Скверна под облаками

Мэн Яо приходит в библиотеку сразу после завтрака. Он выкладывает на столик интересующие его сегодня книги, достает из рукава собственные наработки, раскатывает по столу свиток. За эту ночь ему в голову пришла пара интересных идей, и ему не терпится поделиться ими с напарником. Он знает, что пришел слишком рано: обыкновенно Вэй Усянь предпочитает завтраку долгий сон, — однако самому ему невыносимо оставаться в опустевшем ханьши, а подниматься ни свет ни заря он научился еще в ту пору, когда надеялся вернуть себе расположение мужа. Мысль о муже привычно разливается на языке Мэн Яо вязкой горечью. Лань Сичэнь. Красивый, добрый, идеальный, бесконечно близкий и бесконечно не его. Как бы Мэн Яо ни старался, что бы ни делал, ему никогда не стать достойным Лань Сичэня. Об этом ему говорили и говорят все. Вслух и в глаза в клане Ланьлин Цзинь. При помощи чуть различимых намеков и двусмысленных фраз в Облачных Глубинах. Сын шлюхи, убийца, двойной агент, предатель, отравитель не ровня столь блистательному господину. Сам Лань Сичэнь никогда не указывает Мэн Яо его места. Он всегда подчеркнуто вежлив, предупредителен, холоден. Он не оскорбляет Мэн Яо и не унижает его. И все же он с ним почти не говорит и старается как можно меньше времени проводить в его обществе. Советы кланов, ночные охоты, визиты в другие земли — с тех пор как Лань Сичэнь привез супруга, он почти не бывает дома. Мэн Яо в Гусу Лань ненавидят еще и за это. Будто он и без того не купался в чужом презрении. За те пару лун, что Мэн Яо провел в Облачных Глубинах, он успел прочувствовать всеобщее безмолвное осуждение в полной мере. Оно его не удивляет и даже почти не задевает. Всю жизнь ему приходилось терпеть похожее отношение. В Гусу Лань никто хотя бы не пытается приправить гнев насилием. Что Мэн Яо поражает, так это симпатия. Когда он почти смирился с тем, что и в этой новой жизни не встретит ничего, кроме едва сдерживаемого отвращения, он наткнулся на того, кто отреагировал на него иначе. Вэй Усянь. Он был так же порицаем заклинательским миром, как и Мэн Яо, но, в отличие от него, каким-то сверхъественным образом порицание умудрялся не замечать. Ни по отношению к себе. Ни по отношению к другому. Для него Мэн Яо не был сыном шлюхи. И предателем не был. И, наверное, даже убийцей. Он был тем, кто многое знал о талисманах перемещения и обладал острым умом. А еще для Вэй Усяня он был человеком. Прогорает одна палочка благовоний, за ней вторая. Вэй Усянь не появляется. Мэн Яо обеспокоенно поджимает губы и радуется, что прихватил с собой пару маньтоу, оставшихся еще с ужина. Булочки совершенно пустые, в соответствии с правилами Гусу Лань, но в сочетании с перцовой пастой, мешочек с которой всегда лежит у Мэн Яо в рукаве ханьфу с тех самых пор, как он пересекся в обеденном зале с Вэй Усянем, их вполне можно есть, не морщась. Мэн Яо возвращается к книгам, быстро пролистывает уже известные ему факты, внимательно выискивает то, что может пригодиться для их с Вэй Усянем целей. Создание талисмана перемещения, работающего от темной энергии, никогда не приходило ему в голову. Не удивительно: Мэн Яо почти не владел секретами этого пути. И все же, когда Вэй Усянь озвучил саму идею, он не смог не оценить ее перспективности. Талисман, который можно использовать без духовных сил, был вещью полезной. Такой следовало заиметь. Просто так. На всякий случай. Возможность взломать барьер также кажется отнюдь не бесполезной. И как ланьский пленник, и как человек, проведший войну в непосредственной близости к крупным армейским офицерам, Мэн Яо понимает ценность такого