Скрытое внутри

***

«Я принимаю этот странный плен, Где каждый вздох – на грани двух измен: Себе – и той безумной, вечной жажде. Но, потеряв дорогу между строк, Шепчу: «Останься. Мне не нужен бог. Ты – всё, чего я не прощаю дважды.» Утро наступило слишком быстро. Или, вернее, оно наступило как обычно — с первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь щели ставней, с тихим щебетом птиц за окном, с привычной тяжестью в груди, которая никуда не исчезала. Обычный день из череды таких же, что были в прошлом и будут в будущем. Но для Саске это утро было другим. Пугающим. Чужим. Неправильным. Он проснулся в своей комнате, на своём футоне, укрытый своим одеялом, которое не помнил, как натягивал. Последнее, что сохранила память — стена в комнате Итачи, его ровное дыхание и собственные мысли, разъедающие сознание изнутри. Саске не заметил, когда именно провалился в сон, вымученный своими переживаниями. Как он добрался до своей комнаты? Когда? Почему не остался? Саске сел, опуская босые ноги на прохладный татами, и уставился в одну точку на стене. В груди разрасталось что-то липкое, тошнотворное. Стыд. Жгучий, всепоглощающий стыд, смешанный с чем-то ещё — с остатками того странного, приторно-горького счастья, которое он позволил себе почувствовать ночью. Хотелось выблевать эти чувства, настолько нестерпимыми они были, но юноша лишь в каком-то бессилии прикрыл лицо руками. «Что я наделал?» Мысль ударила наотмашь. Последний наследник великого клана, тот, кто поклялся восстановить честь семьи, — он лежал под собственным братом и стонал, как последняя потаскуха. Позволял себя целовать. Умолял себя потрогать. Молился о продолжении. Его передёрнуло. Саске поднялся резко, слишком резко — перед глазами поплыло. Он схватился за край футона, пережидая приступ головокружения и тошноты, и глубоко задышал. Нужно было умыться. Привести себя в порядок. Сделать вид, что ничего не произошло. Провести это утро так, как он проводил всегда. Что он всё тот же — холодный, неприступный, ненавидящий. Но стоило ему выйти в коридор и услышать тихий звук с кухни — звон посуды, шум воды, — как всё внутри сжалось. Итачи уже не спал. Итачи, как всегда, готовил завтрак. Словно ничего не случилось. Словно прошлой ночью они не... Юноша стиснул зубы и, вместо того чтобы пойти в ванную, направился на кухню. Остановился в дверном проёме, скрестив руки на груди и прислонившись плечом к косяку. Он не мог остановить этот ядовитый порыв внутри. Итачи стоял у плиты, помешивая что-то в небольшой кастрюле. Его движения были плавными, выверенными — как и всё, что он делал в своей жизни. Услышав шаги, он не обернулся, лишь слегка наклонил голову, обозначая, что заметил присутствие младшего. — Доброе утро, отото. Как спалось? Голос — ровный, спокойный, с той самой ноткой мягкости, которую нукенин использовал только с ним. И от этого спокойствия Саске захотелось спалить весь дом дотла или разбить что-нибудь. Желательно — об голову старшего брата. — Прекрасно, — выплюнул он, вкладывая в слово максимум яда. — Лучше всех. Просто замечательно выспался. Итачи на мгновение замер, улавливая настроение младшего, но тут же продолжил помешивать, никак не комментируя его тон. Это взбесило Саске ещё больше. Он с самого утра буквально гниёт изнутри из-за стыда, а Итачи всё равно? — А ты? — продолжил он, делая шаг вперёд. Голос его стал ниже, опаснее. — Как тебе спалось, аники? Ничего не снилось? Может, что-то... интересное? Вот теперь Итачи обернулся. Медленно, плавно, как всегда. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но в чёрных глазах мелькнуло что-то неуловимое. Усталость? Осторожность? Его эмоции были совсем на поверхности и оттого казались фальшивыми в своей простоте. — Спалось нормально, — ответил он, и его губы тронула лёгкая, едва заметная улыбка. — А тебя что-то беспокоит? Саске почувствовал, как внутри закипает ярость. Он стоял здесь, разрываемый виной и злостью, а брат... Итачи вёл себя так, будто ничего не произошло. Будто прошлой ночью он не прижимал его к футону, не целовал так, что подгибались пальцы на ногах, не шептал это чёртово «хороший мальчик», от которого всё внутри сжималось в тугой узел. — Беспокоит? — Саске криво усмехнулся, делая ещё один шаг. — С чего бы меня что-то беспокоило? Всё же прекрасно. Мы — два брата, живём вместе, готовим друг другу завтраки. Идеальная картинка. Прямо как в детстве, да? Итачи выключил плиту и повернулся к нему полностью. Его взгляд стал внимательнее, цепче. — Саске... — Что «Саске»? — младший вскинул голову, встречая его взгляд с вызовом. — Ты что-то хочешь мне сказать, нии-сан? Может, обсудим что-нибудь? Например, как ты вчера... Он осёкся, не закончив фразу. Язык не поворачивался произнести это вслух и внезапно будто онемел. Горло сдавили невидимые руки, не давая произнести ни слова. При свете дня, в этой маленькой кухне, пропахшей рисом и зелёным чаем, всё произошедшее казалось невозможным. Грязным сном, который хочется забыть, стереть из памяти, вырвать из груди, как сорняк. Может прошлая ночь ему правда приснилась? Больные фантазии, которые он принял за реальность? Но Итачи не отвёл взгляд. Он смотрел прямо, спокойно, и в его глазах Саске прочитал то, что боялся увидеть больше всего. Понимание. Полное, абсолютное понимание всего, что творилось в его душе. Словно юноша был для него чёртовой открытой книгой. И нукенин не испытывал ни капли стыда за это. Ни капли сожаления. — Что я вчера? — переспросил Итачи тихо. Мягко. Так, как спрашивают капризного ребёнка, который никак не решится признаться в содеянном. И Саске сломался. — Ничего! — рявкнул он, отворачиваясь и ударяя кулаком по дверному косяку. Дерево жалобно хрустнуло. — Абсолютно ничего не было! Ты меня понял? Ничего! Он ждал, что Итачи возразит. Что скажет что-то в своей обычной манере — спокойно, рассудительно, разбивая все его защиты одним точным словом. Но старший брат молчал. Просто стоял и смотрел на него — без осуждения, без насмешки, с той самой всепоглощающей усталостью во взгляде, которая появилась там вчера и, кажется, не собиралась исчезать. От этого молчания Саске стало ещё хуже. — Что ты на меня так смотришь? — он резко развернулся, вновь встречаясь с ним глазами. Его собственные, он знал, уже горели алым — Шаринган активировался сам собой, реагируя на бурю эмоций. — Думаешь, я не знаю, о чём ты думаешь? Думаешь, не понимаю? Ты смотришь на меня как на... как на... Он не мог подобрать слово. Как на ребёнка? Как на ошибку? Как на грязь, которую нужно отмыть? — Как на младшего брата, — закончил за него Итачи. Его голос прозвучал удивительно мягко. — Потому что ты и есть мой младший брат, Саске. Что бы ни произошло. Саске замер. Эти слова — простые, очевидные, правдивые — почему-то ударили сильнее любой пощёчины. Он хотел услышать другое. Хотел, чтобы Итачи признал: то, что случилось ночью, было неправильным. Грязным. Что он сожалеет. Тогда у Саске было бы право злиться. Было бы право ненавидеть. Но Итачи не давал ему этого права. Он принимал всё — и его ярость, и его стыд, и его запретные желания. Принимал спокойно, без осуждения, словно так и должно быть. И от этого было невыносимо. Саске чувствовал себя несмышлёным ребёнком, на которого взрослый смотрит как на умилительную нелепость. — Я ненавижу тебя, — прошептал младший, и голос его дрогнул. — Слышишь? Ненавижу. Итачи медленно подошёл ближе. Не вплотную — оставил расстояние в полшага, достаточное, чтобы не нарушать личное пространство, но и не отдаляться. Поднял руку и — Саске зажмурился, ожидая не то нежного прикосновения, не то удара, — но ничего не произошло. Нукенин просто стоял, держа ладонь в воздухе, не решаясь коснуться. — Я знаю, — сказал он тихо. — Имеешь право. Саске открыл глаза и встретился с ним взглядом. В чёрных глазах Итачи не было ни боли, ни обиды, ни злости. Только какая-то обречённости на грани со смирением. И что-то ещё. Что-то, что Саске отчаянно не хотел называть «любовью». Он оттолкнул его. Не сильно — просто упёрся ладонями в грудь и отодвинул от себя, заставляя сделать шаг назад. — Не прикасайся ко мне, — выдохнул он. — Никогда больше не прикасайся. Итачи не стал спорить. Опустил руку, отступил ещё на шаг, возвращаясь к плите. Его лицо вновь стало спокойным, почти безмятежным — маска, которую он носил годами и которую, казалось, не снимал даже перед самим собой. — Завтрак скоро будет готов, — произнёс он ровно. — Ты, наверное, голоден. Саске смотрел на его спину — прямую, напряжённую, — и чувствовал, как к горлу подступает ком, который мешал дышать и заставлял глаза слезиться от обиды. Он хотел, чтобы Итачи разозлился. Накричал. Ударил в ответ. Сделал хоть что-то, что доказало бы: ему не всё равно. Что прошлая ночь не была просто... просто чем? Уступкой? Очередной чёртовой уступкой, которую старший брат сделал своему глупому, сломленному отото? — Не хочу я есть, — бросил он и, резко развернувшись, вышел из кухни. Дверь в его комнату хлопнула так, что с потолка посыпалась пыль.

