Скрытое внутри

***

«Как сладко в нашем споре уступать, Когда пьяней вина уж сами речи, И тяжесть мира, легшая на плечи, Тогда сама начнет ослабевать.» Тик-так. Тик-так. Тик-так. Итачи медленно перевёл взгляд на часы в коридоре, в немой просьбе умоляя их наконец заткнуться. Черные глаза практически тут же метнулись обратно к объекту слежки. Нужно как можно больше узнать, изучить, впитать в себя и записать на подкорку сознания. Последние несколько дней нукенин чувствовал себя на миссии класса «S», а причиной тому был…Саске. Конечно же Саске. Всегда Саске. После того, как у младшего из Учиха наконец получилось открыть для себя одну из техник своего Мангёко Шарингана, прошло три дня. Трое суток, семьдесят два часа, наполненных настороженными взглядами, неловкими разговорами и, по большей части, тишиной. У Итачи складывалось ощущение, что те открытые и искренние эмоции, которые он смог прочитать у брата три дня назад, были лишь игрой его воспалённого сознания. Пусть тогда во взгляде Саске и плескалась ненависть к решению старшего, твёрдое: «Я не хочу, чтобы ты умирал» – выжглось в памяти Итачи намертво. Та фраза заставила его восстать из мёртвых, вздохнуть полной грудью, открыть глаза…и ещё куча словосочетаний, на которые нукенин только хмурился, поджимая губы, когда те появлялись в его мыслях, но…Всегда есть это чёртово «но». Его младший брат весь состоял из шипов. Словно ощетинившись, Саске не подпускал его ни на миллиметр ближе в свою душу. Да, тот засыпал его вопросами, вроде, «Ты поел?», «Что хочешь на ужин?», «Глаза не сильно болят?», но стоило Итачи хоть немного копнуть – спросить об Академии, о друзьях, о тренировках – как Саске мгновенно становился истинным Учихой. Молчаливым, угрюмым, и ко всему прочему бросал на него странные, нечитаемые взгляды, полные то ли неприязни, то ли ещё Биджу знает чего. Наверно, именно из-за этих ониксовых глаз Итачи и переживал. Он не понимал Саске. До этого подобные мысли беспокоили его в плоскости «Почему он меня не ненавидит?», но сейчас переживания перетекали в нечто более абстрактное, заставляющее старшего из братьев в тошнотворно-удушающем спазме задыхаться. А знал ли он вообще Саске? Да, Итачи помнил, как тот постоянно орал, когда был совсем маленьким. Орал именно в том диапазоне младенцев, который медленно выедает ложкой мозг. Маленький Саске делал это не потому, что хотел есть или из-за необходимости сменить подгузник. Нет, он делал это просто потому что. Чтобы его взяли на ручки или поиграли с ним. И чем старше становился этот чертёнок, тем более капризным и непослушным формировалось его поведение. С родителями он вёл себя прилежно, старался им угодить, а братом манипулировал направо и налево — хоть сам того и не осознавал – в детской непосредственности добиваясь того, чего он хочет. На шею Итачи он садился с радостью, размахивая ногами во все стороны. Буквально и фигурально. — Будешь чай? Итачи потребовалось чуть дольше времени, чтобы ответить, выныривая из просторов своей памяти: — Да, да..Спасибо, Саске. Фигура брата медленно скрылась за углом, пока нукенин тупо вглядывался в то место, где тот только что сидел. Саске стал…юношей. Потерял все свои детские черты: милые щёчки, так похожие на паровые булочки; глаза, большие-большие, так доверчиво на него смотрящие; пухлые, словно сардельки, пальчики. Нет, сейчас Саске даже не напоминал подростка – его фигура неумолимо превращалась во взрослую. Такую, какую наблюдал Итачи у себя. И пусть брату недоставало ещё пары сантиметров роста, а мышцы только набирали крепкость — Саске вырос. Вырос без него. Почему-то от этого слегка покалывало в глазах. Чуткий слух шиноби уловил, что чайник наконец закипел, а посему брюнет не спеша поднялся со своего футона и направился к источнику звука. Не хотелось, чтобы Саске приносил чай в его комнату. На кухне, ожидаемо, Итачи застал брата, который медленно, почти с ноткой лени, копошился над чашками для них двоих. Это стало чем-то вроде ритуала – пить чай за пару часов перед сном. У них появилось множество привычек: обычно Итачи просыпался первым и старался приготовить что-нибудь вкусное на завтрак из скудного запаса продуктов. Саске вставал уже от шума на кухне и непременно бурчал на старшего, что тот поднялся «хотя тебе нужно отдыхать». После завтрака, младший брат всегда-всегда-всегда уходил на тренировку. Он никогда не позволял составить себе компанию, злобно шипел, плевался и ускальзывал от Итачи, стоило тому хоть немного надавить. До обеда нукенин был предоставлен сам себе и эта скука медленно разъедала его мозг, ведь ему только и оставалось что думать. Бесконечно думать, сомневаться, вспоминать, анализировать каждый взгляд, каждое слово брата. После обеда, который они проводили вместе, наступало время своеобразной уборки и лечения, когда Саске, не без труда, старался приготовить что-то полезное для Итачи, а тот прибирал беспорядок на кухне. Стоит отметить, что пусть младший из Учих и не прогонял его, не всегда отвечал колкостью, даже воспринимал