изобретения. Даже если сейчас он не собирается бежать из Облачных Глубин, на всякий случай стоит подготовить такую возможность на будущее. Опадает серым пеплом третья палочка. За ней четвертая. К исходу пятой Мэн Яо уже не может сидеть на месте. Он видел следы губ и зубов на шее Вэй Усяня, замечал стертые о веревки запястья, слышал шепотки в Гусу Лань и узнавал, демоны, конечно, он узнавал ту самую осторожную походку. Мэн Яо вырос в весеннем доме. С таким он знаком с раннего детства. Все это будит в нем воспоминания. Черные, душащие, отвратительные, мутные. Он держит лицо. Он никогда не говорит об этом и знает, что последнее, чего хочется человеку, носящему на своем теле подобное, — внимание к стыдным травмам и праздное сочувствие. Но глубоко в душе Мэн Яо клокочет ярость. Он зол не только из-за Вэй Усяня, которого, вообще-то, едва знает, но также из-за своей матери, ее товарок в борделе и себя. Не тронутого физически, но не меньше, чем все они, в глубине души попранного. Когда и шестая палочка благовоний истаивает на ветру, Мэн Яо поднимается с места. Он держит спину прямо, неспешно раскладывает по местам книги, идет по аккуратным дорожкам медленно и степенно. На стук в двери цзинши никто не отвечает. Мэн Яо коротко оглядывается по сторонам, вынимает из прически шпильку и вставляет ее в кругляшок замочной скважины. Этому трюку он научился в детстве и отшлифовал во время работы в Цишань Вэнь. Замок поддается с легкостью. Он шагает внутрь, готовясь к совершенно неприглядной картине, и застывает. Вид Вэй Усяня приводит Мэн Яо в ужас. Не потому, что тот усыпан следами несдержанной страсти — напротив, его так часто лиловеющая кожа сегодня выглядит лучше — а из-за его лица. Всегда живое, несмотря на все перенесенные горести, сегодня оно кажется пустым и мертвым. Будто кто-то вытряхнул из Вэй Усяня его всегда непоколебимую волю. Будто кто-то уничтожил держащую его, словно опора, надежду. — Что… что с вами произошло? — не удерживается от бестактного вопроса Мэн Яо. Вэй Усянь поднимает голову. Его взгляд скользит по лицу Мэн Яо, не узнавая. Выражение глаз не меняется. — Ничего. Ничего достойного внимания. — Молодой господин Вэй, ваш супруг, он… что он с вами сделал? — Ничего такого, чего бы я не заслужил. — Заслужили? И чем же вы провинились перед Ханьгуан-цзюнем? — Не перед ним. Перед миром. Вэй Усянь разражается смехом. Смех пугающий, неживой и скрежещущий. Напоминающий карканье воронья над усыпанным трупами полем. Он становится все громче и громче. Сбивает Вэй Усяню дыхание. Проливается из его глаз слезами. Вырывается изо рта дикими всхлипами. Это переключает Мэн Яо. Он оглядывается вокруг, находит взглядом кувшин, берет его в руки, набирает воды в рот. Подходит к Вэй Усяню, присаживается возле него на корточки и коротким шумным выдохом посылает водную взвесь ему прямо в лицо. Вэй Усянь умолкает и моргает несколько раз. Он отряхивается от воды, словно уличный пес, и впервые за все это время дарит Мэн Яо осмысленный взгляд. — Ты… Ты… Да какого хрена?! — А что, надо было позволить тебе впасть в истерику? — Я не… не надо было. — Вэй Усянь вырывает у Мэн Яо кувшин и делает несколько глотков прямо из горла. — Эм… спасибо. Наверное. — Не за что. Что с тобой случилось? — Мой демонов муж сжег результаты наших исследований. — И только? Дай мне пару часов и стопку бумаги, и я их восстановлю. — Как? — По памяти. Я… у меня очень хорошая память. Достаточно посмотреть один раз, чтобы запомнить все до последней буквы. Вэй Усянь оборачивается к Мэн Яо и внимательно его изучает. — Ты ведь не шутишь, — приходит он к выводу. — Ты правда