***

Итачи остался на кухне один. Он стоял, глядя на кастрюлю с остывающим супом, и чувствовал, как внутри медленно, неумолимо расползается пустота. Знакомая, почти родная. С ней было проще. Она не требовала решений, не задавала вопросов, не заставляла чувствовать эту разъедающую смесь вины и... чего-то ещё. Чего-то, на что брюнет не хотел обращать внимание. Запихивал это чувство не просто на край сознания, нет, он полностью отрицал его наличие. Он знал, что так будет. Знал с того самого момента, как позволил себе ответить на поцелуй. Саске никогда не умел справляться с собственными эмоциями — он либо подавлял их, превращая в лёд, либо взрывался, сжигая всё вокруг. И сейчас был именно второй случай. Итачи не винил его. Он вообще давно разучился винить Саске в чём-либо. Тяжело вздохнув, он выключил плиту окончательно и опёрся руками о столешницу. Глаза закрылись сами собой. Хотелось спать. Нет — хотелось просто лечь и не вставать. Исчезнуть на пару дней, лишь бы только не думать. Не анализировать каждый взгляд, каждое слово, каждый жест младшего брата в попытке понять, что он сделал не так и как это исправить. Но он не мог. Потому что стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором вставала картина: Саске, растрёпанный, с горящими алыми глазами, нависает над ним в темноте. Его губы — жадные, неумелые, отчаянные. Его дыхание — рваное, горячее. Его тело — такое хрупкое под этой маской холодного убийцы. Итачи тряхнул головой, отгоняя наваждение. Это неправильно. Так нельзя. Он — старший брат. Он должен защищать Саске, а не... А не что? Он сам не знал ответа на этот вопрос. Вчера, в темноте, всё казалось простым. Естественным. Саске нуждался в нём — не просто как в брате, а как в ком-то большем. И Итачи... Итачи тоже нуждался. Впервые за долгие, бесконечные годы одиночества он позволил себе быть не оружием, не нукенином, не предателем, а просто человеком. Мужчиной, который держит в объятиях того, кто ему дороже всего на свете. Но сейчас, при свете дня, всё вернулось на круги своя. Саске ненавидел себя за случившееся — а значит, ненавидел и его. И это было... правильно. Так, как должно быть. Своеобразная аксиома в их мире, ведь младший не знал, куда направлять свои чувства. А значит Итачи должен принять их на себя. Принять, впитать, и отдавать в ответ только нежность и любовь. И всё же где-то глубоко внутри, в том самом месте, куда Итачи запрещал себе заглядывать, теплилась крошечная, жалкая надежда. Надежда на то, что вечером Саске снова придёт в его комнату. Снова сядет на край футона. Снова заговорит — пусть колко, пусть зло, но заговорит. Потому что даже такая близость была лучше, чем ничего. Лучше, чем бесконечная, выматывающая тишина, в которой они существовали эти дни. Итачи горько усмехнулся собственным мыслям. Он уступал всегда. Всегда и во всём. Уступал, когда позволял Саске ненавидеть его. Уступал, когда принял решение умереть от его руки. Уступал вчера, позволяя младшему брату прижаться своими губами к его.. Но правда была в том, что Итачи не умел по-другому. Он не умел брать — только отдавать. Не умел требовать — только предлагать. И сейчас, стоя на кухне с остывшим завтраком, он понимал, что снова уступит. Снова будет ждать. Снова примет любую реакцию Саске — будь то ненависть, игнорирование или... что-то ещё. Потому что другого выхода у него не было. Он слишком сильно любил его, чтобы бороться с ним. День тянулся бесконечно. Саске не выходил из своей комнаты. Итачи не пытался его тревожить — вместо этого он занялся уборкой, потом чтением, потом просто сидел на веранде, глядя на медленно плывущие облака и думая о том, как странно устроена жизнь. Ещё вчера они с Саске были на грани чего-то нового, пугающего, но манящего. А сегодня — снова чужие. Снова по разные стороны невидимой стены. Наверно, в этом и смысл их отношений? Либо чёрное, либо белое. Либо ненависть, застилающая разум своей тьмой, либо любовь, одержимая, уродливая в своей сути. Ближе к вечеру Итачи не выдержал. Поднялся, подошёл к двери в комнату брата и тихо постучал. — Саске. Я приготовил ужин. Будешь? Тишина. Потом — шорох, звук шагов, и дверь резко распахнулась. Саске стоял на пороге — взъерошенный, какой-то весь помятый, но с прежним вызовом во взгляде. — Чего тебе? Итачи смотрел на него — на это колючее, измученное, родное лицо — и чувствовал, как внутри всё сжимается от нежности. Глупой, неуместной, совершенно неправильной нежности. — Просто хочу, чтобы ты поел, — ответил он мягко. — Ты же целый день ничего не ел. Саске нахмурился, явно ожидая подвоха. Но Итачи просто смотрел на него — открыто, без тени осуждения. — Ладно, — буркнул младший наконец и, отодвинув брата плечом, направился на кухню. Итачи проводил его взглядом и позволил себе крошечную, едва заметную улыбку. Маленькая победа. Крошечная трещина в стене, которую Саске возводил между ними снова и снова. Но он готов был ждать. Готов был уступать — снова и снова, столько, сколько потребуется. Терпение у нукенина – если это был Саске – всегда было бесконечным. Ужин прошёл в тишине. Саске сидел напротив, уставившись в свою тарелку с таким видом, будто рис был его заклятым врагом, которого не получалось уничтожить долгие годы. Палочки двигались механически — подцепить, поднести ко рту, прожевать. Ни вкуса, ни удовольствия. Просто топливо для тела, которое отказывалось подчиняться его воле и требовало своё. Итачи ел медленно, изредка бросая на брата короткие, ничего не выражающие взгляды. Он не пытался заговорить — и за это Саске был ему почти благодарен. Почти. Потому что тишина эта была не спокойной, а натянутой, звенящей, как струна, готовая вот-вот лопнуть. И оттого, что Итачи так легко принимал эту тишину, так легко уступал его желанию не разговаривать, становилось только хуже. «Почему он всегда меня терпит?» Мысль эта, назойливая и горькая, крутилась в голове с самого утра. Итачи уступал всегда. В спорах, в разговорах, в той проклятой ночи. Он позволял Саске злиться, кричать, оскорблять — и просто принимал всё это, как принимают плохую погоду. Без сопротивления. Без попыток защититься. Так, словно Саске и в правду был младенцем, ещё не понимающим что к чему, и из-за этого на минном поле прыгающим на мины, как на классики. И от этого хотелось сорвать горло в беспомощном крике. Саске отложил палочки с громким стуком, заставив Итачи поднять взгляд. — Что-то не так? — спросил старший спокойно. Слишком спокойно. — Всё так, — процедил Саске, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. — Просто думаю. — О чём? О чём. О чём! Как будто он не знал. Как будто не видел, что Саске разрывает изнутри с самой ночи. — О том, какой ты лицемер, — выплюнул он, глядя прямо в чёрные глаза напротив. — Сидишь тут, строишь из себя заботливого старшего брата. Готовишь мне ужин. Спрашиваешь, как спалось. А сам... Он осёкся, не в силах закончить. Итачи не отвёл взгляд, не изменился в лице — только едва заметно приподнял бровь, ожидая продолжения. — А сам что? — переспросил он тихо. Саске стиснул зубы. Слова застряли в горле, острые, как осколки стекла. Он хотел ударить. Сделать больно. Подчинить силой. Выкрутить суставы. Сломать кости, только для того, чтобы их исцелить и сломать заново. Заставить Итачи хоть на секунду потерять это чёртово спокойствие, показать, что ему не всё равно. Что прошлая ночь была для него чем-то большим, чем очередная уступка глупому младшему брату. — А сам вчера целовал меня так, будто имеешь на это право, — выдохнул он наконец, и каждое слово давалось с трудом. — Будто это нормально. Он замолчал, отворачиваясь. Щёки горели, и он ненавидел себя за этот предательский румянец. Ненавидел Итачи за то, что тот видел его — такого жалкого, растерянного, неспособного справиться с собственными чувствами. Итачи молчал. Долго. Так долго, что юноша уже начал думать, что ответа не будет вовсе. А потом старший брат медленно отложил свои палочки в сторону и протянул руку к его, кладя совсем рядом — достаточно близко, чтобы Саске чувствовал тепло его тела, но недостаточно, чтобы касаться. — Ты хочешь, чтобы я сожалел? — спросил Итачи. Голос его был тихим, почти ласковым. — Хочешь, чтобы я сказал, что это было ошибкой? Саске замер, не смея поднять взгляд. Уставился на грёбанный рис перед собой. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Все инстинкты шиноби вопили «бей или беги». — Я не скажу этого, отото, — продолжил Итачи, — Потому что я так не считаю. Внутри что-то оборвалось. Саске резко вскинул голову, встречаясь с ним взглядом. В чёрных глазах Итачи не было ни насмешки, ни превосходства — только усталость и странная, пугающая нежность. — Тогда что это было? — голос Саске дрогнул против воли. — Ты... ты просто уступил? Как всегда? Решил, что так будет проще — дать мне то, что я хочу, и забыть? Итачи медленно покачал головой. Он замолчал, подбирая слова. — Я просто хотел быть с тобой, — закончил он наконец. — Так, как ты мне позволишь. Саске смотрел на него, не в силах отвести взгляд, и чувствовал, как внутри рушится что-то важное. Стена, которую он возводил годами. Защита, которая позволяла ему выживать. Всё это трещало по швам под этим мягким, понимающим взглядом, и он ничего не мог с этим поделать. Позиция Итачи настолько не соответствовала картине мира Саске, что последний не мог до конца осознать, что именно брат имеет в виду. — Ты... — начал он, но голос сорвался. Мысли сталкивались и путались в тревожный комок. Итачи наконец поднялся, обходя стол вокруг. В плавном движении он положил ладонь на чужую щёку и наклонился ниже. Медленно, давая время отстраниться, оттолкнуть, убежать. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Саске, и младший чувствовал его дыхание — тёплое, спокойное, такое знакомое. — Что я? — прошептал Итачи. Саске не ответил. Вместо этого он подался вперёд и прижался губами к его губам. Этот поцелуй был другим. Не отчаянным, не злым, как вчера. В нём было что-то сломленное, почти смиренное. Саске целовал его, словно прося прощения за всё — за свою злость, за своё игнорирование, за слова, которые бросал ему в лицо этим утром. И Итачи отвечал — мягко, бережно, так, словно держал в руках что-то хрупкое и бесценное. Его ладонь скользнула с плеча на шею Саске, зарываясь пальцами в жёсткие волосы на затылке. Другой рукой он опёрся о стол рядом с тарелкой, нависая над младшим, но не прижимаясь — оставляя пространство, позволяя дышать. Саске первым углубил поцелуй. Его язык скользнул между губ Итачи, и старший брат ответил тем же — медленно, тягуче, словно смакуя каждое мгновение. Закружилась голова — то ли от нехватки воздуха, то ли от нахлынувших чувств, которые он так долго пытался похоронить. Влажные звуки их поцелуя медленно тонули в тихом, нетерпеливом постанывании Саске. Они отстранились одновременно, тяжело дыша. Лоб Итачи прижался ко лбу напротив, и несколько долгих секунд они просто сидели так, не двигаясь, слушая биение сердец друг друга. — Я не уступаю тебе, отото, — прошептал старший, и его дыхание согревало губы