Скрытое внутри

***

«Я принимаю правила игры: Ни сантиметра прошлой доброты. Лишь жар, где разум тает, как нагар. Я потерял себя, и это точно Божий дар.» Утро следующего дня началось с тишины. Но это была другая тишина — не та натянутая, звенящая, что висела между ними ещё вчера. Она была мягкой, уютной, почти домашней. Подозрительно мирной. Итачи проснулся первым, как всегда. Некоторое время просто лежал, глядя в потолок. Вчерашний вечер всё ещё отдавался в груди теплом — редким, непривычным, почти забытым. Они говорили. По-настоящему. Саске даже позволил себе пару едких комментариев о его готовке, и Итачи, вопреки обыкновению, не одёрнул его, а лишь хмыкнул, принимая вызов. Это было... нормально. Почти как в детстве, когда маленький Саске с важным видом заявлял, что суп слишком горячий, а рис недостаточно пушистый, и требовал, чтобы нии-сан исправил это немедленно. Итачи улыбнулся воспоминанию, поднимаясь с футона. Умылся, оделся, привычно направился на кухню. Готовка успокаивала — простые, повторяющиеся движения, знакомые с детства. Рис, мисо-суп, немного маринованных овощей, тамагояки — он помнил, что Саске любил сладковатый омлет, хотя никогда не признавался в этом вслух. Ничего особенного, но для них двоих — более чем достаточно. Саске появился на кухне, когда завтрак был почти готов. Заспанный, взъерошенный, в мятой футболке, сползающей с одного плеча. Он молча подошёл к Итачи со спины и, не говоря ни слова, обхватил его руками за талию, утыкаясь лбом между лопаток. Итачи замер на мгновение, но тут же продолжил помешивать суп. — Доброе утро, отото. — Ммм, — невнятно отозвался Саске, и Итачи почувствовал, как его губы шевельнулись где-то в районе позвоночника. Не поцелуй — просто касание, от которого по спине побежали мурашки. — Ты мне мешаешь. — Я в курсе. Итачи тихо хмыкнул, но ничего не сказал. Саске отстранился ровно настолько, чтобы обойти его и встать рядом, опираясь бедром о столешницу, но руки всё ещё были на чужой пояснице. Его глаза — сонные, но уже с тем самым опасным блеском, который Итачи научился распознавать за эти дни, — изучали лицо старшего брата с пристальностью, от которой становилось не по себе. Они будто задавали немой вопрос: насколько далеко Саске может зайти в своей наглости? Когда его одёрнут? Когда оттолкнут? — Что? — спросил Итачи, не оборачиваясь. — Ничего. Просто смотрю. — Смотри смирно. Саске фыркнул, но послушался — ровно на полминуты. Некоторое время он действительно просто стоял и смотрел — как двигаются руки Итачи, как он нарезает зелёный лук, как сдувает с лица прядь волос, упавшую на глаза. А потом его ладонь легла на плечо старшего брата, скользнула выше, к шее, и пальцы невесомо прошлись по линии челюсти. Итачи замер. Медленно, очень медленно повернул голову и встретился с ним взглядом. — Саске. — Что? — невинно переспросил младший, но в его глазах плясали бесята. Брат разрешал ему подобную шалость. — Я просто... поправляю. — Что поправляешь? — Волосы. Они тебе мешают. Вечно лезут в лицо, когда ты готовишь. Я уже сто раз замечал. Итачи выдохнул — длинно, пытаясь сохранить остатки самообладания. Саске улыбался — той самой улыбкой, от которой у него когда-то, ещё в детстве, внутри всё переворачивалось от плохого предчувствия. Улыбка человека, который точно знает, что делает, и наслаждается каждой секундой. Прекрасно знает, что ему за это ничего не будет. — Ты играешь с огнём, — произнёс Итачи тихо. — Ты это уже говорил, — Саске придвинулся ближе, оказываясь почти вплотную. Его дыхание коснулось губ Итачи — тёплое, с лёгким привкусом сна. — И, кажется, я уже ответил, что мне не привыкать. Мы же Учиха. Огонь — наша стихия. Итачи мог отстраниться. Мог напомнить о завтраке, о том, что молоко выкипит, о чём угодно. Но вместо этого он подался вперёд и накрыл губы Саске своими. Один из рубильников, сдерживающих его желания, был вырван с корнем, а юноша даже ничего не успел сделать. Медленно. Тягуче. С той самой сдержанной страстью, которая была свойственна Итачи — впускать ровно настолько, насколько позволял себе, и ни каплей больше. Его рука легла на затылок Саске, фиксируя, направляя, задавая ритм. И младший, сам того не замечая, подстроился — позволил вести, позволил контролировать глубину и темп, позволил Итачи решать, когда углубить поцелуй, а когда отстраниться, дразня и мучая. Со временем Саске начал терять контроль — жадно, требовательно, запуская пальцы в чужие длинные волосы и притягивая ближе. Его язык скользнул между губ Итачи, и на мгновение ему показалось, что он перехватил инициативу — он целовал глубже, напористее, он заставлял старшего брата отступать, вжиматься спиной в столешницу. В его груди разгоралось торжество — вот он, момент, когда он главный, когда он ведёт... А потом Итачи мягко, почти лениво сместил акцент. Его пальцы на затылке младшего сжались до лёгкой боли, меняя угол поцелуя, и внезапно всё перевернулось. Теперь уже Саске чувствовал себя ведомым — его голова была запрокинута ровно настолько, насколько позволяла рука Итачи, его губы раскрывались ровно настолько, насколько старший брат считал нужным. И от этой мягкой, неумолимой власти — от того, как легко нукенин вернул себе контроль — у Саске подкосились колени. Он ненавидел это. И любил. Ненавидел то, как легко терял себя в руках Итачи. Любил то, как уверенно, по-хозяйски старший брат держал его, направлял, заставлял подчиняться — даже не требуя, просто... отдавая. Итачи отстранился первым — ровно настолько, чтобы их губы почти не соприкасались, но дыхание всё ещё смешивалось. В его глазах плясали искорки веселья, и Саске понял: он заметил. Заметил эту жалкую попытку перехватить контроль, и она его... позабавила? — Ты всегда так делаешь, — выдохнул младший, и голос его прозвучал более обвиняюще, чем он хотел. — Делаю что? — Итачи склонил голову набок, и в его взгляде читалось искреннее, почти детское любопытство. Почти. Если бы не опасный блеск в глубине зрачков. — Я только начинаю думать, что веду, а ты... Итачи тихо рассмеялся. — Отото, — произнёс он, и в его голосе звучала та самая снисходительная нежность, которую Саске ненавидел, — ты даже не замечаешь, как мило пытаешься лидировать. Это очаровательно. — Очаровательно? — взвился Саске, отстраняясь и сверкая глазами. Его щёки залил румянец. — Я тебе не котёнок, чтобы быть очаровательным! — Конечно нет, — согласился Итачи, и его улыбка стала шире. — Котёнок хотя бы царапается всерьёз. А ты... ты просто трогательно пыхтишь, пытаясь