можешь. * На восстановление всех утерянных изысканий уходит не пара часов, а четыре дня. Еще столько же требуется, чтобы скопировать по памяти все нужные документы из закрытой теперь для Вэй Усяня библиотеки. Все это время Мэн Яо проводит в пустующем без хозяина ханьши. Вэй Усянь вертится возле него. После той памятной сцены он проникается к товарищу по несчастью уважением и интересом. А интерес Вэй Усяня — штука неумолимая, как стихия. — Значит, ты вырос в весеннем доме? — Сегодня Вэй Усянь лежит поперек идеально заправленной кровати Лань Сичэня, грызет щедро смазанную острым маслом паровую булочку и рассыпает вокруг себя крошки. — Что ж, понятно, откуда у тебя талант к лицедейству. — Какой еще талант к лицедейству? Я искренен и открыт, как полагается благородному мужу. — Конечно, — легко соглашается Вэй Усянь. — Вне всякого сомнения. И как же из публичного дома ты попал на службу к Не Минцзюэ? — Поступил в его армию среди сотен других таких же мелких заклинателей. — И дослужился до первого помощника. Сильно. Голос Вэй Усяня звучит уважительно. Это приятно. Непривычно. Обыкновенно люди его круга не склонны высоко оценивать достижения Мэн Яо. Скорее, они кажутся им раздражающими. Словно он отбирает чужое место. Стремится туда, куда не должен попасть по одной лишь причине низкого происхождения. Вэй Усяню же на низкородность Мэн Яо плевать. Даже больше — то, как высоко тот взлетел, выбираясь из бордельной грязи, его, кажется, восхищает. — Наверное, мне просто повезло. Я так и не сумел стать выдающимся воином или сильным заклинателем. — Глупости. — Вэй Усянь скатывается с кровати, подходит к Мэн Яо и заглядывает из-за его плеча в свиток, что тот сейчас записывает. — Везение тут ни при чем. Судя по твоей истории, ты вообще не слишком-то везучий парень. Мэн Яо на мгновение задумывается над его словами и печально усмехается: — Да уж. Тут ты прав. И тут мы с тобой схожи. Вэй Усянь отвечает на его слова смехом. Немного горьким, немного печальным, но вполне искренним. К исходу второй луны Мэн Яо и Вэй Усяню удается сделать первый талисман, способный перемещать через барьер. Вэй Усянь с благоговением смотрит на прямоугольник исписанной иероглифами бумаги, нежно поглаживая пальцем уголок: — Уверен, что мы не ошиблись в расчетах? — Я перепроверил все с десяток раз. Ты — и того больше. Если с талисманом что-то и не так, без испытания мы этого не выясним. — Мэн Яо удивляет, что всегда безрассудный Вэй Усянь сейчас нерешителен. Будто бы он сомневается или боится. Или, что более вероятно, тянет время. — Хорошо. — Вэй Усянь бросает на талисман последний взгляд и протягивает его Мэн Яо. — Попробуешь им воспользоваться? — Почему не ты? В конце концов, талисман — твое детище. Вэй Усянь застывает. Его губы растянуты в веселой улыбке, но глаза печальны. Он бездумно осматривает обстановку ханьши, запускает пальцы в волосы, делает глубокий, обреченный вздох. — Я не смогу, — произносит он наконец. — Не смогу, пока мы не поймем, как переделать талисман под темную энергию. — Ты не можешь воспользоваться энергией своего ядра? — спрашивает Мэн Яо осторожно. Вэй Усянь качает головой. Мэн Яо окидывает его взглядом. Что-то не так. Что-то однозначно не так. Что-то почти не заметное, но очевидное. Скрытое в напряженной позе, скованной повадке и потемневших глазах, в самой глубине которых плещется боль. По краю сознания Мэн Яо проскальзывает мысль, что это ощущение неправильности следует за Вэй Усянем уже давно. Оно появилось в нем задолго до Облачных Глубин или трагедии на тропе Цюнци. Пожалуй, оно было в нем еще во время кампании «Выстрел в