Саске. — Я выбираю тебя. Понимаешь? Выбираю. И даю выбор тебе. Если захочешь, я буду тебе братом. Отцом. Другом. Врагом. Любовником… Саске зажмурился, чувствуя, как предательски щиплет в глазах. Он хотел ответить — сказать, что тоже выбирает, что всегда выбирал, даже когда ненавидел, даже когда хотел убить. Но слова застряли в горле, и всё, что он смог — это снова потянуться к губам брата. На этот раз поцелуй вышел жадным. Голодным. Итачи ответил с той же силой, и его руки переместились — одна легла на талию Саске, вторая держалась за спинку стула, не давая себе потерять контроль окончательно. Но Саске не нужен был его контроль. Он хотел, чтобы Итачи потерял его. Хотел видеть, как рушится это вечное спокойствие, как проступает что-то настоящее, живое, неприкрытое. Показатель, что Итачи тоже хочет именно этого. Он куснул его за нижнюю губу — не сильно, но ощутимо. Итачи тихо выдохнул в поцелуй, и его пальцы на талии Саске сжались крепче. — Ты играешь с огнём, — прошелестел он, едва отстраняясь. — Мне не привыкать, — ответил младший, и в его голосе прорезалась та самая дерзость, которую Итачи помнил с детства. — Ты же у нас мастер огненных техник, нии-сан. Глаза нукенина опасно блеснули. Что-то в их глубине дрогнуло — та самая грань, за которую он запрещал себе заходить. Словно сама чёрная дыра пошла рябью. И Саске видел это. Видел и торжествовал. Ну же, давай..! Но торжество его было недолгим. Итачи отстранился. Не резко — плавно, почти незаметно, но расстояние между ними снова выросло. Его руки, только что сжимавшие талию Саске, опустились. Лицо, за секунду до этого живое, с тлеющим в глазах желанием, вновь стало спокойным. Почти безмятежным. Саске замер, чувствуя, как внутри поднимается волна ледяного разочарования. — Что? — выдохнул он, и голос прозвучал резче, чем хотелось. — Что опять не так? Итачи покачал головой. Его взгляд скользнул по лицу младшего — по припухшим от поцелуев губам, по раскрасневшимся скулам, по чёрным глазам, горящим смесью желания и злости, — и что-то в нём медленно рассыпалось. Что-то, что он поспешно спрятал за привычной маской. — Ничего, — ответил он ровно. Слишком ровно. — Всё так. — Всё так? — Саске вскочил со стула, оказываясь с ним лицом к лицу. Его грудь вздымалась от частого дыхания, пальцы сжимались в кулаки. — Ты только что целовал меня так, будто... будто... Он осёкся, не в силах подобрать слова. Итачи смотрел на него — опять спокойно, почти отстранённо, — и от этого взгляда хотелось кричать. Саске стиснул зубы и не собирался продолжать. Не собирался давать Итачи то, что тот хотел — очередное подтверждение его власти, его способности влиять на чувства младшего брата. Вместо этого он шагнул вперёд, сокращая расстояние, и схватил его за ворот футболки, притягивая к себе. — Не смей, — прошипел он прямо в губы Итачи. — Не смей снова закрываться. Не сейчас. Итачи не сопротивлялся. Позволил притянуть себя, позволил их лицам оказаться в нескольких сантиметрах друг от друга. Но его глаза — они оставались спокойными. Пугающе, неестественно спокойными. Словно кукла. — Саске, — произнёс он, и в голосе прорезалась та самая усталость, которую младший ненавидел больше всего. — Остановись. — Почему? — выдохнул Саске, и это прозвучало почти жалобно. — Почему ты всегда останавливаешься? Почему не можешь просто... — Потому что я боюсь, — перебил его Итачи. Саске замер. Эти слова — простые, тихие — сбили с ног сильнее, чем любой физический удар. Итачи Учиха, гений клана, человек, в одиночку уничтоживший свою семью, нукенин ранга S, — боится? Он? — Чего? — прошептал Саске, и его хватка на вороте футболки ослабла. Итачи поднял руку и осторожно, почти невесомо, накрыл его пальцы своими. Не для того, чтобы отстранить — просто чтобы коснуться. Его ладонь была тёплой, едва влажной, и от этого простого прикосновения у Саске пересохло во рту — Себя, — ответил Итачи. Его взгляд наконец встретился с взглядом Саске, и в чёрных глазах старшего брата младший увидел то, чего никогда не видел раньше. Страх. Настоящий, глубокий, тщательно скрываемый страх. — Я боюсь того, что могу сделать с тобой, если перестану себя контролировать. Саске смотрел на него, не в силах отвести взгляд, и чувствовал, как внутри всё смешивается. Он ждал чего угодно — насмешки, снисхождения, очередной лекции о том, что так нельзя. Но не этого. Не признания в собственной уязвимости. — Ты... — начал он, но Итачи мягко высвободил свою футболку из его пальцев и отступил на шаг. — Я слишком сильно тебя люблю, отото, — продолжил он, и его голос дрогнул — едва заметно, но Саске услышал. — Слишком сильно, чтобы позволить себе потерять голову. Ты не понимаешь, что со мной происходит, когда ты... когда мы... Он замолчал, отводя взгляд, не в силах выдерживать пугающий, болезненный восторг в глазах брата, который впервые видел своего кумира таким уязвимым. Его руки, всегда такие уверенные, сейчас слегка дрожали, и он спрятал их в карманы домашних штанов — жест, который Саске заметил, но никак не прокомментировал. — Когда мы что? — спросил младший, делая шаг вперёд. Его голос еле превышал шёпот и Саске не мог справиться с захватывающим его ликованием. Он хотел упиваться слабостью Итачи. Схватить её, изучить со всех сторон, и, словно бабочку, поместить за крылья под стекло. — Когда мы целуемся? Когда ты прижимаешь меня к футону и шепчешь, какой я хороший? Что с тобой происходит, Итачи? Скажи мне. Итачи поднял на него взгляд, и Саске увидел в нём что-то новое. Что-то, что пугало даже его — человека, который смотрел в лицо смерти и не отводил глаз. — Я теряю себя, — ответил Итачи глухо. — Всё, что я строил годами — контроль, сдержанность, способность принимать решения разумом, а не чувствами, — всё это рушится, когда ты рядом. И я не знаю, что останется, если я позволю этому случиться. Я не знаю, кем я стану. И я боюсь, что этот человек... навредит тебе. Саске молчал. Слова застряли ещё где-то в лёгких. Он хотел сказать, что это глупость. Что Итачи никогда не причинит ему вреда. Что он, Саске, сам этого хочет — хочет, чтобы Итачи потерял контроль, чтобы перестал быть этой чёртовой статуей, чтобы стал живым, настоящим, уязвимым, чтобы сломал его, вырвал каждый ноготь, если это принесёт старшему брату наслаждение. Саске хотел этого. Но он не мог. Потому что где-то глубоко внутри, в том месте, куда он боялся заглядывать, он понимал его страх. Понимал, что значит любить так сильно, что это разрушает тебя изнутри. Так сильно, что хотелось разрушить объект своей любви. — Я не боюсь тебя, — сказал он наконец, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Что бы ты ни сделал, я не боюсь. Итачи горько усмехнулся. — А следовало бы. Он развернулся и, не говоря больше ни слова, вышел из кухни. Его шаги были тихими, почти неслышными — как и всё, что он делал. Саске остался один, глядя в пустой дверной проём и чувствуя, как внутри разрастается выматывающая пустота. Он снова его упустил. Снова позволил Итачи уйти, спрятаться за своей чёртовой стеной, за своим чёртовым контролем. И хуже всего было то, что на этот раз он не мог винить брата. Потому что впервые за всё время Итачи сказал ему правду. Настоящую, обнажённую, пугающую правду о том, что творилось в его душе. И от этой правды Саске было не по себе. Он опустился на стул, закрывая лицо руками, и глубоко задышал. В голове крутились обрывки их разговора, перемежаясь с образами прошлой ночи — губы Итачи, его руки, его шёпот, от которого подгибались колени. И теперь, зная, что скрывалось за этой нежностью, Саске чувствовал себя ещё более потерянным. Если старший брат испытывал ту же разрушающую волну внутри себя, тогда понятно почему он опасался. Итачи любил его. Любил так сильно, что боялся самого себя. И Саске не знал, что с этим делать.

***

Итачи сидел на веранде, глядя на темнеющее небо, и курил. Редкое занятие для него — он почти никогда не притрагивался к сигаретам, считая это слабостью, ненужной зависимостью. К тому же, его лёгкие и без того разрушаются болезнью, но сейчас ему было необходимо хоть чем-то занять руки. Хоть чем-то отвлечься от мыслей, которые разъедали сознание изнутри. Он сказал слишком много. Позволил себе быть слишком честным. И теперь Саске знал — знал о его страхе, о его слабости, о том, насколько сильно он на самом деле привязан к младшему брату. Знал и, возможно, презирал его за это. Саске всегда ценил только язык силы – стоит проявить хоть каплю уязвимости и он был готов вцепить в неё свои зубы. Словно пиранья, идущая на кровь. Младший брат обязательно воспользуется его слабостью, если не сейчас, то позже непременно. Найдёт, как вывернуть всё так, чтобы оставить нукенина ни с чем. Итачи глубоко затянулся, чувствуя, как горький дым наполняет лёгкие. Это было ошибкой. Всё, что происходило между ними с той самой ночи, было ошибкой. Он должен был остановиться ещё тогда, когда Саске впервые поцеловал его. Должен был оттолкнуть, сказать, что так нельзя, что они братья, что это неправильно. Но он не смог. Потому что сам хотел этого. Хотел так сильно, что забывал о доводах рассудка. Хотел касаться, целовать, прижимать к себе это хрупкое, измученное тело и никогда, никогда не отпускать. И это пугало его до чёртиков. Потому что Итачи Учиха привык контролировать всё. Свои эмоции, свои действия, свои желания. Он построил всю свою жизнь на этом контроле — он убил клан, потому что так было нужно; он стал нукенином, потому что так было правильно; он планировал умереть от руки Саске, потому что это был единственный способ искупить свою вину. Всё в его жизни было подчинено логике, расчёту, холодному анализу. И только Саске выбивал его из этой колеи. Всегда. С самого рождения. Итачи помнил, как впервые взял его на руки — крошечного, орущего, сморщенного. Помнил, как что-то внутри него дрогнуло, как впервые за долгое время он почувствовал что-то, кроме долга и ответственности. Тогда он не придал этому значения. Ребёнок, младший брат, естественно испытывать к нему привязанность. Но с годами эта привязанность росла, крепла, превращалась во что-то иное. Уродливое в своей силе. Во что-то, чему он в силу возраста, занятости, не мог дать определение. И когда пришло время выбирать между кланом и Саске, он выбрал Саске. Не раздумывая ни секунды. Потому что Саске был единственным, что имело значение. Единственным, ради чего стоило жить. И теперь, когда они снова были вместе, когда Саске смотрел на него не с ненавистью, а с чем-то другим — с отчаянной потребностью в близости, — Итачи терял себя. Терял тот образ, который выстраивал годами. Переставал быть холодным, расчётливым нукенином и становился обычным человеком. Гражданским, за спиной которого нет сотен убитых. Он потушил сигарету о деревянный край веранды и отбросил её в сторону. Дым рассеялся в вечернем воздухе, оставляя после себя только горечь во рту и тяжесть в груди. Очередная ошибка. Нужно было что-то решать. Так больше не могло продолжаться — эти метания, эти взрывы эмоций, эта близость, которая каждый раз заканчивалась болью. Но что он