доказать, что главный, а потом сам же подставляешь шею под мою руку. Саске открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Потому что — проклятье! — Итачи был прав. Он действительно делал это. Неосознанно. Каждый раз, когда старший брат касался его — вот так, уверенно, направляюще, — что-то внутри Саске расслаблялось, отдавалось, позволяло вести. — Я не... — начал он, но Итачи перебил, легко коснувшись пальцами его губ. — Тише. Я не жалуюсь, отото. Мне нравится, когда ты пытаешься. Это... забавно. И напоминает мне, каким ты был в детстве. Вечно лез на рожон, пытался доказать, что справишься сам, а потом прибегал ко мне с разбитыми коленками и требовал, чтобы я подул. Саске задохнулся от возмущения. — Я не требовал! И коленка была одна! Один раз! — Два, — поправил Итачи с невозмутимым видом. — Второй раз ты упал с дерева, когда пытался достать сюрикен, который сам же туда закинул. — Это было не дерево, а куст! И мне было шесть! — Пять, — снова поправил Итачи, и его глаза лучились теплом. — Тебе было пять. И ты пришёл ко мне, ревя в голос, потому что «нии-сан, оно всё в крови, я умру, сделай что-нибудь». Саске застонал, закрывая лицо руками. Его уши горели, и он искренне жалел, что вообще начал этот разговор. — Я тебя ненавижу, — пробормотал он в ладони. — Знаю, — отозвался Итачи, и в его голосе слышалась улыбка. — Ты говоришь это каждый раз, когда я прав. Саске отнял руки от лица и уставился на него испепеляющим взглядом. Итачи смотрел в ответ — с той самой искоркой веселья, которая выводила из себя и заставляла сердце биться чаще одновременно. — Ты невыносим, — выдохнул Саске. — Я в курсе, — ответил Итачи. — Но ты всё равно здесь. Саске хотел возразить — правда хотел. Сказать что-то едкое, колкое, что поставило бы старшего брата на место. Но вместо этого он просто смотрел на него — на эту лёгкую улыбку, на тёплые глаза, на расслабленную позу, — и чувствовал, как внутри разливается что-то горячее, тягучее. — Завтрак, — напомнил Итачи, отворачиваясь к плите. — Еда остынет. Саске моргнул, выныривая из своих мыслей. — Ты серьёзно? Сейчас? После всего, что ты сейчас сказал? — А что я сказал? — Итачи бросил на него невинный взгляд через плечо. — Всего лишь напомнил тебе о твоём героическом падении с куста. Разве это повод пропускать завтрак? Саске издал звук, подозрительно похожий на рычание, и одним плавным движением оказался за спиной Итачи. Его руки легли на плечи старшего брата, сжали — не грубо, но ощутимо, — и он прижался губами к его шее, туда, где бился пульс, оставляя мокрый след. — Ты специально меня провоцируешь, — прошептал он в горячую кожу. — Разве? — Итачи даже не вздрогнул, продолжая помешивать суп. Только пальцы, сжимающие черпак, чуть побелели — единственный признак того, что он не так спокоен, как хочет казаться. — Мне казалось, это ты с самого утра пытаешься меня спровоцировать. Саске усмехнулся, и его губы скользнули выше — к мочке уха, обводя её языком. Следом раздался нетерпеливый шёпот: — Может быть. И что ты будешь с этим делать, нии-сан? Итачи отложил черпак. Повернулся — плавно, текуче, как всегда, — и оказался лицом к лицу с Саске. Его руки легли на бёдра младшего, притягивая ближе. Большие пальцы с силой надавили на кожу чуть выше выступающих тазовых косточек, вжимая в столешницу позади него. — Я думаю, — произнёс он, и его голос стал ниже, опаснее, с той самой хрипотцой, которая появлялась только в моменты, когда он позволял себе чуть больше, чем обычно, — что ты сам не знаешь, чего хочешь. Ты пытаешься вести, но каждый раз, когда я перехватываю контроль, ты расслабляешься. Тебе это нравится, отото. Нравится, когда я беру то, что хочу. Но ты боишься признаться в этом даже себе. Саске замер, чувствуя, как его щёки вновь заливает ещё более сильный румянец. Возразить было нечего — потому что Итачи снова был прав. Снова видел его насквозь, снова попадал в самое больное. И от этого — от этой пугающей, обнажающей правды — хотелось убежать. — Я не... — начал он, но Итачи мягко перебил. — Не надо. Я вижу, Саске. Я всегда тебя вижу. И прежде чем младший успел ответить, Итачи наклонился и поцеловал его. С той самой властной нежностью, которая заставляла Саске забывать, как дышать. Его руки скользнули по бёдрам, притягивая ещё ближе, ещё теснее, пока между их телами не осталось ни миллиметра. К собственному ужасу, Саске почувствовал, как в домашних штанах становится тесно. Он попытался вырваться из крепкой хватки, чтобы его «позор» не был замечен, но брат, со знающей усмешкой на губах, лишь сильнее сжал руки на чужих бёдрах, вклинивая колено между ними. Когда они отстранились, тяжело дыша, Итачи посмотрел на него сверху вниз — раскрасневшегося, с припухшими губами, с расширенными зрачками, — и улыбнулся c той самой снисходительностью. — Вот видишь, — прошептал Итачи, проводя большим пальцем по его нижней губе. — Тебе даже стараться не надо. Ты сам всё делаешь. Саске застонал и уткнулся лбом в его плечо. Собственный стояк упирался старшему брату в бедро и вряд ли последний собирался хоть что-то с этим делать. — Я тебя ненавижу. — Знаю. — Правда ненавижу. — Конечно. — Ты невыносим. — Ты повторяешься, отото. Саске поднял голову и встретился с ним взглядом. В глазах Итачи плясали искры — живые, настоящие. — Ладно, — выдохнул он, отстраняясь и поправляя футболку, чтобы хоть как-то прикрыть выпирающее возбуждение в штанах. — Давай свой суп. Но учти: я ещё не закончил! Итачи приподнял бровь, но ничего не сказал. Просто развернулся к плите и начал разливать суп по тарелкам, насвистывая что-то себе под нос — тихо, почти неслышно. Юноша смотрел на его спину, на расслабленные плечи, на то, как солнечный свет из окна падает на волосы, тёмным шёлком перекинутые на спину. Он хотел его – так, что забывал дышать. И он знал, что Итачи хотел его в ответ — может быть, даже сильнее. Но старший брат держал себя в руках. Всегда держал. И это сводило с ума. Ничего. Саске может подождать. Он умел добиваться своего. Завтрак прошёл в лёгкой беседе, но воздух для Саске ощущался искрящимся. Каждое случайное касание пальцев, когда они тянулись за одной тарелкой, отдавалось разрядом тока. Каждый взгляд, брошенный украдкой, обещал продолжение. Саске доел первым. Отложил палочки, поднялся из-за стола и, бросив на Итачи короткий взгляд, вышел из кухни. — Я мыться, — донеслось из коридора. В доме воцарилась тишина, нарушаемая только тихим звоном посуды и отдалённым шумом воды — Саске набирал ванну. Итачи