некоторые вопросы! но не разрешал переходить за ту невидимую грань, которую сам же и провёл. — Ты сегодня какой-то задумчивый, — тишину разбил голос Саске. Сейчас он вновь изучал какой-то свиток с медицинской тематикой, и, казалось, не обращал никакого внимания на брата. — Просто думаю о том, как ты подрос, — Итачи знал, что тема прошлого…скользкая. Но он ничего не мог поделать с тем, что его взгляд из спокойно-задумчивого стал горько-теплым. — Тебе ведь в этом году уже семнадцать исполняется? — Ага, а тебе двадцать два, — с тихим шелестом свиток был отложен в сторону. Саске настороженно взглянул на брата. Вся его поза кричала о том, что он непременно сбежит, стоит Итачи начать ностальгировать. — Как ты праздновал дни рождения? Тишина казалось отвесила Итачи пощечину, а тяжелый, раздраженный вздох брата обжёг вторую щеку. Он прекрасно знал, настолько сильно Саске не хочет говорить о прошлом. И он также прекрасно знал почему. Но прошлое – единственное, что связывает их сейчас. Липкие мысли о том, что он, по сути, незнакомый мужчина для Саске, Итачи старательно прятал в самую глубь своего сознания, но те, словно назло, тянули свои вонючие лапы всё выше и выше. — Никак, — с глухим стуком юноша поставил чашку с чаем на стол, откидываясь на спинку стула. Руки тут же взлетели на уровень груди, скрещиваясь, всем своим видом, взглядом, тоном показывая, что он делает одолжение. — Зачем вообще его праздновать? — Как же, это ведь день, когда ты родился… — Итачи сам не заметил, как его губы скривились в лёгкой полуулыбке. Он отчетливо помнил тот день, когда ему впервые дали на руки маленький кричащий свёрточек. Свёрточек, которым был его маленький младший брат. — И что? День, когда я умру, тоже что ли праздновать? — Саске! — Что? Итачи нахмурился и подавил вздох разочарования. Такими были все их диалоги. Ностальгическими с его стороны и односложными и едкими с другой. Он попытался взглядом поймать бездну напротив, когда внутри начинало жечь от неконтролируемого раздражения. — Не говори так просто о смерти. Ты ещё слишком маленький, чтобы умирать. — Тебе напомнить что я шиноби? Что я убивал? — Саске вперился непонимающим взглядом в брата. Его чёрные глаза, казалось, были готовы высосать всю душу Итачи. Тем не менее голос его оставался спокойным. Тон на грани ледяного безразличия и едкого превосходства. — Напомнить, что ты хотел, чтобы я убил тебя? Какой нахрен маленький? — Не выражайся, — Итачи нахмурился ещё сильнее. У них не получалось разговаривать. Даже бытовые вещи они решали на грани ссоры. Ситуацию удавалось спасать только в случае, если Итачи шёл на уступки. Закрывал глаза, подавлял возражения, проявлял понимание. Пора, наверно, уже признать, что он не знает Саске. Он абсолютно точно не знал этого едкого, безразличного, бессердечного юношу. Где его милый, вечно улыбающийся брат, который всегда так доверчиво к нему тянулся? — Ты прекрасно понял о чём я. — Нет, не понял. Объясни, — младший сменил положение, теперь упираясь локтями в стол, на сцепленные в замке руки роняя подбородок. — Я убивал на миссиях. Я практически убивал сокомандников. Я убил Орочимару. Логично, что и моя жизнь могла оборваться и не раз. Нукенин чувствовал, как медленно терял доминирующую позицию в этом разговоре. Саске – его младший брат и логично, что он о нём переживает! Логично, что он может его учить, наставлять на путь истинный. Вот только перед ним сидит уже не широко распахнутые искренние глаза, а две бездонные ямы, утягивающие в своё болото с головой. — Мне всегда было интересно, а чтобы ты делал…если бы я умер где-то на миссии? Тик-так. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Тик-так. — Я бы убил себя в тот же момент. Тик-так. — А если бы это сделал я? Сломался из-за всего вокруг и убил себя? Итачи только в этот момент заметил, что без стеснения разглядывал тонкие пальцы своего брата. Длинные, покрытые множеством шрамов и мозолей, только ладонь была куда уже, чем его, немного напоминая мамину. Заглядывать брату в глаза нукенин отчего-то не решился. — Я знал, что ты не сломаешься, ведь… — А я хотел, — тихое «Что?» повисло невысказанным мечом над их головами. — Это было где-то на втором или третьем классе Академии…Тогда один учитель-придурок постоянно напоминал о тебе. Вроде, он даже учил тебя? Отстойный был год. Ты кстати знал, что всех похоронили в братскую могилу? Яркий всплеск боли и сожаления потонул в маске безразличия, которую обычно надевал Итачи, когда дело заходило до той части прошлого. Почему-то именно о ней Саске говорил охотнее всего. — Их даже не дали сжечь, аники, — ониксовый взгляд напротив загорелся тихой злобой, угрозой, направленной на всех. — Мне не дали похоронить их по правилам клана. Этот ублюдок Хирузен всё твердил, что обо всём позаботится, он.. — Саске, не выражайся так, — сквозь стиснутые зубы ответил Итачи. Он всё ещё, в какой-то мере, уважал бывшего Хокаге. — Как я могу не выражаться! — Саске, ожидаемо, взорвался, вскакивая со своего места. Голос его при этом оставался