальное Альбедо отправит в её дом в порту Ли Юэ с первым караваном торговцев.       На столе одиноко лежал блокнот, заполненный набросками пейзажей города ветров. Лу хотелось оставить хоть одно напоминание о месте, которое так долго считала домом. Решение вновь уехать второй раз далось легко, это превращалось в плохую привычку. Будто ускользать — единственное, что спасало от бессилия. По-другому она жить теперь и не умела. Отдельно были сложены письма близким — Лу ненавидела прощаться, и о чувствах ей было легче написать. Одно, особенное письмо, она прижимала к груди, не в силах отпустить от себя.       Когда тянуть больше было нельзя, она натянула на себя тёплый кафтан, традиционную одежду из далекой Снежной, родины её матери, и выпрыгнула из окна, расправляя планер. Она перебегала по крышам как известный на весь город Полуночный герой и тихо смеялась от собственной глупости. Ведь дойти под заклятием или даже раствориться и проскользнуть стихией намного легче. Но ей хотелось почувствовать то же, что чувствует он, когда выходит на свои ночные патрули, будто не в силах отпустить рыцарское прошлое. Письмо во внутреннем кармане горело пламенем Бездны и подбивало бежать ещё быстрей.       Таверна давно закрылась, и ни на одном этаже не горел свет. Его комната тоже пустовала, но окно закрыто не было. Лу не чувствовала подвоха, решив, что Дилюк отправился на очередной «патруль».       Комната нисколько не изменилась с ее последнего визита, только аккуратных стопок бумаг прибавилось едва ли ни вдвое. Хозяина таверны можно было только пожалеть при виде дел, которые он разгребает во благо гильдии. Он всегда был таким: слишком ответственным и порядочным. Взвалившим на себя больше, чем мог. Лу трепетно достала письмо, разгладила мятые уголки и положила в центре стола. Посмеялась над своей глупостью тихо и снова вскочила на подоконник. Свою миссию она выполнила. Сожалеть более было не о чем.       — Даже не попрощаешься?       Дилюк выходит из тени, и она с удивлением понимает, что тут была ещё одна комната. Он растрёпанный, будто только отошедший ото сна, и длинные волосы не собраны в привычный хвост. Рубашка на нем мятая и расстегнутая почти наполовину, и под светом Луны его шрамы отчётливо выделяются на бархатной коже.       — Ты со мной не прощался.       — Я оставил письмо.       — Я тоже.       Лу отчаянно хочет, чтобы он её задержал. Сотворил любую глупость, на какую способен, сказал хоть что-то. Дилюк её мольбы читает по слишком прямой спине и трясущимся рукам. Шагает к ней медленно, чеканя каждый шаг, и протягивает руку, впервые за долгое время не облачённую в перчатку. Знал, что ее обжечь не сможет. Только Боги ведали, сколько смелости им обоим было нужно в этот момент.       Она дышит тяжело, не понимая, чего хочет больше: сбежать или остаться? Но руку после раздумий протягивает и чувствует себя так правильно и спокойно, как не чувствовала уже давно. Дыхание выравнивается, и Лу спрыгивает с подоконника, встаёт почти вплотную к нему и гадает, что будет дальше.       Между ними за все годы было столько ненависти, и так мало нежности, что никто понятия не имеет, как дальше строить отношения. Не могут же они и дальше строить рожицы и кидаться обидными словами будто дети?       Лу те времена помнит слишком хорошо, но ещё лучше, как она устала ждать взаимности и первая ринулась в схватку с его чувствами. Как надоедала каждый его патруль, приходила на винокурню и даже заставляла читать с ней романы. Ей было пятнадцать, и о любви она знала ровным счетом ничего. Но от того хотелось этого ещё больше, и объектом она логично выбрала жениха. Люк её старания игнорировал, полностью посвящая себя службе ордену. И однажды так устал от ее болтовни, что решил заткнуть подслушанным у сослуживцев способом — поцелуем. Они были очень молоды, и кто знает, как бы сложилась их судьба, будь у них чуть больше времени. Но меньше, чем через месяц погибает мастер Крепус, за ним — отец Лу, и их жизни переворачиваются с ног на голову.       Дилюк ей улыбается мягко, и она готова заплакать от того, как по этой улыбке скучала. Потому что тот после смерти отца будто всякие эмоции утратил, закрыл в себе так глубоко, что никто добраться не мог. И у Лу сердце кровью обливалось, когда она вспоминала его подростком с пылающим сердцем и большими мечтами.       Он в отношении неё как всегда аккуратен и приближается медленно, давая возможность отступить в любую секунду. Она первая обхватывает его шею, запутывается пальцами в волосах и целует. Лу в этой жизни достаточно жалела о не сделанном и более бояться неизвестности не собирается. Ноги трясутся от долгого стояния на носочках — разница в их росте ощутимая, и он склоняется ниже, обхватывает её талию и тепло его рук проникает даже сквозь одежду. Щеки наверняка пылают ярче заката, а губы распухли от поцелуев. Плевать. Лу слишком долго ждала, чтобы сейчас смущаться.       — Я думал, что ты меня ненавидишь, — шепчет он ей куда-то в шею и сразу же засыпает поцелуями.       — Ты всегда был ужасно недогадлив, — смеётся она хрипло.       Залетевший через все ещё открытое окно ветер растрепал их волосы, сплетая между собой в причудливый узор, и сдул со стола её письмо. Листок, сплошь исписанный лишь одним предложением, вырвался из незакрытого конверта. «Я тебе прощаю всё».