доел, убрал со стола, вымыл посуду. Прошло около получаса. Он уже собирался сесть за очередной свиток, когда из ванной донёсся голос: — Нии-сан! Итачи замер. Голос Саске звучал... странно. Слишком невинно. Слишком ласково. — Что? — отозвался он, не двигаясь с места. — Я забыл полотенце. Принесёшь? Итачи прикрыл глаза, считая про себя до пяти. Вот оно. Саске ничего не забывал. Никогда. За годы скитаний он научился быть предусмотрительным до паранойи — всегда имел при себе оружие, всегда проверял периметр, всегда знал, где лежат его вещи. И полотенце он «забыл» не случайно. Слишком очевидно. Итачи медленно выдохнул, взял с полки в коридоре чистое полотенце и направился к ванной. Дверь была приоткрыта — ровно настолько, чтобы можно было заглянуть внутрь, но недостаточно, чтобы увидеть всё сразу. Из щели тянуло тёплым, влажным воздухом, пахло хвоей и чем-то ещё — кажется, Саске добавил в воду травяной отвар. Он толкнул дверь. Ванная комната была небольшой — деревянная купель, табурет, полки с принадлежностями. Свет одинокой масляной лампы отбрасывал на стены мягкие, дрожащие тени. И в центре этого полумрака, в облаке пара, сидел Саске. Он обожал принимать горячие ванны, когда на то была возможность, и сейчас, облокотившись о край купели, сидел совершенно обнажённый, если не считать капель воды, блестящих на коже. Его волосы, мокрые и потемневшие, прилипли к вискам и шее. По плечам, по груди, по животу стекали тонкие струйки воды, собираясь в ложбинках мышц. Он не прикрывался. Не прятался. Сидел, слегка развернув плечи, с закинутыми на края купели руками, и смотрел на Итачи с той самой дерзкой, вызывающей полуулыбкой. — Долго же ты, нии-сан, — произнёс он, и его голос прозвучал низко, с лёгкой хрипотцой. Итачи замер на пороге. Полотенце в его руках казалось до смешного бесполезным. Он смотрел на Саске — на то, как пар оседает на его коже, делая её влажной и блестящей, как капли воды срываются с кончиков волос и разбиваются о плечи, как в тусклом свете лампы его тело кажется выточенным из тёплого, живого мрамора, — и чувствовал, как внутри всё сжимается от желания. Саске медленно опустил руку, вызывая тонкий всплеск воды, и провёл пальцами по своей груди, стирая капельки. Движение было ленивым, почти неосознанным — но Итачи знал, что ничего неосознанного в нём не было. Каждый жест, каждый взгляд, каждый вдох Саске были тщательно продуманы. Он соблазнял его. Открыто и бесстыдно. В отместку тому, что Итачи оставил его разбираться со стояком самостоятельно после их утреннего «разговора». — Ты никогда ничего не забываешь, — произнёс Итачи, и голос его прозвучал глухо. Саске улыбнулся шире и наклонился вперёд, опираясь о противоположный край купели. Вода хлюпнула под его движениями. — Может быть, — признал он. Их разделяло не больше метра. Итачи чувствовал исходящее от него тепло, чувствовал запах трав, самого Саске. — Ты играешь, — сказал Итачи, и его пальцы сжали полотенце крепче. — Постоянно играешь. Испытываешь мои границы. — А ты, — Саске протянул руку и без труда коснулся его груди — легко, почти невесомо, но даже сквозь ткань футболки Итачи почувствовал жар его пальцев, — постоянно меня останавливаешь. И знаешь что? — Что? — выдохнул Итачи. — Мне это нравится, — признался Саске, заглядывая ему в глаза. — Я не знаю почему, но... мне это нужно. Нужно чувствовать, что ты держишь меня. Что ты не отпустишь. Итачи смотрел на него — на капли воды, дрожащие на ресницах, на приоткрытые губы, — и чувствовал, как очередные крупицы контроля ускользают. Полотенце упало на пол. Он подался вперёд и поцеловал его. С той самой одержимостью, которую они оба так старательно прятали. Саске ответил сразу — прижался всем телом, мокрым и горячим, запуская пальцы в его волосы, требуя большего. Вода с его кожи пропитывала футболку Итачи, делая ткань влажной и липкой. Руки Итачи легли на живот Саске, ровно под выступающие рёбра. Лёгкое нажатие и кожа под пальцами сжалась, как пластилин, заставляя младшего жалобно выдохнуть прямо в поцелуй. Когда они отстранились, Итачи почти невесомо поцеловал Саске в мокрую шею и усмехнулся. — Ты даже не представляешь, что со мной делаешь, отото. — Представляю, — ответил Саске, и его голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Потому что ты делаешь со мной то же самое. Итачи ничего не ответил. Просто прижался лбом к его оголённому плечу и закрыл глаза, позволяя себе это мгновение. Пар оседал на их коже, смешиваясь с каплями воды, стекающими с волос Саске. Саске первым нарушил молчание. — Залезешь ко мне? — спросил он, и в его голосе прорезалась та самая неуверенность, которую он так старательно прятал за дерзостью. — Вода ещё тёплая. Итачи открыл глаза и посмотрел на него — мокрого, раскрасневшегося, такого уязвимого в своей наготе и такого сильного в своей откровенности. — В другой раз, отото, — ответил он, в родном им обоим жесте, тыкая брата двумя пальцами в лоб. — Тебе самому уже пора вылезать. Не хватало ещё, чтобы простыл. Саске фыркнул, но в его глазах плясали искры. Он ожидал подобный ответ. — Ты невыносим, нии-сан. — Знаю, — Итачи наклонился, поднял с пола полотенце и протянул ему. Саске взял полотенце, но вместо того чтобы вытереться, набросил его на шею брата с поразительной точностью и притянул к себе для нового поцелуя. Итачи почти потерял равновесие, упираясь руками в край купели. Из-за его удивления Саске удалось доминировать, сминая чужие губы медленно, проводя языком по каждой трещинке на губах. Он не давал брату отстраниться, пока оба не начали задыхаться от нехватки воздуха. За окном разгорался новый день, обещая быть долгим и жарким. Саске знал, что это ещё не конец. Знал, что вечером — или даже раньше — он снова придёт к Итачи. Снова будет провоцировать, целовать, требовать. И брат снова будет отвечать — сдержанно, контролируя каждое движение, каждое касание. Но Саске видел трещины в этой броне. И, что самое главное, Итачи сам разрешал ему. От чувства вседозволенности и томительного, почти болезненного предвкушения младший Учиха в нетерпении прикусывал нижнюю губу, размышляя, каким ещё способом можно выбить брата из колеи. Он воспользуется предоставленным шансом по максимуму, возвращая в стократном размере всё, что Итачи ему даёт. Саске хотел, чтобы Итачи наконец потерял контроль. Хотел увидеть, что скрывается за этой маской спокойствия. Хотел, чтобы старший брат перестал сдерживаться и взял то, что принадлежало ему по праву. Его. Полностью и без остатка.