солнце», вот только никто не замечал этого за величественным образом Старейшины Илина. Старейшины Илина, что использует в качестве оружия флейту. Старейшины Илина, что не носит меча. Догадка пронзает разум Мэн Яо, простая и пугающая. Он вспоминает о Вэнь Чжулю и как Вэнь Чао хвастался, что Вэй Усянь толком не сопротивлялся, когда его схватили и сбросили на Луаньцзан. А также слухи про главу Цзян, лишенного золотого ядра. Разрозненная картина наконец обретает целостность. Мэн Яо становится понятно, почему Вэй Усяню так важно переделать талисман под темную энергию и почему он, несмотря на всеобщее осуждение, не хотел отказываться от темного пути. Да что там, теперь очевидно даже, как Вэй Усянь вообще стал темным заклинателем. Не из лени, тщеславия или желания мести, но лишь потому, что у него не было иного выбора. Мэн Яо зажмуривается, стараясь прогнать захлестнувшее раздражение. Не помогает. Родившееся глубоко в его душе, оно упрямо просится наружу. В этот момент он как никогда зол на лицемерное заклинательское сообщество. Жестокое, безразличное, скорое на суждения и расправы. Ему так странно едва ли не впервые испытывать эту жгучую ярость не из-за себя, а из-за другого. И вместе с тем понимание этой общей на двоих с Вэй Усянем чуждости и непринятости дарит Мэн Яо ощущения их родства. Такие далекие и разные на первый взгляд, при ближайшем рассмотрении они оказываются до странного похожи. Ненужные, использованные, выброшенные обществом на обочину. — Хорошо, — Мэн Яо заставляет себя распахнуть глаза, — я попробую перенестись в Цайи. Вэй Усянь дарит Мэн Яо благодарный взгляд. На его лице облегчение. Он явно рад тому, что его не стали ни о чем расспрашивать. Мэн Яо забирает из рук Вэй Усяня талисман и пускает по письменам духовную энергию. Его дергает, кружит, подбрасывает вверх. Перед взором все плывет, внезапная тошнота упрямо подкатывает к горлу. Мгновение спустя все заканчивается. Только что стоявший посреди ханьши Мэн Яо оказывается на вымощенной крупными камнями дороге. Где-то впереди он видит небольшую деревню. За его спиной горы упираются белыми вершинами в небо. Звенящая радость наполняет грудь Мэн Яо вместе с теплым — куда более теплым, чем в Облачных Глубинах, — воздухом. Впервые за три луны он ощущает себя по-настоящему свободным. Все это время он не замечал, что был заперт. Мечтающий лишь о внимании Лань Сичэня, он и не думал о мире за пределами Гусу Лань. Теперь же он вспомнил, что этот мир есть. В этом мире светит солнце, громко говорят спешащие по своим делам люди, легкий ветер доносит аромат острой лапши. Мэн Яо чувствует искушение пойти навстречу этим шумам и запахам. Бросить все, раствориться в толпе, начать все заново. Он отбрасывает эту мысль и отправляется обратно. Мэн Яо не собирается бежать. По крайней мере пока. Интерлюдия 2 Лань Сичэнь снижается над небольшим городком на окраине Гусу, когда до Облачных Глубин остается четверть дня пути. Солнце в зените, у Лань Сичэня еще есть время, чтобы добраться до дома, но он этого не делает. Он оправляется на постоялый двор и снимает номер. Его поведение нарушает сразу несколько правил. Тех, что касаются лишних трат, праздности и стремления к комфорту. Вспомнив о них, Лань Сичэнь лишь морщится. Он и так слишком много внимания уделял клановым правилам. Именно стремление им следовать лишило его единственного друга и заперло в браке с нелюбимым человеком. Мысль о Мэн Яо поднимает со дна души Лань Сичэня отвращение, обычно тщательно из нее изгоняемое. Эта насквозь фальшивая улыбка, глаза, вечно полные наигранных слез, душевное уродство, тщательно скрываемое за по-шлюшьи