***

      Они о многом говорят в ту ночь.       Слегка замёрзшая Лу в его объятиях плавится, и Дилюк уверен, что биение его сердца слышит весь город. Потому что её образ слишком нереальный, будто в руках он держит не девушку, а фею, и потому сжимает её все крепче. Её серебристые волосы волнами рассыпались по спине, и в лунном свете они были особенно красивы.       Он слушает её истории. Как она жила после его побега, как погиб её отец, а мать, переживающая за семейный бизнес больше, чем за дочь, пыталась заключить помолвку с зажиточным, но старым торговцем. Дилюк жалеет о том, что сейчас уже не изменить, и прощение готов вымаливать до конца жизни. Потому что думал, что своим побегом подарит ей желанную свободу, а на самом деле загнал в клетку ещё мельче.       Лу рассказывает про путь до Ли Юэ, не скрывая ни работорговцев, от которых едва сбежала, ни многочисленные стычки с монстрами. Про пиратскую жизнь она говорит больше всего и смеётся звонко, но он понимает, что этот период был едва ли не самым тяжёлым.       Дилюк сначала думал о ней, как о хрупкой девчонке, которую он будет защищать всю свою жизнь. Но она этот образ рушила с особым усердием, восхищая его своей смелостью и непокорностью. Лу всегда так отчаянно желала свободы и приключений, так радовалась любой мелочи и так подмечала прекрасное, что не влюбиться в неё он просто не мог.       Он злился, когда она отказывалась быть дамой в беде, и касалось это не только игр. В ее глазах Дилюку хотелось быть всемогущим рыцарем без единого изъяна, но она всегда сама била обидчиков и вставала после падений. Роль искательницы приключений и правда шла ей намного больше. Ревность разрывала его на части каждый раз, когда партнёром в игры она выбирала не его, а брата, когда лучисто улыбалась всем вокруг. Дилюк чувствовал себя невероятно счастливым, когда они заключили помолвку: теперь эта девчонка от него никуда не денется.       Лу на него злится стала ещё больше, напоминая бьющуюся в клетке птичку, и он отступил, не мозолил глаза и верил, что со временем все станет лучше.       Когда она наконец засыпает, утомленная разговорами и поцелуями, он переносит её на кровать. Она его руку отпускать отказывается, и смешно ворчит сквозь сон. Дилюк этой картиной любуется с замиранием сердца. Потому что раньше он мог оправдывать свою трусость, но больше себе никогда не позволит её отпустить.       Последние годы он плохо спит. Время, проведённое в путешествии, приучило к чуткому сну из-за постоянной опасности, и с возвращением в родной город Дилюк эту привычку перебороть не смог. Перспектива всю ночь оберегать сон Лу не кажется ему плохой, и он удобнее усаживается в постели, так и не отпуская её руку. Прислушивается к ее дыханию. А на утро удивлённо просыпается от того, что не получается сделать вдох. Лу каким-то образом устроилась головой на его груди и обхватила рукой торс, волосы же её оказалось прямо на его лице. Она точно была феей, подарившей спокойный сон.

***

      С самого утра город ветров полнится слухами.       Мадам Марджори, что как всегда прогуливалась недалеко от своей лавки, заметила выскальзывающую из таверны Адалуолфу Ландсберг, скандально покинутую самым завидным женихом невесту. И в этом не было бы ничего такого, не произойди это происшествие до открытия таверны… И не будь она в столь вызывающем виде: сонная, помятая, с распухшими от поцелуев губами. Девушка непривычно много улыбалась, пританцовывала при каждом удобном случае и будто бы светилась от счастья. Старых знакомых она порывисто обнимала при встрече, что-то бурно спрашивала и, не выслушав ответ, шла дальше, напевая известные баллады. Ещё большее развитие слухам добавили самые первые посетители таверны, утверждающие, будто видели улыбку мастера Дилюка!       Лу о тех слухах не ведала, вернулась в отель Гёте, продлила бронь, переоделась в любимое платье, захватила пирожных и направилась в штаб Ордо Фавонис — поведать подругам о произошедших событиях.       — Что значит их нет? — недоумевала она, глупо уставившись на стража. — Всех сразу?       — Так точно, мисс. Магистр Джинн и библиотекарь Лиза покинули штаб около получаса назад.       Лу медленно моргнула, вдохнула, выдохнула и настороженно спросила:       — И в какую сторону они направились…?