***

Следующие несколько дней превратились в одну бесконечную, мучительную игру. Саске не отходил от него ни на шаг. Стоило Итачи взяться за свиток — младший оказывался рядом, забирал его из рук и, невинно улыбаясь, требовал внимания. Стоило выйти на веранду подышать — Саске возникал за спиной, обхватывал руками, прижимался губами к шее, шептал что-то неразборчивое, но до ужаса похабное. Стоило попытаться заняться уборкой — его перехватывали, вжимали в стену, целовали жадно, требовательно, а потом отстранялись с победной усмешкой и уходили, оставляя Итачи стоять с бешено колотящимся сердцем и сжатыми в кулаки пальцами. «— Что такое, нии-сан, в штанах тесно?» «— Нии-сан, посмотри, пожалуйста, мой шрам на бедре выглядит не слишком ужасным?» «— Мне приснился эротический сон с твоим участием, нии-сан.» Нии-сан, нии-сан, нии-сан. Складывалось ощущение, что Саске пытается вести его с ума этим приторным обращением. Хочет стереть все прошлые воспоминания о тех далёких временах, когда «нии-сан» произносилось с трепетом к кумиру, а не с порочной ухмылкой на губах между поцелуев. Итачи отвечал. Не мог не отвечать. Каждый поцелуй возвращал — с той же страстью, с тем же желанием, но всегда с неизменным контролем. Он позволял Саске думать, что тот ведёт, а в следующий момент мягко, почти незаметно перехватывал инициативу, замедлял, заставлял младшего стонать ему в губы, бесстыдно тереться стояком о чужое бедро, а потом отстранялся первым. Ровно настолько, чтобы Саске оставался на грани — дрожащий, злой, неудовлетворённый. В эту игру ведь могут играть оба. — Ты снова это делаешь, — рычал Саске после очередного такого раза, когда Итачи, поцеловав его до головокружения, спокойно вернулся к заточке оружия. — Делаю что? — невинно переспрашивал старший, и в его глазах плясали искры. К вечеру третьего дня воздух между ними искрил так, что, казалось, одно неверное движение — и вспыхнет пожар. Саске метался по дому, не находя себе места, и в конце концов замер в дверном проёме комнаты Итачи, скрестив руки на груди. Он почти был готов признать, что проиграл в собственном же соревновании, ведь оппонент не хотел придерживаться его правил. Не желая сдаваться так просто, Саске подошёл и сел рядом. Не вплотную — на расстоянии вытянутой руки. Помолчал, глядя на сад, залитый солнцем. Потом медленно, словно невзначай, вытянул ноги и коснулся ступнёй его лодыжки. Итачи перевернул страницу. Саске чуть надавил, провёл большим пальцем по выступающей косточке. Ноль реакции. Тогда он сместился ближе, прижался плечом к его плечу, заглянул в книгу. — Что читаешь? — Трактат о свойствах чакры в водной среде, — ответил Итачи, не поднимая глаз. — Скучно. Тебе не понравится. — А мне и не нужна книга, — пробормотал Саске и, прежде чем успел передумать, коснулся губами его плеча — легко, сквозь ткань домашней кофты. Итачи не вздрогнул, не отложил фолиант. Просто повернул голову и посмотрел на Саске — без удивления, без раздражения. Посмотрел долгим, изучающим взглядом, от которого у Саске внутри всё сжалось. — Ты опять, — произнёс Итачи. Не вопрос. Констатация. — Я просто сижу, — ответил Саске, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Разве нельзя? — Можно. Но ты не просто сидишь. Саске поджал губы. Врать было бессмысленно — Итачи всегда видел его насквозь. Поэтому он решил зайти с другой стороны. — А если и так? — он развернулся к нему всем корпусом, заглядывая в глаза. — Что ты будешь делать? Снова смотреть? Ждать, пока я сам себя доведу до ручки? Ты же вроде и сам хочешь этого! Итачи чуть склонил голову набок. В его взгляде мелькнуло что-то — не насмешка, скорее, тёплое любопытство. Губы дрогнули в лёгкой улыбке. — Ты всё ещё злишься из-за вчерашнего. — Я не злюсь, — отрезал Саске, чувствуя, как начинают гореть уши. Не было смысла смущаться из-за болота, в которое он сам прыгнул с разбега. — Я просто... не понимаю. Чего ты ждёшь? Почему ты всегда останавливаешься? Почему никогда не... Он осёкся, не в силах подобрать слово. Итачи молчал, давая ему пространство. Потом протянул руку и убрал прядь волос, упавшую Саске на глаза. — Ты торопишься, — сказал он тихо. — Всё время торопишься. Будто боишься, что у нас не хватит времени. Саске вздрогнул. — У нас его действительно может не хватить, — прошептал он, отводя взгляд. — Ты... — Я жив, — перебил Итачи мягко. — И пока я жив, я никуда не спешу. Потому что хочу запомнить каждый момент. Каждое твоё прикосновение. Каждый взгляд. А ты всё пытаешься перескочить через несколько ступеней сразу. Саске сглотнул. В горле встал ком. Он хотел возразить, сказать, что Итачи не понимает, что каждая минута на счету, что он не может просто сидеть и ждать, когда... Итачи наклонился и поцеловал его. Не так, как обычно — не властно, не требовательно. Мягко. Почти вопросительно. Словно спрашивал: «Ты понимаешь?» Подминая под себя все мысли младшего и заставляя его добровольно капитулировать. Саске ответил, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог выразить словами. Страх. Отчаяние. Желание. Любовь. Итачи позволил ему вести — не перехватывал инициативу, не углублял, просто следовал за ним, и от этого было ещё больнее. Они отстранились одновременно, тяжело дыша. Саске уткнулся лбом в его лоб, прикрыл глаза. — Я просто не хочу тебя потерять, — прошептал он. — Не потеряешь, — ответил Итачи. — Но и торопить события не нужно. Всему своё время. Дай мне насладиться всем этим. — Но что плохого в..сексе? — последнее слово Саске произнёс на выдохе. — Ты же тоже хочешь меня! Я видел! — В сексе нет ничего плохого, отото, — Итачи слегка наклонил голову и с тихой улыбкой на губах поцеловал Саске в висок. От чего-то слова об их порочной связи отдавались глухим жжением внутри. — Но если мы начнём им заниматься...всё поменяется. Ты уже не будешь так остро реагировать на прикосновения, поцелуи, ведь ты будешь знать, что можешь получить куда больше. Саске хотел возразить, но слова так и не сложились в законченную мысль. Уже тогда лёгкая нахмуренность и молчаливость юноши насторожили Итачи, но он не придал этому значения. А зря.