привлекательной оболочкой. Если бы не клановые правила да чувство признательности, семь лет назад он бы даже не обратил на Мэн Яо внимания. «Цени людей не за их происхождение, а за личные качества», — гласит правило номер тысяча семьсот семьдесят пять. «Будь благодарен за всякую помощь», — требует правило номер тридцать. «Не заводи дружбу с порочными людьми», — извечно напоминает пятьдесят второе правило. А что делать, если эти правила противоречат друг другу? Мэн Яо талантлив, низкороден и порочен насквозь, но Лань Сичэнь никогда не замечал этого порока. Ослепленный другими достоинствами, запутанный собственными принципами, утонувший в благодарности за спасение собственной жизни и бесценной клановой библиотеки, он допустил его в свою жизнь и на самый верх заклинательского мира. Он слушал его лживые речи, защищал его честь перед другими, не обращал внимания на чужие рассказы. Даже Не Минцзюэ, винившего Мэн Яо в вершении пыток и убийстве военачальника, укорял в предубежденности. Но Мэн Яо не сумел оценить ни снисходительности, ни признательности, ни милости. Повинуясь природному несовершенству своей низкородной души, он попытался отнять у своего благодетеля самое дорогое — единственного друга. Лань Сичэнь был поражен, когда узнал, что Мэн Яо подозревают в попытке отравления Не Минцзюэ, и до последнего не соглашался в это верить. Ведомый чувством долга и бесконечной признательностью, он предпочел пойти на конфликт с обвинителями, заплатив собственной честью и шансом на брак по любви за жизнь Мэн Яо. Он не мог поступить иначе. Ведь Мэн Яо рискнул своей свободой и жизнью ради Лань Сичэня, священных книг и всего заклинательского мира. Лань Сичэнь долгое время не находил в себе сил признать, что такой человек способен на подлость. Что ж, вчера он окончательно избавился от иллюзий: Не Минцзюэ предоставил неопровержимые доказательства участия Мэн Яо в покушении. Картина мироздания Лань Сичэня, построенная на клановых правилах и слепой вере во всеобщую доброту, осыпалась острыми осколками. Если до сего момента он еще хранил в душе остатки теплоты к Мэн Яо, то теперь от них не осталось и следа. Каким бы ни был человек, спасший его когда-то от Вэней, нынешний Мэн Яо уже не имел к нему отношения. Непомерные амбиции, мстительность, желание по головам добраться до вершины уничтожили в нем все хорошее. Лань Сичэнь заплатил свой долг жизни, отгородив Мэн Яо от грозящей ему справедливой расправы. Больше он был ему ничего не должен. * После первого перемещения Мэн Яо отправляется за барьер еще несколько раз. В Цайи, за границу Гусу Лань, в ближайший маленький город на самой окраине Юньмэна. Довольно скоро он понимает, что его духовных сил хватает лишь на совсем короткие расстояния. Что ж, такой результат ожидаем. В конце концов, именно эту проблему они с Вэй Усянем пытаются решить, перенастроив талисман на темную энергию. Вернувшись из последнего путешествия, Мэн Яо видит, что Облачные Глубины готовятся к возвращению Главы клана. Его это удивляет — обыкновенно тот предупреждает о своем приезде не только старейшин, но и супруга. Смутное беспокойство затмевается радостью. Он не видел Лань Сичэня больше луны и успел здорово по нему соскучиться. Мэн Яо сворачивает их с Вэй Усянем изыскания, провожает того и принимается готовиться к предстоящей встрече. Его сердце поет, с губ не сходит улыбка. Мэн Яо проводит несколько часов в купальне, тщательно укладывает волосы и надевает чистые одежды. Он упрашивает клановых поваров сервировать в ханьши любимые закуски Лань Сичэня, самостоятельно заваривает «Серебряные иглы»*. Мэн Яо надеется, что