мог сделать? Оттолкнуть Саске? Уйти? Оставить его одного, как уже делал когда-то? Нет. Этого он не мог. Не сейчас. Возможно, никогда. Сзади послышались тихие шаги. Итачи не обернулся — он и так знал, кто это. Знал по звуку дыхания, по лёгкому скрипу татами под босыми ногами, по едва уловимому запаху, который всегда сопровождал Саске. — Ты курил, — произнёс младший, останавливаясь в шаге позади него. Не вопрос. Утверждение. Осуждение. — Бывает, — ответил Итачи, не оборачиваясь. Саске опустился рядом с ним на веранду — не вплотную, но достаточно близко, чтобы нукенин чувствовал тепло его тела. Несколько долгих минут они сидели молча, глядя на темнеющее небо и слушая стрекот цикад. — Я не презираю тебя, — сказал Саске наконец. Его голос звучал непривычно тихо, почти уязвимо. — За то, что ты сказал там, на кухне. Я не презираю тебя за это. Итачи медленно повернул голову, встречаясь с ним взглядом. В бездонных глазах младшего не было ни насмешки, ни злости. Удивление лёгкой щекоткой накрыло его больные лёгкие. — Я знаю, — ответил он. — Но это ничего не меняет. — Меняет, — возразил Саске, и его ладонь легла поверх руки брата. Робко, почти неуверенно — так, словно он сам не до конца понимал, что делает. — Для меня меняет. Итачи посмотрел на их переплетённые пальцы и почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. И он ничего не мог с этим поделать. Он сжал пальцы Саске в ответ — осторожно, почти невесомо, — и позволил себе едва заметную улыбку. — Глупый отото, — прошептал он. — Мой глупый, упрямый отото. Саске ничего не ответил. Просто придвинулся ближе. Они сидели на веранде, плечом к плечу, и молчали. Стрекот цикад наполнял вечерний воздух, смешиваясь с редкими порывами тёплого ветра. Небо над горами окрасилось в глубокий пурпур, и где-то вдалеке зажглась первая звезда — одинокая, дрожащая, словно боящаяся нарушить тишину. Саске смотрел прямо перед собой, но взгляд его был расфокусирован. Он чувствовал тепло плеча Итачи, прижатого к его собственному, чувствовал, как их пальцы всё ещё переплетены — старший брат так и не отпустил его руку, — и от этой простой, почти невинной близости желудок жалобно сжимался, так и норовя вывернуть себя наизнанку Он хотел сказать так много. Слова крутились в голове, врезались друг с другом, рассыпались на осколки, не желая складываться во что-то осмысленное. Не мог заставить себя проглотить свои язвительные фразы, вросшие в него самого словно паразиты. Он, Саске Учиха, который всегда знал, чего хочет, который шёл к своей цели, не сворачивая, который с лёгкостью бросал в лицо врагам самые жестокие истины, — сейчас не мог подобрать слов для простого разговора. С братом. С тем, кто был ему ближе всех. Это было неправильно. Глупо. Унизительно. Саске стиснул зубы и глубоко вдохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Он должен был это сделать. Должен был сказать то, что чувствовал — без злости, без колкостей, без этой чёртовой защитной стены, которую возводил между ними годами. Итачи заслуживал честности. После всего, что он для него сделал. После всего, через что они прошли. Но как? Как, во имя всех богов, люди вообще говорят о чувствах? — Итачи, — начал он и осёкся, понимая, что голос прозвучал слишком резко. Слишком по-деловому. Словно он собирался отчитываться о выполненной миссии, а не говорить по душам. Старший брат повернул голову, глядя на него с тем самым спокойным, терпеливым выражением, которое Саске ненавидел до чёрных пятен перед глазами, которое любил до смеси горечи и сладости на языке. — Да, отото? Саске отвёл взгляд, уставившись на темнеющее небо. Щёки начали предательски гореть, и он мысленно выругался. Почему это так сложно? Почему проще было кричать, оскорблять, провоцировать, чем просто сесть и сказать: «Я чувствую то-то и то-то, и мне нужно, чтобы ты это знал»? — Я... — он снова запнулся, чувствуя, будто его схватили за корень языка и сжали со всей силы. — Я хочу поговорить. Итачи кивнул — мягко, понимающе. Его большой палец погладил тыльную сторону ладони Саске, и от этого простого, почти невесомого жеста младшему захотелось то ли провалиться сквозь землю, то ли разрыдаться. — Я слушаю, — сказал Итачи тихо. Саске глубоко вдохнул, собираясь с мыслями. Хорошо. Он может это сделать. Он шиноби, в конце концов. Он проходил через вещи и похуже. — То, что ты сказал на кухне, — начал он, и каждое слово давалось с трудом, словно он тащил на себе неподъёмный груз. — О том, что боишься себя. Что теряешь контроль. Я... я понял это. Он замолчал, пытаясь подобрать следующие слова. Итачи не торопил его — просто сидел рядом, тёплый, живой, настоящий, и ждал. Его терпение было бесконечным, и от этого становилось только хуже. Саске почти хотел, чтобы он перебил, сказал что-то в своей обычной манере — спокойно, рассудительно, лишая его необходимости говорить самому. Но Итачи молчал. Давая ему пространство. Давая ему выбор. И Саске ненавидел его за это. — Я не умею говорить о таком, — выдохнул он наконец, и в голосе прорвалась та самая уязвимость, которую он так старательно прятал. — Я не умею... просто сидеть и рассказывать, что у меня внутри. Меня этому никто не учил. Ты не учил. Родители не учили. Орочимару тем более. Я только и делал, что заталкивал всё поглубже и шёл дальше. Потому что если остановиться и подумать — то всё, конец. Развалишься на части. Он замолчал, переводя дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, и он чувствовал себя до отвращения голым. Открытым. Уязвимым. Словно он один из