***

После их короткого разговора младший из Учиха вёл себя... странно. Подозрительно спокойно. Итачи ожидал чего угодно: новых попыток соблазнения, злых выпадов, упрёков. Он готовился к буре — к той самой буре, которую сам же и предсказал, чувствуя её приближение каждой клеткой тела. Но вместо бури наступил штиль. Гладкий, ровный, почти неестественный, как поверхность озера перед грозой — когда воздух уже искрит, но ветер ещё не поднялся. Саске просыпался рано, выходил уже одетый, причёсанный, с ясным взглядом. Его волосы, обычно торчащие во все стороны после сна, теперь были аккуратно уложены — он даже, кажется, начал тратить на них больше времени, чем обычно, проводя расчёской по жёстким прядям, пока они не ложились ровно. Итачи замечал это краем глаза, делая вид, что сосредоточен на чем-то другом, но внутри что-то сжималось от этой новой, непривычной картины. Он не лез с поцелуями, не прижимался со спины, пока Итачи готовил, не шептал пошлости на ухо. Вместо этого он спокойно садился за стол и начинал есть, изредка бросая на старшего брата короткие, ничего не выражающие взгляды. Его движения были плавными, выверенными — он подносил еду ко рту, тщательно пережёвывал, запивал, и всё это с таким видом, будто находился на официальном приёме, а не на кухне их маленького дома. Иногда — очень редко — уголки его губ приподнимались в лёгкой, почти незаметной улыбке, когда их взгляды встречались. И всё. Эта улыбка — едва уловимая, тень улыбки — преследовала Итачи весь день. Он ловил себя на том, что прокручивает её в голове снова и снова, пытаясь разгадать, что за ней скрывается. Насмешка? Нежность? Обещание? Она не была похожа ни на одну из тех улыбок, что он видел у Саске раньше. В ней не было ни дерзости, ни злости, ни привычного вызова. Что-то новое, почти задумчивое. Что-то, чему Итачи не мог дать названия, и это сводило с ума. Итачи не понимал. Он ловил себя на том, что постоянно наблюдает за младшим — украдкой, стараясь не выдать своего беспокойства. Когда Саске уходил тренироваться во двор, Итачи находил предлог выйти на веранду — якобы подышать свежим воздухом, якобы проверить что-то. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел, как младший брат отрабатывает ката — плавно, сосредоточенно, без привычной яростной резкости. Его тело двигалось иначе, чем раньше. Не так, как в бою — рвано, агрессивно, с желанием уничтожить. Сейчас каждое движение было осознанным, текучим, словно он не тренировался, а медитировал. Мышцы перекатывались под бледной кожей, когда он поднимал руки, разворачивал корпус, делал выпад. Солнце блестело на капельках пота, стекающих по виску, по шее, исчезающих за воротом свободной футболки. Итачи сглатывал и заставлял себя отвести взгляд. Но через минуту снова смотрел. Не мог не смотреть. Саске читал свитки — медицинские, исторические, какие-то старые записи клана, которые Итачи и сам не успел изучить. Он сидел на веранде, подобрав под себя одну ногу, и его пальцы медленно скользили по строчкам, губы беззвучно шевелились, повторяя прочитанное. Иногда он хмурился, закусывал нижнюю губу, сосредоточенно вглядываясь в текст, и в эти моменты казался таким юным, таким беззащитным, что у Итачи щемило в груди. Он был... послушным. — Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил Итачи на следующий день, не выдержав. Они сидели за обедом. Саске, как обычно, ел молча, глядя в свою тарелку. Солнечный свет из окна падал на его лицо, и Итачи заметил, что ресницы у него — длинные, тёмные, отбрасывающие тени на скулы. Раньше он как-то не обращал на это внимания. Или не позволял себе обращать. Саске, сидевший напротив, поднял на него глаза. В них не было ни насмешки, ни вызова — только спокойное, почти ленивое любопытство. Он медленно дожевал, проглотил, сделал глоток чая — всё так же неторопливо, размеренно, — и только потом ответил. — Отлично, — сказал он, и его губы тронула та самая лёгкая улыбка. — А что? Ты беспокоишься, нии-сан? Голос его был ровным, мягким, почти ласковым. Итачи прищурился, пытаясь разглядеть за этим спокойствием что-то ещё — трещину, намёк, хоть что-то, что объяснило бы эту резкую перемену. Саске выдержал его взгляд — легко, не отводя глаз, и в глубине его зрачков Итачи заметил что-то новое. Это не было злостью или обидой. Это было... ожидание? — Нет, — ответил он наконец, отводя взгляд и утыкаясь в свою тарелку. — Просто ты необычно тихий. Саске рассмеялся — низким, грудным смехом, от которого у Итачи невольно в удивлении распахнулись глаза, а пальцы, сжимающие палочки, дрогнули. Этот смех был тёплым, обволакивающим, и в нём слышалось что-то такое, от чего внутри всё настораживалось. — Разве ты не этого хотел, нии-сан? — спросил Саске, и его глаза блеснули в солнечном свете. — Чтобы я был спокойным? Не провоцировал? Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и продолжил смотреть на Итачи. В его позе не было агрессии, но была уверенность. Тихая и спокойная. Итачи не нашёлся с ответом. Потому что — да, он хотел этого. Хотел, чтобы Саске перестал испытывать его границы, перестал заставлять терять контроль, перестал превращать каждый их день в поле битвы, где единственным оружием были прикосновения и поцелуи. Но теперь, получив желаемое, он чувствовал себя... потерянным. Неуверенным. Словно земля ушла из-под ног, а он даже не заметил, когда это произошло. Он не понимал, что Саске выбрал другую тактику. На четвёртый день Итачи начал замечать детали. Мелкие, почти невидимые, но складывающиеся в пугающую картину. Саске больше не лез целоваться открыто — но когда они случайно сталкивались в дверном проёме или узком коридоре, он не отступал. Замирал на мгновение дольше, чем нужно, запрокидывая голову, и его дыхание касалось губ Итачи — легко, почти невесомо, словно крылья бабочки. Итачи чувствовал тепло, исходящее от его тела, чувствовал запах — лёгкий запах металла, зелёного чая, и что-то ещё, неуловимо принадлежащее только Саске. А потом младший отстранялся с той самой лёгкой улыбкой и шёл дальше, оставляя старшего брата стоять с бешено колотящимся сердцем и пересохшим горлом. Он не прижимался со спины, но садился за стол так, чтобы солнечный свет падал на его лицо, подчёркивая острые скулы и длинную, изящную линию шеи. Свет золотил его кожу, делал глаза более прозрачными – в такие моменты они переставали напоминать