подобен шипению змеи. Неужели Орочимару так на него повлиял..? — Они прекрасно знали законы Учиха! Знали и проигнорировали все! А я унижался перед этим стариком в шляпе! Жрал говно-обещания, да ещё и радовался, что мне их в глотку суют! — Саске, у меня завянут уши от твоих выражений, — Итачи поморщился. Его брат разговаривал так, будто он был не выходцем из великого клана, а…кем? Мальчиком, который рос совсем один? Шиноби, который несколько лет жил с педофилом-учёным? — Я согласен, что Хокаге поступил неправ… — Да ни черта ты не согласен! Ты даже не представляешь, через какое количество бюрократии мне пришлось пройти! Они заставили мен… Итачи задумчиво перевёл взгляд вниз, засмотревшись на то, как экспрессивно его брат размахивал руками. Хотелось возразить, вступить в спор, доказать, что этот маленький мальчик ничего не понимает и всё гораздо сложнее. Но тогда Саске закроется. Подожмёт нижнюю губу, закусит правую щёку изнутри в самом уголке рта и пошлёт ему ледяной взгляд. А затем непременно будет тишина. Удушающая, притворно-спокойная тишина. До тех пор, пока Саске сам не решит, что «простил», что нукенин «достоин» разговора. Так что…в злости брата не было ничего плохого. Ведь эти эмоции Итачи мог прочувствовать сам. —…тки забрать не смог! Итачи! Ты меня вообще слушаешь? — юношеский голос слегка перешёл на визгливые ноты, когда Саске понял, что брат витает в своих мыслях. — Да, Хирузен-сама не смог ответить тебе, куда делись все свитки из нашего хранилища в верхней части храма Нака. Бездна напротив сощурилась, словно проверяя на прочность. Завораживая, она пыталась вывернуть Итачи наизнанку, чтобы он показал миру всю свою уродливость. Затем послышался усталый вздох. — Зачем я вообще тебе это рассказываю… — Я рад тебя выслушать, Саске. Мне будет интересно слушать всё, чтобы ты ни рассказывал, — абсолютно искренние слова показались безумно фальшивыми, насмешливыми. «Рад тебя выслушать»! Младший из Учиха сжал кулаки до белых костяшек, чувствуя, как чакра внутри вихрится словно шторм. Крылья носа затрепетали и он мысленно старался затормозить гнездящуюся в груди ярость. «Рад. Тебя. Выслушать.» Эти слова набатом стучали в голове и Саске казалось, что он сейчас потеряет сознание или от возмущения, или от гипервентиляции лёгких. — Да пошёл ты… — выплюнув эту фразу, младший в какую-то долю секунды шуншином исчезает из здания, заставляя дверь почти вылететь с петель. Весь дом, словно прочувствовав эмоции одного из хозяев, зашевелился, заставляя чашки звенеть друг об друга. «Что снова не так…» утонуло в тяжелом вздохе Итачи, который только и мог, что остаться наедине со своими мыслями. Опять.

***

Саске вернулся на закате. Даже со стороны было видно, что тот вымотался, выпуская свою злость на что-то или кого-то. В безмолвии, он опустился прямо на татами в комнате брата, всего в метре от него, опираясь спиной о стену позади. Итачи перевёл настороженный взгляд на младшего, слегка сжимая пальцами свиток. В моменты одиночества у нукенина появилась привычка читать те же вещи, что и Саске, который, хоть и замечал пропажу из своей комнаты, но ничего не говорил. — С кем успел подраться? — Чёрный взгляд наткнулся на сбитые костяшки, своей краснотой выделяющихся на фоне бледной, почти белой кожи брата. — Какие-то ублюдки напали на караван, — сухой голос прозвучал также тихо, как и вопрос Итачи. Саске не смотрел на него, прикрыв глаза от нахлынувшей на него усталости. Тишина между ними вновь зазвенела, и, через силу, юноша продолжил. — Если идти на восток, то можно наткнуться на речку, а за ней довольно безлюдная дорога, по которой иногда идут караваны в деревню за теми горами. — Решил не использовать техники? — свиток, за ненадобностью, был отложен в сторону, так как теперь всё своё внимание Итачи перевёл на подозрительно болтливого брата. — Не было нужды, — смешок превосходства сорвался с губ быстрее, чем Саске смог его проконтролировать. — Из такого мусора всю дурь можно и кулаками выбить. — Мне казалось, ты не настолько кровожадный. — А мне казалось, ты понятия не имеешь какой я. Два шарингана вспыхнули практически одновременно. Первый, в раздражении сжимающий пальцы в кулаки, и второй, в некой растерянности вглядываясь в фигуру напротив для того, чтобы разглядеть. — Ты думал, что будешь делать дальше? — Саске отвернулся от него, подавляя внезапную ярость. — Надо вернуть тебя в деревню, отото. Ты же вроде сейчас в статусе нукенина из-за того, что учился у Змеиного Саннина? — А потом что? — младший из Учиха уже не так ярко реагировал на упоминание Конохи в разговоре, хоть и клялся в душе, что спалит это место огнём Аматэрасу стоит попытаться навредить его брату. — В перспективе…тебе нужно восстановить связи с друзьями, завести подружку, может даже семью… — Семью? — взревел Саске, за долю секунду сокращая расстояние между ними и за грудки подтаскивая брата ближе к себе. Пальцы свернули кофту старшего в неприятный комок, заставляющий поморщиться от такого грубого отношения. — О какой семье ты говоришь? Итачи осторожно положил руку поверх его, стараясь ослабить хватку: — О твоей семье, Саске. Может в Конохе ты сможешь найти себе девушку, с которой построишь семью, заведёшь детей. Вроде твоя сокомандница..