тех «объектов» на столе его наставника-учёного. Итачи молчал. Но его пальцы сжались чуть крепче — единственный знак того, что он слышит. — И сейчас, — продолжил юноша, глядя куда-то в темноту, потому что смотреть на брата было невыносимо, — я пытаюсь... пытаюсь сказать тебе что-то важное, а слова не идут. Они застревают. Я злюсь не на тебя, а на себя. На то, что не могу просто взять и сказать... Он осёкся. Слова, которые он хотел произнести, жгли язык, отказываясь выходить наружу. «Я люблю тебя». Три простых слова. Почему они были такими сложными? — Сказать что? — мягко подсказал Итачи. Саске зажмурился, чувствуя, как предательски щиплет в глазах. Он не позволял себе плакать. Слёзы были слабостью, а слабость — смертью. Но сейчас, в темноте, рядом с единственным человеком, которому он мог доверять, эта броня дала трещину. — Что ты мне нужен, — выдохнул он наконец. — Не просто как брат. Не как наставник. А как... как ты. Весь. Со всеми твоими страхами, с твоим контролем, с твоей чёртовой привычкой всё решать за меня. Ты нужен мне, Итачи. И когда ты отстраняешься, когда прячешься за этой своей стеной, я... мне кажется, что я снова тебя теряю. А я не могу. Не могу снова тебя потерять. И поэтому я злюсь. Говорю…говорю, что ненавижу тебя. Потому что так проще. Ненавидеть. Он замолчал, тяжело дыша. Слова закончились. Он выпотрошил себя до дна, вывернул наизнанку, и теперь чувствовал только опустошение. И страх. Страх того, что старший брат сейчас скажет что-то — или не скажет ничего, — и это разрушит его окончательно. Тишина звенела в ушах. Цикады, казалось, затихли, прислушиваясь. Даже ветер перестал тревожить листву. А потом Итачи пошевелился. Он медленно, очень медленно повернулся всем корпусом. Его свободная рука поднялась и легла на щёку младшего — осторожно, почти благоговейно, словно тот был чем-то хрупким и бесценным. Саске вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. Не смог. — Посмотри на меня, — попросил Итачи. Не приказал — именно попросил. Саске с трудом разлепил веки и встретился с ним взглядом. В чёрных глазах старшего брата не было ни жалости, ни превосходства — только бесконечная нежность, от которой у Саске перехватило дыхание. — Я никуда не уйду, — сказал Итачи. Его голос дрожал. — Слышишь, отото? Я никуда не уйду. Я уже уходил однажды, и это была самая большая ошибка в моей жизни. Я не повторю её. Никогда. Саске судорожно выдохнул, чувствуя, как по щеке скатывается что-то влажное. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Итачи стёр слезу большим пальцем — мягко, почти невесомо, — и продолжил: — Ты не умеешь говорить о чувствах, потому что тебя этому не учили. Это моя вина. Я должен был быть рядом. Должен был научить тебя не только сражаться, но и... чувствовать. Жить. Любить. Я не сделал этого, и теперь ты мучаешься. Прости меня. Саске мотнул головой, не в силах вымолвить ни слова. Горло сдавило, и он просто сидел, позволяя Итачи гладить его по щеке, по волосам, по плечу — мягко, успокаивающе, так, как не делал никто и никогда. — Ты сказал, что я тебе нужен, — продолжил Итачи тихо. — Но ты даже не представляешь, насколько ты нужен мне, Саске. Ты — единственное, что держит меня в этом мире. Единственное, ради чего я просыпаюсь по утрам. Когда ты рядом, я... я чувствую себя живым. Не оружием, не предателем. Просто человеком. Саске всхлипнул. Позорно, по-детски, совершенно не так, как подобало последнему Учихе. Но ему было всё равно. Потому что Итачи смотрел на него — не с жалостью, не с осуждением, — а с такой любовью, что внутри всё сжималось, норовя вывернуть всё его нутро наизнанку. Саске чувствовал, будто его перемалывают самой жестокой техникой на свете. — Я не умею... — снова начал он, но Итачи мягко перебил. — Ты не обязан уметь. Ты не обязан быть идеальным. Ты можешь злиться, можешь кричать, можешь ненавидеть, можешь молчать днями — я приму всё. Всё, что ты мне дашь. Потому что ты — это ты, Саске. И я люблю тебя. Любым. Саске замер. Слова, которые он так боялся произнести, прозвучали из уст Итачи — просто, как бы между делом, словно так и должно быть. И от этого стало одновременно легче и тяжелее. Легче — потому что он был не один в своих чувствах. Тяжелее — потому что теперь он точно знал, что не сможет без него. — Я тоже, — выдохнул он наконец, и голос его сорвался. — Я тоже... Даже когда ненавидел. Даже когда хотел убить. Итачи ничего не ответил. Просто притянул его к себе, заключая в объятия — крепко, надёжно, так, словно хотел защитить от всего мира. Саске уткнулся лицом в его плечо, вдыхая знакомый запах, и позволил себе наконец расслабиться. Позволил себе быть слабым. Позволил себе просто чувствовать. Они сидели так долго. Очень долго. Небо над горами окончательно потемнело, усыпанное тысячами звёзд. Цикады вновь завели свою песню, и где-то вдалеке завыл одинокий волк. Но им было всё равно. Потому что впервые за долгие, бесконечные годы они были вместе. По-настоящему вместе. — Спасибо, — прошептал Итачи куда-то в макушку Саске. — За то, что сказал это. Я знаю, как тебе было трудно. Саске фыркнул, не поднимая головы. — Это было ужасно. Я больше никогда не буду говорить о чувствах. Итачи тихо рассмеялся — редкий, драгоценный звук, от которого у Саске потеплело в груди. — Договорились. Саске ничего не ответил. Просто прижался крепче, чувствуя, как внутри медленно, неумолимо расцветает что-то новое. Что-то, чему он наконец мог дать название. Покой. Настоящий, глубокий покой, которого он не знал с самого детства.