две бездны, уступая место тёплому, почти шоколадному оттенку. Итачи ловил себя на том, что не может отвести взгляд от того, как бьётся жилка на его горле — ровно, спокойно, словно Саске действительно был абсолютно безмятежен. Вечерами, когда они сидели в гостиной, устраивался напротив. Не рядом, как раньше, а именно напротив — так, чтобы Итачи мог видеть его целиком. Он вытягивал ноги, и его босая ступня почти касалась бедра Итачи. Почти. Между ними оставался зазор в несколько сантиметров. А потом Саске лениво потягивался, запрокидывая голову и выгибая спину, словно довольный кот. Ткань его футболки задиралась, оголяя полоску кожи над поясом штанов — гладкой, с выступающими тазовыми косточками, с тонкой дорожкой тёмных волос, исчезающей под тканью. Итачи сглатывал, отводя взгляд, чувствуя, как внутри разгорается знакомый, опасный жар. Саске улыбался — уголками губ, незаметно, — и продолжал читать, словно не замечал произведённого эффекта. Но Итачи знал: он замечал. Замечал всё. На пятый день Итачи сломался. Они снова были на кухне. Солнце уже село, и комнату освещала только одинокая лампа под потолком, отбрасывающая мягкие, тёплые тени. Саске мыл посуду после ужина — спокойно, размеренно, его руки двигались в мыльной воде, перебирая тарелки, чашки, палочки. Вода стекала по его запястьям, капала с локтей, и Итачи заметил, что его футболка намокла. Ткань прилипла к животу, обрисовывая каждый мускул, каждый кубик пресса, каждую линию мышц, спускающихся вниз, к поясу домашних штанов. Капли воды блестели на его коже в свете лампы, и Итачи стоял в дверях, сложив руки на груди, и смотрел. Саске, не оборачиваясь, вдруг заговорил: — Ты так и будешь стоять там, нии-сан? Или, может, поможешь? Голос его был ровным, почти безразличным. Но в нём слышалось что-то ещё — какой-то подтекст, который Итачи не мог уловить разумом, но чувствовал кожей. Итачи отлепился от косяка и подошёл. Встал рядом, взял полотенце и начал вытирать тарелки, которые юноша складывал на сушилку. Их плечи почти соприкасались. Младший повернул голову, глядя на него снизу вверх и в его глазах плясали те самые искры, которые Итачи так хорошо знал. Но теперь они были спрятаны за маской спокойствия, за этой чёртовой безмятежностью, и от этого казались ещё опаснее. — Ты что-то задумал, — произнёс старший брат, не спрашивая, а утверждая. Его голос прозвучал глухо, напряжённо. Саске улыбнулся — открыто, почти невинно. Но в этой невинности было что-то такое, от чего у Итачи перехватило дыхание. — Я? — он склонил голову набок, и прядь волос упала ему на глаза, прилипла к щеке. Он убирал её снова и снова мокрыми руками, из-за чего на коже тоже остался влажный след. — Я просто мою посуду, нии-сан. Разве это запрещено? Нии-сан, нии-сан, нии-сан. Итачи протянул руку и, прежде чем успел себя остановить, заправил эту прядь ему за ухо. Его пальцы коснулись кожи, задержались на мгновение дольше необходимого. Он почувствовал, как Саске едва заметно вздрогнул, как его дыхание слегка сбилось — впервые за эти дни он показал хоть какую-то реакцию, кроме раздражающего спокойствия. Зрачки его расширились, и Итачи увидел в их глубине тот самый голод, который Саске так умело прятал. — Всю эту неделю, — прошептал Итачи, и его голос прозвучал ниже, чем он хотел. — Ты опять проверяешь меня на прочность. Саске повернулся к нему всем корпусом. Мокрая тарелка в его руках опустилась в раковину с тихим стуком. Вода всё ещё текла из крана, наполняя кухню тихим журчанием. Их лица оказались совсем близко — настолько, что Итачи чувствовал его дыхание на своих губах. — А ты только сейчас заметил, нии-сан? — спросил Саске, и в его голосе прорезалась та самая дерзость, которую Итачи так хорошо знал, но теперь она была приправлена чем-то новым. Торжеством. — Я решил, что прямые атаки... скучны. Ты слишком хорошо защищаешься от них. У тебя на каждый мой шаг есть контрприём. Но вот от этого, — его мокрая ладонь легла на грудь Итачи, прямо над сердцем, оставляя на ткани влажный след, — ты защищаться не умеешь. От намёков. От ожидания. От тишины. Итачи замер, чувствуя, как его сердце бьётся под тёплой, мокрой ладонью Саске — быстро, сбивчиво, выдавая всё, что он так старался скрыть. Каждый удар отдавался в рёбра, в горле, в висках. Саске наверняка чувствовал это — чувствовал, как бешено колотится его пульс, как он теряет контроль просто от одного прикосновения. — Ты думаешь это на мне сработает? — выдохнул Итачи, и слова вырвались раньше, чем он успел их остановить. Тихий вопрос повис между ними и утонул в таком же тихом смешке младшего. — Может и нет, — ответил Саске, и его улыбка стала шире, обнажая зубы. — Но ты уже теряешь контроль. Не от моих прикосновений и поцелуев. А просто от того, что я... существую. Дышу. Смотрю. Его пальцы сжали ткань кофты Итачи, притягивая чуть ближе. Мокрая ладонь затем скользнула выше, к ключице. — Ты хотел, чтобы я был спокойным, нии-сан. Я стал спокойным. Теперь ты не знаешь, что со мной делать. И это..забавно. Он рассмеялся — тихо, низко, и этот смех вибрацией прошёл по телу Итачи. Саске смотрел на него снизу вверх, и в его глазах плясало торжество. Торжество охотника, который загнал добычу в угол, даже не прикоснувшись к ней. Итачи смотрел на него — на эту дерзкую улыбку, на горящие глаза, на мокрые волосы, прилипшие ко лбу и вискам, — и чувствовал, как внутри поднимается волна. Желание, смешанное с раздражением, с нежностью, с чем-то ещё. Это было похоже на одержимость — всепоглощающую, лишающую воли, заставляющую забывать обо всём, кроме человека перед ним. — Ты невозможен, — прошептал он. — Я знаю, — ответил Саске, и его губы почти коснулись губ Итачи. Почти. На расстоянии вздоха. Итачи чувствовал их тепло, чувствовал влажное дыхание, но не мог сократить эти последние миллиметры. Саске отстранился — резко, словно ничего не было, — и вернулся к мытью посуды. Его руки снова погрузились в мыльную воду, он взял следующую тарелку, начал тереть её губкой. Как ни в чём не бывало. Только спина его была напряжена, а дыхание — чуть более частым, чем обычно. Итачи остался стоять, прижав ладонь к груди там, где только что лежала рука Саске. Ткань кофты всё ещё была влажной, и это ощущение — прохладное, чужое — не давало забыть о том, что только что произошло. В голове был туман. Он смотрел на младшего брата — на мокрую