его супруг появится к ужину. Тот не приходит. Мэн Яо ждет час, ждет два. Голоса за стенами ханьши потихоньку стихают, уличные фонари гасят, гонг отбивает отход ко сну. Лань Сичэнь не появляется. Он не приходит ночевать. Не спешит поприветствовать Мэн Яо утром. Всю ночь Мэн Яо не спит, терзаемый все нарастающей тревогой. Едва небо за окном окрашивается в рассветный розовый, он отправляется на поиски. Мэн Яо приходится опросить полтора десятка адептов, прежде чем ему удается выяснить, где он может встретить Лань Сичэня. Оказывается, после своего возвращения тот высказал желание переехать из ханьши в другой павильон, чтобы жить отдельно от супруга. Новость оглушает Мэн Яо. Он держит лицо, вежливо кланяется, отвечает на все откровенно насмешливые взгляды мягкой улыбкой. И все же, когда Мэн Яо достигает нового дома Лань Сичэня, самообладание покидает его. Он стучит в запертую дверь отрывисто и громко. Лань Сичэнь открывает почти сразу. Он выглядит спокойным. Лишь внутри его глаз можно разглядеть огромную усталость и нечто подозрительно напоминающее сдерживаемый гнев. — Вы что-то хотели? — спрашивает он, глядя куда-то поверх плеча Мэн Яо. — Ваша жизнь недостаточно комфортна? — Я...я...могу ли я узнать, почему вы решили переехать из ханьши? — По здравому размышлению, я пришел к выводу, что так будет удобнее. Не переживайте, мой переезд вас никак не коснется. Повара предупреждены о необходимости доставки еды в ваш дом, слуги все так же будут приносить воду для купания. Кроме того, я оставлю свою библиотеку, посуду, письменные принадлежности. — Спасибо, но… разве я не могу жить в новом доме с вами? — Я бы предпочел этого избежать. Если у вас нет больше вопросов, я хотел бы вернуться к работе. За время моего отсутствия в клане накопилось множество дел, требующих внимания. — Лань Сичэнь отвешивает низкий поклон и делает шаг в дом, стремясь поскорее скрыться от внимания Мэн Яо. Мэн Яо шагает следом, ловит его руку, старается удержать на месте. — Подожди...эргэ, стой...я... Лань Сичэнь отшатывается и почти грубо вырывает из пальцев Мэн Яо ладонь, чтобы с выражением бесконечного отвращения вытереть ее о ханьфу. — Не смейте ко мне прикасаться ! — шипит он с не скрываемой больше злостью. — Не смейте называть меня братом! Не смейте даже смотреть! Чего вы еще хотите от меня? Я ввел вас в заклинательское общество, спас, укрыл от всеобщего осуждения. Если я был вам что-то должен, то уже давно расплатился. Оставьте, наконец, меня в покое. Дверь захлопывается с каким-то почти оглушительным грохотом. Мир Мэн Яо, его мечты, привязанности, надежды рушатся абсолютно беззвучно. Он поворачивается к новому дому Лань Сичэня спиной и отправляется в ханьши. Его осанка идеальна, походка размерена, лицо спокойно. Осанка Мэн Яо была такой же идеальной после того, как солдаты Цзинь Гуаншаня столкнули его с лестницы. Походка Мэн Яо оставалась так же размеренной все то время, пока он служил при дворе Вэнь Жоханя. Лицо Мэн Яо хранило схожее спокойствие в ответ на откровенное презрение в глазах офицеров Не Минцзюэ. Отвращение Лань Сичэня — это внезапный удар, выбивающий ко всем демонам почву из под ног. Хорошо, что Мэн Яо лучше всего в жизни умеет справляться с ударами... *Серебряные иглы – любимый сорт чая Лань Сичэня * Где-то на задворках Гусу Лань просыпается свирепая лесная нечисть. С ней не могут справиться ни младшие адепты, ни даже взрослые заклинатели. Пропадают люди, портятся посевы, Облачные Глубины заполняют жалобы. Ханьгуан-цзюнь отправляется на помощь. Улыбкой Вэй Усяня в этот день можно согреть целый город. Он лежит в невысокой траве посреди