Сакура Харуно? Она души в тебе не чает. — Ты моя семья, Итачи, — Саске приблизился ещё ближе, своим шаринганом улавливая каждую микроэмоцию брата. — Не нужна мне никакая дура рядом. И детей я тоже не хочу. Брови нукенина заломились в непонимании. Как его младший брат мог говорить такие ужасные вещи? — Ты не понимаешь, Сас… — Вечно я что-то не понимаю! — младший отпустил Итачи также резко, как и притянул, вскакивая на ноги, как ошпаренный. — А ты у нас всезнающий Будда! Я спрашивал, что ты будешь делать дальше! А ты опять Саске то, Саске это! Бушующий огонь ониксовых глаз встретился с липким безразличием, граничащим со злостью. Что-то внутри младшего противно зашевелилось, когда Шаринган напротив него загорелся ещё более яркими красками. — Сядь, Саске. — С чего я должен тебя слу..! — Я сказал «сядь», — голос старшего брата, вечно заботливый и сожалеющий, сейчас больше походил на давно забытый голос отца. Грозный. Авторитарный. Заставляющий повиноваться. При этом еле превышающий обычную громкость разговора. Саске сел, складывая ноги в позу лотоса и откидываясь назад на руки. Всем своим видом стараясь показать расслабленность. Что это он решает, что ему делать. — Я сказал тебе сесть, а не развалиться невесть как, — Итачи окинул его презрительным взглядом, будто окатывая ведром ледяной воды. Саске, нехотя, подчинился. — Я понимаю, что ты рос без должного воспитания, поэтому так остро и реагируешь на всё. В этом есть моя вина и я прощу за это прощения, отото. Но тебе нужно подумать о продолжении клана Учиха, ведь ты последний его представитель. — А что насчет тебя? — едкая улыбка расплылась на губах его брата, и Итачи показалось, что ещё одна насмешливая фраза и он не сдержится и ударит по этому грязному рту. — Как же, великий нии-сан не хочет продолжать род? Тоже найдёшь себе подружку, будешь её натяг… Старший брат резко схватил его одной рукой за обе щеки, притягивая к себе, не давая закончить фразу. — Если я услышу ещё хоть одно непотребство, получишь по губам, — в подтверждение своих слов, нукенин чуть усилил хватку, заставляя губы младшего вытянуться, словно выброшенная на сушу рыба. — Я твой старший брат, так что проявляй хоть долю уважения. С секунду вглядываясь в глаза младшего брата – не видя в них ничего, кроме злобы – Итачи, почти брезгливо, оттолкнул его от себя. Пришлось вытереть руку о штаны, так как в том положении маленький глупый брат испачкал его своими слюнями. На несколько мгновений между ними вновь упала тишина. Нукенин раздумывал, как вернуться к прошлой теме разговора, надеясь, что в это время брат осмысливает своё поведение. — А что, если я по мальчикам? — громом раздалось в комнате. Саске не выглядел так, будто шутил, но в глазах плясали бесята. Он с мазохистским удовольствием наслаждался искренним удивлением старшего брата, упиваясь тем, что смог сбить его с толку. — Заставишь несчастную девушку ложиться под меня и мой вялый член, лишь бы на свет появились детишки с Шаринганом? — Да, заставлю, — как гвозди в гроб прозвучали слова Итачи, который не раздумывал ни секунду. Как и младший - он не шутил, пусть и чувствовал глубоко внутри, что его позиция вряд ли будет общественно-приемлемой. — У тебя будет нормальная семья, с женой и детьми. На стороне можешь делать что угодно с кем угодно. Соответствуя нелепости их разговора, Саске также нелепо, не к месту, рассмеялся. Долго, надрывно, на грани с истерикой и собирающимися в уголках глаз слезами. Вот он, его аники! Показал наконец свою уродливую сторону! Такую же, которую скрывал сам Саске. — И сколько раз мне трахнуть свою будущую жену, а, нии-сан? Два или три раза? А может, ты хочешь собрать собственный мини-отряд шиноби из моих детей? Тогда и шести раз будет мало? Громкий звук, казалось, оглушил сознание куда больше, чем сам факт того, что его ударили. Саске в неверии отклонился назад, чувствуя как горят губы. Рука против воли метнулась к ним, кончиками пальцев проверяя, что это правда случилось. Унизительно-стыдливый румянец пятнами покрыл шею. Старший брат никогда его не бил, даже во время тех немногих тренировок лишь уклоняясь, не давая задеть себя. Что уж говорить о насилии в целях воспитания. — Я тебя предупреждал, Саске. Взгляд напротив, казалось, разрывался от противоречивых эмоций. Капитан команды Хеби не знал, какую реакцию выбрать из миллиона появившихся в голове. Разозлиться? Уступить? Извиниться? Прекрасно читая растерянность младшего брата, Итачи с неким снисхождением ткнул его двумя пальцами в лоб, слегка задерживаясь там, чтобы разгладить складочку между бровями. В этом «бое» победителем стал он. Вот только отчего-то обиженный, почти преданный взгляд Саске заставлял кончик языка упираться в зубы, лишь бы не чувствовать этого горького послевкусия. — Мы продолжим этот разговор, когда ты остынешь.