ткань, облепившую поджарый живот, на расслабленные плечи, на то, как он спокойно, размеренно трёт тарелку губкой, — и понимал, что проиграл. Саске выбрал новую тактику. И она работала лучше, чем все прямые атаки вместе взятые. Потому что теперь Итачи не мог думать ни о чём другом. Саске влез ему под кожу — не грубо, не настойчиво, а мягко, незаметно, словно яд, который действует медленно, но неотвратимо. Всё это накапливалось, наслаивалось, превращаясь в невыносимую, сводящую с ума пытку. Итачи понял это только сейчас. И было уже поздно. Вечером того же дня Саске сидел на веранде, глядя на закат. Небо над горами окрасилось в глубокие оттенки пурпура и золота, облака горели алым, и в этом свете его профиль казался вырезанным из тёмного нефрита. Он сидел, подобрав колени к груди и обхватив их руками, и его взгляд был устремлён куда-то вдаль, за горизонт. Ветер трепал его волосы, принося запах вечерних цветов и влажной земли. Итачи вышел к нему, сел рядом — не вплотную, но достаточно близко. Татами под ними были прохладными, нагретыми за день солнцем. Несколько минут они молчали, слушая стрекот цикад и шум ветра в кронах деревьев. — Я понял твою игру, — сказал Итачи наконец. Его голос прозвучал тихо, почти устало. Саске повернул голову, глядя на него с интересом. Закатный свет окрасил его глаза в тот странный тёплый оттенок, и в них плясали те самые искры, которые Итачи так хорошо знал. — И? — спросил он, и в этом коротком слове было всё: вызов, любопытство, предвкушение. — И... ты выиграл. Итачи произнёс это спокойно, без горечи, признавая очевидное. Он действительно проиграл. Проиграл в тот самый момент, когда Саске впервые посмотрел на него с этой новой, спокойной улыбкой. А потом Саске наклонился и поцеловал его — легко, почти невесомо, едва касаясь губами губ. Прикосновение было тёплым, мягким, и в этом поцелуе была только нежность. Чистая, почти невыносимая нежность. И он отстранился прежде, чем Итачи успел ответить. — Я знаю, — прошептал Саске, и его дыхание всё ещё согревало губы Итачи. — Но я ещё не закончил. Итачи закрыл глаза, чувствуя, как внутри снежным комом собирается раздражение. Буря, которую он так ждал, не пришла. Вместо неё наступило что-то другое — медленное, тягучее, выматывающее. Саске не штурмовал его стены — он просто просачивался сквозь них, капля за каплей, день за днём. И теперь Итачи стоял посреди руин собственного контроля, не понимая, когда именно всё рухнуло. Он открыл глаза и встретился взглядом с Саске. Тот смотрел на него — спокойно, с той самой искоркой, которая обещала продолжение. — Завтра, — сказал Саске тихо, и его голос прозвучал почти молитвенно, — будет новый день. И я придумаю что-нибудь ещё. Итачи выдохнул — длинно и прерывисто. — Я буду ждать, — ответил он. И это была правда. Он будет ждать. Завтра. Послезавтра. Всегда.

***

Пробуждение было резким. Итачи распахнул глаза в темноте, ещё не понимая, что именно его разбудило. Его комната тонула в густом мраке — луна спряталась за шторы, и даже свет звёзд не проникал сквозь ставни. Он лежал неподвижно, прислушиваясь. Сердце билось ровно, но где-то на грани сознания пульсировало смутное беспокойство. Шорох. Тихий, почти неразличимый, но в мёртвой тишине ночи он прозвучал отчётливо. Из комнаты Саске. Итачи сел на футоне, отбрасывая одеяло. Шаринган активировался сам собой, разрезая тьму алыми всполохами. В груди похолодело. Саске ранен? Кто-то пробрался в дом? Но сигнальные барьеры молчали, а его чутьё шиноби не улавливало чужого присутствия. Итачи поднялся бесшумно, скользя по татами как тень. Его рука хотела привычно лечь на рукоять куная, спрятанного под подушкой, но он не стал доставать его — интуиция подсказывала, что оружие не понадобится. Шорох повторился — на этот раз вместе с ним донёсся какой-то странный звук. Влажный. Прерывистый. А потом — тихий, сдавленный стон, в котором безошибочно угадывалось его собственное имя. «Итачи...» В груди что-то дрогнуло. Дверь в комнату Саске была не просто приоткрыта — она была распахнута ровно настолько, чтобы любой, кто пройдёт мимо, мог заглянуть внутрь. Словно приглашение. Итачи замер на пороге. В комнате было темно, но Шаринган позволял видеть всё в мельчайших деталях. Саске лежал на футоне, откинув одеяло в сторону — нарочито небрежно, так, чтобы открывать обзор. Его тело было напряжено, спина выгнута, голова запрокинута на подушку, но лицо не скрыто — напротив, повёрнуто к двери. Глаза закрыты, а с губ срывалось тяжёлое, рваное дыхание. Одна рука младшего сжимала край подушки, вторая двигалась между разведённых бёдер — медленно, демонстративно, словно он хотел, чтобы каждое движение было замечено. Саске знал. Знал, что старший брат проснётся. Знал, что он придёт проверить. И он оставил дверь открытой. Он не сдерживал звуки — стонал громче, чем нужно, шептал имя Итачи так, чтобы его было слышно даже сквозь стену. Он выгнулся сильнее, когда почувствовал чужое присутствие, но глаза не открыл — продолжал свою игру, делая вид, что не замечает. Его член блестел естественной влагой в лунном свете. Это было приглашение. Дерзкое, бесстыдное, отчаянное. Итачи смотрел, не в силах отвести взгляд. Влажные, непристойные звуки наполняли маленькую комнату. Саске двигал рукой быстрее, его пальцы скользили по возбуждённой плоти, и с каждым движением из его горла вырывался тихий, сдавленный стон. Его щёки горели — даже в темноте Итачи видел, как краска заливает скулы, спускается на шею, на грудь. Он смущался. Безумно, до дрожи, до желания провалиться сквозь землю. Но не останавливался. Потому что это была игра. Та самая игра, которую он вёл всю неделю — намёками, взглядами, случайными прикосновениями. И сегодня он поднял ставки до предела. — Итачи... — выдохнул Саске снова, на этот раз громче, откровеннее, и его бёдра качнулись вверх, навстречу собственной руке. Итачи сделал шаг вперёд. Саске услышал — его дыхание сбилось, пальцы дрогнули, но он не остановился. Только закусил губу сильнее, пытаясь сдержать смущение, и продолжил — медленно, дразняще, позволяя старшему брату смотреть, как он кончиками пальцев дразнит сам себя. Его ресницы подрагивали, щёки пылали, на лбу выступила испарина, но он не открывал глаз. Не мог. Если бы он встретился сейчас взглядом с Итачи, то, наверное, умер бы от стыда на месте. Итачи опустился на колени рядом с