лесной поляны, заложив руки за голову и покусывая кончик ярко-зеленой травинки. С тех пор как они перешли на практическое исследование совместимости талисмана и темного пути, они больше не могут работать в ханьши. Огромное количество охранных чар и сложных артефактов в павильоне грозят войти в конфликт с нестабильной еще темной энергией талисмана. К тому же Вэй Усянь, слишком часто появляющийся в доме опального мужа главы клана, непременно начал бы вызывать вопросы. Возможно, никто бы не заподозрил их в совместной работе над чем-либо, но все равно близкая дружба многим могла показаться подозрительной. К счастью, время, проведенное в клане Вэнь, научило Мэн Яо быть там и с тем, с кем он хочет, оставаясь незамеченным. С тех пор, как Лань Сичэнь столь доходчиво объяснил Мэн Яо нежеланность его компании, у того не осталось причин задерживаться в Облачных Глубинах. Даже будучи осужденным преступником, с небольшим, накопленным еще во время службы в Цишань Вэнь состоянием и талисманом перемещения он сможет избегать чужого преследования бесконечно долго. Тем не менее, Мэн Яо не спешит планировать побег. Для начала он хочет разобраться с тем, как приспособить талисман под темную энергию. С одной стороны, такая возможность не может не казаться ему, как крайне посредственному заклинателю, полезной, с другой, он отчего-то просто не может уйти один, бросив и подставив Вэй Усяня. Кем бы ни считало Мэн Яо заклинательское общество, каких бы проступков ему ни приписывало, он никогда не предавал тех, кто был ему так или иначе важен. — Сейчас бы вина, — тянет Вэй Усянь мечтательно, — сладкой, крепкой, ароматной «Улыбки императора». Я так давно не пил, небожители. Демоновы правила Гусу Лань! Мэн Яо откладывает листы с расчетами в сторону и окидывает взглядом раскинувшегося в островке золотого солнечного света Вэй Усяня. Тот выглядит настолько довольным, расслабленным, почти нормальным, что Мэн Яо невольно и сам начинает ощущать, как его сердце, зажатое во льдах с отъезда Лань Сичэня из ханьши, потихоньку оттаивает. Ему нравится такой Вэй Усянь. Мэн Яо был едва с ним знаком в прежние времена и все же многое о нем слышал. И его тоже слышал. Даже не общаясь с Вэй Усянем, даже будучи заинтересованным в другом и других, Мэн Яо не мог его не замечать. Его алой ленты, смеха, громких проказ. Он никогда не стремился к ним присоединиться. Для этого он был недостаточно беззаботен. Но сейчас, в удушливой безысходности сегодняшнего, не тогдашнего Гусу Лань, Мэн Яо внезапно хочется стать частью Вэй Усяневой шалости. — Я могу достать вино. Это не проблема. У нас есть талисман перемещения. У меня есть деньги. — Ты можешь? — Вэй Усянь смотрит на Мэн Яо так, будто тот не вина предложил купить, а как минимум научился перемещаться в Дунъин. — Конечно. Жди меня здесь. — Мэн Яо активирует талисман. Не успевает прогореть и половина палочки благовоний, как он возвращается обратно. В одной руке у него три белых кувшина, в другой — бумажный пакет с едой. — Мясные маньтоу! — Вэй Усянь жадно вгрызается в запрещенное в Облачных Глубинах лакомство. — С этой монашеской диетой я едва не забыл, каковы они на вкус. Мэн Яо усмехается. Даже не ощущая, в отличие от своего товарища, тоски по алкоголю, за время, проведенное в ланьской обители, он успел соскучиться по нормальной еде. Да, ему дозволяется добавлять в еду специи и да, Лань Сичэнь лично заказывает для супруга самый острый Юньмэнский перец, но мясо остается продуктом запретным. Купив сегодня в лавке вино, он не смог отказать себе в удовольствии нарушить еще пару правил Гусу Лань. Счастливое лицо Вэй Усяня стало