***

Следующий «взрыв» в их маленькой вселенной случился тихо, практически незаметно для людей со стороны, ведь каждый из Учиха проживал его по-своему. Итачи не спалось. Он постоянно ворочался, перекладывал подушку холодной стороной наверх, закутывался в одеяло и скидывал его. Нукенина и раньше мучала бессонница, вот только в этот раз мысли были не о трагичном прошлом или далёком будущем. Нет, они были вполне о настоящем, о реальной проблеме, которая звенела в доме невыраженным клубком. В его голове эта проблема перемешивалась с другими, иногда теряясь из-за своей, казалось бы, незначительности. Но стоило Итачи отвлечься на секунду, как она всплывала вновь. «Саске правда не нравятся девушки?» Старший из Учиха не помнил, чтобы родители хоть когда-нибудь занимались его – и уже тем более брата – половым воспитанием. С Итачи всё было просто – он повзрослел гораздо раньше, чем родители могли себе представить, и необходимость в подобных разговорах отпала сама собой, ведь он всегда был спокойным, рассудительным, и многие вещи узнавал сам из книжек. С Саске же, по разным причинам, дела обстояли совсем иначе. Знал ли его маленький мальчик понятие «любовь»? Помнил ли он тёплый взгляд матери? То, как их родители общались между собой? С грузным вздохом Итачи сел на своем футоне, закрывая глаза рукой в уставшем жесте. Помнил ли его Саске? С каждым диалогом, Итачи всё больше убеждался, насколько дерьмовым было его решение предоставить брата самому себе. Бросить его в возрасте восьми лет, когда неокрепший детский мозг должен впитывать в себя такие простые понятия как «любовь», «семья», «друзья» словно губка. Саске вообще знал что-нибудь? Почему-то именно эта пульсирующая мысль заставила окончательно проснуться, сбрасывая лёгкую пелену усталости. Будить младшего шумом не хотелось — тот спал даже слишком чутко – и Итачи не оставалось ничего, кроме как усесться поудобнее, подкладывая под спину подушку. Завтра они опять начнут этот спектакль, состоящий из неловких взглядов, вопросов, и, непременно, игнорирования со стороны младшего. Тяжелый вздох нукенина потонул в тихо отворяющейся двери в его комнату. Сонный, еле держащий глаза открытыми, Саске выглядел умилительно в своей растрёпанности. Волосы, которые и без того всегда стоят торчком, сейчас были похожи на иглы дикобраза. — Ты плохо себя чувствуешь? — голос младшего звучал по-сонному хрипло. Он неловко переминался с ноги на ногу, отчего-то не решаясь зайти. — Нет, просто не спится что-то, — Итачи постарался ответить спокойно, но по тому, как брат всё так же тяжело опустился практически на край его футона со стороны ног, нукенин понял, что не смог скрыть своё беспокойство. — Ммм, понятно. Саске продолжал сидеть и клевать носом. Он ничего не спрашивал, ничего не делал, просто упрямо продолжал смотреть перед собой, пытаясь кому-то что-то доказать. — Я тебя разбудил? Извини. — Да нет, я тоже ещё не спал. — Почему? — Думал. Думал. Это короткая реплика заставила Итачи в каком-то неверии посмотреть на брата. Не то, чтобы он сомневался в умственных способностях младшего — Саске являлся его маленькой гордостью – просто было странно, что такие мысли прозвучали вслух. — О чём думал? — нукенин оторвал спину от подушки, поддаваясь вперёд, желая разглядеть лицо брата. Как назло, очки лежали на тумбе справа, а тянуться за ними сейчас было неудобно, ведь тогда придётся вставать. — О том, что ты сказал. Ну, про семью, — задумчивый взгляд одного встретился с ещё более растерянным другого. — И что надумал? — Ну…Наверно в твоих словах есть зерно правды, — Саске потёр глаза рукой, отгоняя последние следы сна, — Восстановление клана, все дела. Вот только на девчонку у меня не встанет. А при таком раскладе заделать детей не получится. Итачи слегка поморщился от выбора лексики, но решил пока ничего не предпринимать: — Что если представить кого-то другого в процессе? Того, кто..ну, тебе нравится? — Ты думаешь я не пробовал? — сказал, как отрезал младший, не забыв при этом насмешливо фыркнуть, — Даже если гендзюцу наложить - я просто знаю кто подо мной. Насколько бы сильно я не напивался и не обманывал себя – одна мысль и всё, пропало. — У тебя настолько странные предпочтения? — Итачи попытался сбавить градус напряжённости, но его полушутливый тон был встречен холодным, уязвленным взглядом. — Да, Итачи, мне нравится, когда мне в жопу суют огромный хер. Шипение брата словно записалось на пластинку и прокручивалось вновь, и вновь, и вновь, и вновь в голове нукенина. Итачи и сам не заметил, как отвёл взгляд в сторону, покрываясь лёгким румянцем от подобной откровенности. По большей части ему было абсолютно плевать кто, где и с кем проводит свою ночь. Пусть хоть с собственными клонами это делают. Вот только сейчас дело касалось Саске. — Неужели ты уже..? — одними