футоном. Саске вздрогнул, чувствуя его близость, но не прекратил. Его рука двигалась всё так же — размеренно, влажно, — и он тихо, почти жалобно застонал, когда понял, что Итачи просто сидит рядом и смотрит. Не прикасается. Не останавливает. Не помогает. Просто... наблюдает. — Ты... — выдохнул Саске, и голос его сорвался. — Ты будешь просто смотреть, нии-сан? Он надеялся — молился, — что Итачи не выдержит. Что прикоснётся. Что возьмёт инициативу в свои руки, как делал всегда. Что избавит его от необходимости продолжать эту пытку самому. — А ты хочешь, чтобы я сделал что-то ещё? — спросил Итачи, и в его голосе слышалась тёмная усмешка. Он никуда не спешил. Он удобно устроился рядом и скрестил ноги в позе лотоса, опираясь локтем о колено и подперев подбородок рукой, всем своим видом показывая: у него есть всё время мира. — Ты же этого добивался, отото. Всю неделю. Оставил дверь открытой. Стонал так, чтобы я услышал. Шептал моё имя. Ты хотел, чтобы я пришёл. И я пришёл. Саске всхлипнул. Его рука дрогнула, почти остановилась, но он заставил себя продолжить. Краска стыда залила его до корней волос, уши горели, грудь вздымалась часто, и каждое движение теперь давалось с трудом — потому что Итачи смотрел. И от этого — от его спокойного, изучающего взгляда, от его молчаливого присутствия — унижение становилось невыносимым. Саске чувствовал себя выставленным напоказ, разобранным на части, лишённым всякой защиты. Он лежал перед собственным братом с задранной футболкой и спущенными штанами, лаская себя, как последний развратник, и не мог остановиться. И — к собственному ужасу — ему это нравилось. Нравилось быть таким — открытым, уязвимым, бесстыдным. Нравилось унижение, которое он сам на себя навлёк. Взгляд Итачи был тяжёлым, обжигающим, он скользил по телу Саске, задерживаясь на самых уязвимых местах — на раскрасневшихся щеках, на приоткрытых губах, на возбуждённой плоти, истекающей влагой в его собственной ладони. И в этом взгляде не было ни капли желания помочь. Только чистое, незамутнённое наслаждение зрелищем. Итачи любовался им. Своим развратным, потерявшим стыд младшим братом, который сам загнал себя в эту ловушку и теперь мучительно расплачивался за свою дерзость. И он не собирался идти у него на поводу. Не сейчас. Саске хотел играть — пусть играет. По его правилам. Собственное возбуждение болезненно выпирало в штанах, но Итачи не мог позволить себе оторвать взгляд от младшего брата ни на секунду. Уроки воспитания никогда не поздно проводить. — Я... я не могу, — прошептал Саске, и голос его дрожал. — Когда ты смотришь... я не могу... — Можешь, — мягко, но непреклонно ответил Итачи. — Ты начал это. Так доведи до конца. Саске застонал — низко, отчаянно, — и его рука снова задвигалась. Быстрее, сбивчивее, без прежней показной медлительности. Он действительно терял себя, растворялся в ощущениях, забывая о стыде, о гордости, обо всём. Оставался только Итачи — его взгляд, его присутствие, его тихое, ровное дыхание рядом. И осознание того, что он, Саске, делает это сам. Сам себя ласкает. Сам себя доводит до грани. Под чужим взглядом. — Вот так, — прошептал Итачи, и его ладонь наконец легла на щёку Саске. Тот вздрогнул, но не отстранился — наоборот, прижался к тёплой ладони, ища утешения, благодарный даже за это крошечное прикосновение. — Ты же у меня послушный мальчик? Не останавливайся. Саске всхлипнул и ускорился. Его бёдра двигались навстречу собственной руке, из горла вырывались сдавленные стоны. Он был на грани, и Итачи видел это — видел, как напрягаются мышцы живота, как дрожат бёдра, как пальцы сжимаются сильнее. И по его лицу было видно: он наслаждается. Наслаждается каждым мгновением этого развратного, унизительного, прекрасного зрелища. — Итачи... я сейчас... я... — Смотри на меня, — приказал Итачи. Саске с трудом разлепил веки. Его взгляд — затуманенный, полный слёз и отчаянного желания — встретился с алыми глазами Итачи. И этого оказалось достаточно. Он кончил с громким, сдавленным криком, выгибаясь дугой. Белесая полоса очертила его живот, позорно становясь доказательством его удовольствия. Тело сотрясала крупная дрожь, из глаз текли слёзы — облегчения и острого, постыдного наслаждения, что Итачи видел его таким. Когда последние волны схлынули, Саске обмяк на футоне, тяжело дыша и всё ещё дрожа. Он отвернул лицо, пряча его в подушку, и его плечи мелко вздрагивали — то ли от остаточных спазмов, то ли от подступающих рыданий. Унижение всё ещё жгло изнутри, смешиваясь с сытым, тягучим удовлетворением, и от этого контраста хотелось провалиться сквозь землю. Итачи молча взял с тумбы салфетку, вытер его живот, его пальцы, а потом осторожно лёг рядом и почти невесомо притянул к себе. Саске уткнулся лицом в его грудь, пряча раскрасневшееся, мокрое от слёз лицо, и тихо, почти неслышно, прошептал: — Ненавижу тебя. — Знаю, — ответил Итачи, и в его голосе слышалась нежная усмешка. — Но ты сам этого хотел. Саске всхлипнул и ударил его кулаком в грудь — слабо, без силы. — Ты... ты специально заставил меня... просто смотрел... я чуть не умер от стыда. — Ты оставил дверь открытой, — напомнил Итачи. — Ты стонал моё имя. Ты хотел, чтобы я пришёл. И я сделал то, чего ты хотел — я смотрел. Разве не этого ты добивался всю неделю, отото? Старший брат притянул Саске ещё ближе, заставляя юношу почувствовать, как что-то упирается ему в нижнюю часть живота, и продолжил говорить тем же вкрадчивым тоном: — Поздравляю. У тебя получилось. Но учти: я не собираюсь плясать под твою дудку каждый раз, когда ты решишь поиграть. Саске замолчал. Его пальцы сжали ткань футболки Итачи, и он прижался крепче. — Я думал, это будет не так... — пробормотал он наконец. — Я думал, ты... не знаю. Прикоснёшься. Поцелуешь. А ты просто... смотрел. И я... я не мог остановиться. Это ненормально, да? Итачи с горькой улыбкой поцеловал его в макушку. — Мы оба ненормальные, отото. Саске ничего не ответил. Просто прижался крепче, обхватывая его руками, словно боялся, что Итачи исчезнет. Где-то на грани сна Саске прошептал: — В следующий раз... я хочу, чтобы ты тоже... участвовал. Не просто смотрел. Итачи тихо рассмеялся и поцеловал его в висок. — Посмотрим, отото. Посмотрим. Всё будет зависеть от того, как хорошо ты себя поведёшь. Саске проиграл эту партию. Полностью и безоговорочно. Но, кажется, он именно этого и добивался.