***

      Библиотекаря Лизу слухи догнали за очередной чашкой чая. Не сказать, что она была против Дилюка в жизни Лу, но тот столько боли причинил её подруге, а теперь она выходит из его таверны рано утром в таком виде…       Лиза считала, что прощения он заслуживал лишь после грандиозных извинений на весь город, чтобы честь Лу наконец была восстановлена. Подруга её была слишком мягкой с людьми, которых искренне любила, и не всем хватало совести относиться к этому с соответствующими чувствами. Что ж, пожалуй ей следует разъяснить кое-что этому зазнавшемуся мальчишке.       В дверях она столкнулась с Джинн, вновь увлечённой какими-то документами. Бумаги немилостиво отправились прочь из рук действующего магистра, а она сама подхвачена под локоток и направлена в сторону выхода — за компанию вразумлять одного винодела. Это был их долг как ближайших подруг.       Ближе к таверне злость Лизы достигла своего апогея после стольких услышанных шепотков и распространяемых слухов, поэтому вокруг ведьмы вдруг запахло озоном — точь в точь как перед грозой. Джинн могла поклясться, как по волосам и одежде ведьмы пробегали маленькие молнии.       — У вас всех есть минута, чтобы покинуть заведение, — уверенно заявила Лиза, ворвавшись в таверну и достав из кармана какой-то подозрительный пузырёк, — Иначе опробуете на себе действие этого замечательного зелья.       Хозяин винокурни уставился на них хмуро, но и слова против не сказал. Джинн ему улыбнулась виновато. Кейа, очевидно оказавшийся тут по той же причине, тихо посмеивался в кружку с напитком.       Когда гул взволнованных посетителей наконец стих, а Лизой на дверь было наложено заклинание от прослушки, на минуту воцарилась неуютная тишина. Собравшиеся переглядывались между собой настороженно, будто решая, кто первым сделает выпад.       — Могу я поинтересоваться, по какой причине вы все сюда вломились и прогнали моих посетителей?       Вид Дилюка казался уставшим и слегка обреченным. Он наверняка догадывался, как тут оказались почти все друзья Лу.       — Я пришла вынести первое и последнее предупреждение, — голос Лизы как всегда звучал лениво, но нависшая угроза проскальзывала в её напряжённой позе и стреляющих молниями глазами, — Если Лу проронит из-за тебя хотя бы одну слезинку, то ты узнаешь, что такое быть подопытным ведьмы.       Джинн тактично промолчала, но слова подруги поддержала уверенным кивком. Как бы она не уважала мастера Дилюка как старшего товарища и рыцаря… Личное есть личное, а обиду Лу он нанёс нешуточную.       — И чтобы никаких дурных слухов, — слабо проговорила она, украдкой взглянув на Кейю. Он то ей все эти слухи и приносил.       — Я никогда не хотел причинять Лу боль.       — Но ты это сделал. — возразил ему Кейа. — Намеренно или нет, но это произошло. Она пережила слишком многое из-за твоей трусости.       — Я готов взять за этого ответственность. — серьезно сказал Дилюк, будто у него был план, который мог бы вернуть репутацию и жизнь Лу в прежнее русло.       Лиза знала только один способ и на хозяина таверны посмотрела с явным вопросом, прося свои догадки подтвердить. Тот кивнул, и она успокоилась, присаживаясь наконец у барной стойки. Ссориться и рушить чужое счастье никому не хотелось, и все трое залпом выпили подставленные напитки.       — Я вам не помешала? — раздался за их спинами наполненный сарказмом голос, — Что это за сходка, на которую я не приглашена?       Лу глазами молнии метала не хуже своей подруги, и коробка с пирожными на секунду показалась вполне себе грозным оружием. Она, конечно, догадывалась о причине сбора, но все же надеялась рассказать обо всем первая. Друзей она смерила взглядом осуждающим, хотя в душе и была им благодарна за заботу, а Дилюку улыбнулась ярко, борясь с отчаянным желанием разбежаться и крепко-крепко его обнять. Представителям Ордо Фавонис хватило совести показаться виноватыми, хоть и делали они это не очень старательно.       Главным фигурам сегодняшних слухов оставалось только вздохнуть. Лу уверенно зашла за стойку, опустила на неё злосчастную коробку и оставила на щеке Дилюка лёгкий поцелуй, прошептав: «Прости за это». Он уже было хотел обхватить её талию и получить настоящий поцелуй, но вспомнил про две пары, и ещё один хитрый, глаз, и его рука так и повисла в воздухе. Девушка же упорхнула в кладовую и вернулась с тарелочками, ложечками и чашками для чая. Дилюк замер от того, как естественно она смотрелась в роли хозяйки таверны. Кейа посмеивался над ним тихо и беззлобно.       На душе у Лу наконец был штиль.