губами прошелестел старший. — Нет, свою задницу я ещё никому не доверял, — Саске скрестил руки на груди и тоже отвернулся. Даже в темноте комнаты Итачи видел, как у того покрылись краснотой щёки, уши и даже шея. Но, скорее всего, из-за упрямства он до конца не будет показывать насколько на самом деле его смущает обсуждать подобные вещи. — Тогда почему..? — Всё, Итачи! Я не буду обсуждать с тобой свою половую жизнь! — пусть Саске и был возмущён и смущён до предела, но голос его всё равно оставался еле слышимым. Будто он не хотел разрушать тишину ночи своими криками. — И уж тем более я не буду обсуждать с тобой свои фантазии! — Почему нет? — искренне удивился Итачи. Он безумно хотел развернуть брата к себе, но понимал, что если совершить хоть малейшее движение – тот убежит. — Ты издеваешься сейчас надо мной? — Нет, я правда не понимаю. Ты юноша, в самом расцвете сил, логично, что у тебя могут появляться разные мысли. Экспериментировать тоже нормально. Гормо… — Всё, всё, всё, Итачи! Заткнись! Старший Учиха решил уступить, проглатывая сотню, нет, миллион вопросов, которые так и не успели сорваться с кончика языка. Вместо этого он вглядывался в напряженный профиль брата, пытаясь понять в какой момент их разговоры свернули в такое русло. К удивлению, первым решил заговорить Саске. — Я не сразу понял, что мне не нравятся девчонки, — он скосил глаза на Итачи, словно проверяя, что тот слушает, а затем вновь упёр взгляд перед собой, — Они всегда были до ужаса тупыми и шумными. Тогда мне казалось это логичным, что они раздражают.. — А потом? — нетерпеливо поинтересовался нукенин. — А потом я попал к Орочимару, — гримаса отвращения появилась на лице Саске, — Не хочу рассказывать, что именно я видел в его лабораториях, но чётко стало понятно, что женское тело…ну..обычное? В некой растерянности юноша вновь перевёл взгляд на старшего брата. Может быть он поймёт? Нукенин напротив лишь заинтересованно его слушал, но ни отвращения, ни неприязни в его глазах не было. — Не понимаю в чём прикол больших буферов. Или округлых бёдер. Да, по-своему красиво, но меня не возбуждает. Только длинные воло.. Саске резко оборвался на полуслове, прикусывая язык почти до боли. Он чуть не сболтнул лишнего. — Что? Ты о чём, отото? — Итачи по-птичьи наклонил голову вбок, не понимая из-за чего произошла такая резкая перемена в брате. Он моментально весь ощетинился, набрасывая на себя маску угрюмого Учихи. — Нет, нет. Ничего. Забей. Просто забей. После своих слов, младший тут же попытался ретироваться, но был остановлен крепкой хваткой за предплечье, из-за чего он больно упал обратно на попу. — Ты чего?! — Не убегай. — Я не убегаю! — Убегаешь. Их короткий обмен репликами заставил Итачи слегка улыбнуться и ослабить железный хват на руке юноши. Почему-то, за последние дни их взаимодействия, нукенину показалось, что его маленький лучезарный мальчик из прошлого совсем потерялся, и вместо него теперь бесчувственный комок злости. Но нет. Оказалось, нужно лишь слегка подождать. Уступить, только для того, чтобы потом с лёгкостью поймать. — Ты почти ничего о себе не рассказываешь, — Итачи решил зайти издалека и, чувствуя как брат напрягается из-за его обманчиво-ласкового голоса, положил свою ладонь поверх его, — Мне абсолютно без разницы насколько извращённые у тебя могут быть предпочтения — ты всё можешь мне рассказать. Главное, чтобы ты был счастлив, Саске. На долю секунды, бездна напротив распахнулась в немом удивлении, и в этой тьме Итачи смог увидеть что-то незнакомое ему ранее. Подобную эмоцию он ещё не видел у юноши, а потому не мог дать ей точное название. — Я не уверен, что тебе понравятся мои фантазии, — губы Саске изогнулись в чём-то, что должно было напоминать усмешку. Она вышла настолько кривой, что его выражение лица приобрело страдающий вид. — Почему ты так в этом уверен? — Не все фантазии могут быть озвучены, Итачи. Собственное имя заставило странно поёжиться. Атмосфера между ними словно заискрилась, наэлектризовываясь странной угрюмостью, почти смирением со страданием, со стороны младшего. Рука нукенина, до этого лежащая спокойно, слегка сползла вниз, сжимая пальцы Саске в своих. Пальцы, привыкшие сжимать оружие и плести смертоносные печати, сейчас были осторожны, почти нежны. — Отото, ты самый близкий и родной для меня человек. Не спорю, я могу не до конца понять, почему тебе нравится то или иное, но я всегда, слышишь? Всегда буду на твоей стороне. — Даже если я сделаю что-то глупое? — Даже если ты решишь сжечь меня огнём Аматэрасу — я найду тебе оправдание. Шаринган Саске зажёгся внезапно, двумя яркими красными пятнами разрезая тишину. Почти в то же мгновение, когда Итачи приоткрыл рот, чтобы спросить в чём дело, из него разом выбили дух. Его отото прижался своими губами к нему. Это не было даже похоже на поцелуй — скорее неудачное прикосновение, будто Саске кто-то толкнул со спины. Но прижимался он в каком-то отчаянном порыве, прикрыв глаза. Итачи не успел никак среагировать — не предотвратить, не оттолкнуть, не ответи… Саске отстранился первым. — Даже сейчас найдёшь мне оправдание? Вопрос повис в воздухе, острый, как лезвие куная, приставленное к горлу. Шаринган Саске горел в темноте двумя алыми углями, и в их свете Итачи видел всё — страх, вызов, отчаянную мольбу и готовность быть уничтоженным за эту дерзость. Итачи не ответил словами. Его рука, всё ещё сжимавшая пальцы брата, медленно переместилась выше — к запястью, где под тонкой кожей бился пульс. Бешеный, сбивчивый, выдающий панику. Нукенин чувствовал его кончиками пальцев, как чувствуют вибрацию натянутой тетивы. Второй рукой он потянулся к лицу младшего, и когда подушечки пальцев коснулись горячей, пылающей скулы, Саске вздрогнул всем телом, словно от удара током. — Ты ведь этого хотел? — голос Итачи прозвучал глухо, почти чуждо. Без осуждения. Без удивления. Только странная, всепоглощающая усталость, смешанная с чем-то новым, чему он пока не мог подобрать названия. Саске зажмурился. Крепко, до белых пятен перед глазами. Он ждал пощечины. Ждал, что его оттолкнут, что старший брат встанет и молча выйдет, оставив его одного гнить в этой яме собственного стыда. Но вместо этого большой палец Итачи нежно очерчивал круги на его щеке, и от этого простого, почти невесомого касания у Саске перехватило дыхание. — Посмотри на меня. Приказ. Мягкий, но не терпящий возражений. Так Итачи говорил с ним в детстве, когда учил метать сюрикены. Саске разлепил веки. Влажные ресницы дрожали. Итачи смотрел на него без отвращения — и это пугало больше всего. В его взгляде читалось что-то совсем иное: болезненное любопытство. — Ты сказал, что никому не доверял свою... — Итачи сделал крошечную паузу, подбирая слово, и губы его тронула тень печальной усмешки, — ...задницу. Саске задохнулся от унижения, попытался вырвать руку, но хватка старшего стала лишь крепче. Итачи подался вперёд, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними. Запах — его собственный, смешанный с лёгким ароматом мыла и чего-то терпкого, мужского — ударил в нос младшему, заставляя внутренности сжаться в тугой узел. — А мне бы доверил? Это был не вопрос. Это был вызов. Зеркальный ответ на его собственный, брошенный секундами ранее. Вместо ответа Саске судорожно выдохнул и, зажмурившись, подался вперёд сам. Второй поцелуй вышел уже не робким тычком — это было голодное, злое столкновение зубов и языков. Итачи позволил ему эту маленькую победу, приоткрывая рот навстречу, но не углубляя касание, позволяя брату самому исследовать, брать, забирать то, что ему нужно. Ладонь нукенина скользнула с щеки на затылок Саске, зарываясь пальцами в жёсткие, растрёпанные пряди. Их тела встретились. Саске, потеряв равновесие, навалился на грудь старшего брата, и Итачи, не разрывая поцелуя, плавно опрокинулся спиной на футон, увлекая младшего за собой. Юноша замер, нависая над ним, тяжело дыша в чужие губы. В темноте, подсвеченные лишь багрянцем Шарингана, они застыли в этом новом, пугающе откровенном положении. Саске чувствовал, что его возбуждение упирается в живот Итачи через тонкую ткань домашних штанов. От осознания этого факта бросило в жар, а затем в холод. «Как сладко в нашем споре уступать…» Мысль пронеслась в голове Итачи отголоском давно забытых стихов, которые он когда-то читал в храме Нака. Он уступал. Сейчас, в эту минуту, он уступал младшему брату всё — свою гордость старшего, свою роль наставника, свою многолетнюю ложь о ненависти. Он позволял Саске нависать над собой, позволял этим жадным, неопытным губам терзать его рот, позволял чужим пальцам сминать ткань его футболки с такой силой, будто та была виновата во всех грехах этого мира. Но Итачи не был бы собой, если бы не умел обращать даже поражение в свою пользу. Он приподнялся на локте, одним плавным, текучим движением меняя их положение. Саске охнул, когда спина коснулась футона, а сверху навис старший брат. В алом свете их глаз лицо Итачи казалось высеченным из мрамора — прекрасное и пугающе спокойное. — Тихо, — выдохнул он, и это было не просьбой. Приказ. — Ты хотел этого, отото. Теперь не убегай. «Когда пьяней вина уж сами речи…» Саске действительно чувствовал себя пьяным. Без единой капли саке. Голова кружилась от близости, от жара чужого тела, от того, как уверенно, по-хозяйски, ладони Итачи легли на его плечи, прижимая к футону. Не грубо — но не оставляя ни единого шанса на побег. И от этого — от этой мягкой, неумолимой власти — у Саске подгибались пальцы на ногах, а в груди разрасталось что-то горячее, тягучее. Итачи склонился ниже. Медленно. Словно давая время передумать, оттолкнуть, остановить. Но Саске лежал неподвижно, лишь грудь вздымалась чаще, а пальцы, вцепившиеся в чужую футболку, побелели от напряжения. Их губы встретились снова. Этот поцелуй был другим. Не голодным столкновением, не отчаянной мольбой. Итачи целовал его так, как делал всё в своей жизни — с пугающей, выверенной точностью. Его губы были мягкими, но настойчивыми. Он не брал — он учил. Показывал, как нужно. Заставлял подстраиваться под свой ритм. Саске чувствовал, как его собственная воля — та самая, которую он лелеял годами, которую закалял в ненависти и боли — медленно, неумолимо прогибается под этим давлением. Не ломается. Нет. Именно прогибается. Как тугая струна, натянутая до предела, но не рвущаяся. Потому что Итачи знал эту грань. Всегда знал. Знал, когда надавить, а когда — отпустить. Язык старшего брата медленно скользнул по его нижней губе и Саске приоткрыл рот с тихим, сдавленным стоном. Этот звук вырвался против его воли, и от этого было ещё стыднее. Ещё унизительнее. Ещё…правильнее. Итачи отстранился. Их дыхание смешалось — горячее, рваное. — Вот так, — прошелестел он, и его большой палец погладил скулу Саске, стирая несуществующую влагу. — Хороший мальчик. От этой похвалы у младшего всё внутри перевернулось. Он ненавидел себя за то, как отчаянно нуждался в этих словах. Ненавидел Итачи за то, что тот знал, всегда знал, на какие рычаги нажимать, чтобы сломить его сопротивление. Но сильнее всего он ненавидел то, как сладко было уступать. Как, вопреки всему, хотелось уступать снова и снова. Итачи вновь склонился к его губам, но на этот раз не поцеловал. Замер в миллиметре, заставляя Саске самого сократить это ничтожное расстояние. И младший сделал это. Подался вверх, ловя чужие губы, чувствуя, как уголки рта старшего брата приподнимаются в лёгкой, почти нежной улыбке. В этом был весь Итачи. Он уступал в главном — в самом факте этой близости, в позволении переступить черту, которую нельзя переступать. Но в мелочах, в каждом движении, в каждом вздохе — он оставался тем, кто ведёт. Кто командует. Кто держит в своих руках невидимые нити, заставляя Саске плясать под свою дудку. «И тяжесть мира, легшая на плечи, Тогда сама начнет ослабевать…» Итачи действительно чувствовал, как эта тяжесть становится чуть легче. Не исчезает — нет, никогда не исчезнет. Но позволяет сделать вдох. Всего один. Глубокий. Саске же, напротив, тонул. Тонул в этих поцелуях — медленных, глубоких, выворачивающих душу наизнанку. Каждое касание губ Итачи было словно печать, которую тот ставил на его теле. «Моё», — говорили эти поцелуи. «Ты мой», —твердили они. И Саске, который всю жизнь боролся за свою свободу, за право самому решать свою судьбу, сейчас с ужасом и восторгом понимал, что не хочет ничего другого. Он хотел принадлежать. Только ему. Всегда ему. Итачи отстранился снова — на этот раз дальше, позволяя прохладному воздуху вклиниться между их разгорячёнными телами. Саске инстинктивно потянулся за ним, но ладонь старшего брата легла на его грудь, мягко, но непреклонно останавливая. — Достаточно, — произнёс Итачи, и голос его дрогнул — едва заметно, но Саске услышал. Услышал и замер, вглядываясь в алые глаза напротив. В них плескалось то же самое, что разрывало его собственную грудь — страх, отчаянная нежность и что-то ещё, чему ни один из них не мог дать название. — Почему? — выдохнул Саске, и его голос прозвучал жалко, по-детски обиженно. — Почему ты останавливаешься? Итачи провёл кончиками пальцев по его щеке, спускаясь к подбородку, заставляя приподнять лицо. — Потому что я так хочу, — ответил он просто. — И потому что ты сделаешь так, как я скажу. Саске сжал зубы. Внутри боролись два желания — вцепиться в эти пальцы и потребовать продолжения, силой заставить подчиниться, или оттолкнуть Итачи, вскочить и убежать, чтобы сохранить остатки гордости. Но он не сделал ни того, ни другого. Просто лежал, тяжело дыша, и смотрел в бездонные красные глаза, чувствуя, как последние крупицы сопротивления растворяются в этой багряной тьме. Итачи склонился и поцеловал его в лоб. Долгим, почти благоговейным поцелуем. Тем самым жестом из детства, от которого у Саске всегда щемило в груди. — Спи, отото, — прошептал он, отстраняясь и укладываясь рядом, но не касаясь. — Мы поговорим… позже. Саске ничего не ответил. Просто повернулся на бок, спиной к брату, и закрыл глаза. Он ненавидел Итачи за эту власть. Ненавидел себя за то, как охотно ей подчинялся. Но где-то глубоко внутри, в том месте, куда он боялся заглядывать, расцветало странное, горькое счастье. И где-то на грани сна и яви, когда дыхание Итачи за его спиной стало ровным и спокойным, Саске позволил себе признать то, что боялся признать даже в мыслях. Эта любовь — запретная, неправильная, вывернутая наизнанку — была единственным, что у него осталось.