ему лучшей наградой. Не то с непривычки, не то из-за отсутствия ядра, не то просто с радости Вэй Усянь хмелеет как-то уж очень быстро. Он громко хохочет, травит байки из собственного веселого прошлого, потрясает из стороны в сторону «Улыбкой императора», едва не разливая вино. Мэн Яо вынимает из его ослабевших пальцев кувшин. — Съешь еще пирожок, — предлагает он, — может быть, хоть чуть-чуть протрезвеешь. — Но я не хочу трезветь. Наоборот, я хочу как можно дольше оставаться пьяным. Вэй Усянь пытается подняться на ноги, но внезапно путается в полах белого ханьфу, запинается и валится на землю. Мэн Яо едва успевает его подхватить. Он укладывает Вэй Усяня обратно на траву и не сопротивляется, когда тот пристраивает голову на его коленях. Следующие мгновения они проводят в спокойствии. — Знаешь… — неожиданно для самого себя Мэн Яо первым нарушает установившуюся тишину. Наверное, вино и на него действует неблаготворно. Пусть с координацией движений все в порядке, но накатывает внезапная откровенность. — Больше всего в Гусу Лань я тоскую не по вину, мясным блюдам или специям. Сильнее всего мне не хватает телесной близости. — А вы с Цзэу-цзюнем… — Нет. — Мэн Яо качает головой. — Нет. И до недавнего переезда Лань Сичэнь не касался супруга. Он вообще старался максимально его избегать: распорядился поставить в ханьши вторую кровать, разделил павильон ширмами, предпочитал как можно больше времени проводить среди учеников, на собрании клана, у холодных источников… словом, где угодно, где не было шанса встретить Мэн Яо. Тот хотел бы сказать, что до истории с покушением на Не Минцзюэ они с Лань Сичэнем делили на двоих нежность, но и это не так. Слишком чистый, непорочный, закованный в тысячи правил Лань Сичэнь никогда бы не опустился до связи с кем-то, кто не носил его супружеской лобной ленты. Но находились другие. И в Цинхэ Не, и в Цишань Вэнь Мэн Яо всегда встречал тех, кто готов был согреть его постель. Тем более, что о месте партнера Лань Сичэня он никогда не смел даже мечтать. Но в Облачных Глубинах, в этом вместилище тишины и сдержанности, искать чужого тепла было негде. — Я не понимаю, что все в этом находят, — говорит Вэй Усянь после продолжительного молчания, — то есть, я вижу, как это нравится моему мужу, я слышал множество разговоров в Юньмэне, я дружу с Не Хуайсаном, в конце-то концов. Но… может быть, я и вовсе для этого не создан. Настроение Мэн Яо, и без того плохое, падает еще на несколько пунктов. Взгляд невольно выцепляет поджившие желто-зеленые следы на коже Вэй Усяня, которые он почти научился не замечать, память подбрасывает картинки его осторожной походки. Изнутри удушающей волной поднимается ярость. Мэн Яо никогда не умел справляться со своим гневом и мстительностью. В его жизни всегда находился кто-то, кого он мог искренне и всепоглощающе ненавидеть. Жестокие клиенты матушки, военачальник в Цинхэ Не, все те, кто насмехался над ним у Вэней, Не Минцзюэ. Теперь список пополнился Ханьгуан-цзюнем. Он не лучше свиней, что взбираются на девушек в весенних домах. Он даже хуже, ведь его распутство обряжено в монашеские одежды. — А ты пробовал с другими? Не со своим мужем, с кем-то еще? — Нет, я… — Тогда откуда знаешь, что не создан для близости? Она ведь может быть и другой. Не такой как с Ханьгуан-цзюнем. То, что делает Ханьгуан-цзюнь... Он... Он все понимает неправильно. Он лишь бездумно берет, а тут надо отдавать. Не подчинять, но слышать. Не унижать, но превозносить. Не думать лишь о себе, но делить на двоих… Вэй Усянь замирает, оглядывает Мэн Яо внимательным, не таким уж и пьяным взглядом, закусывает губу и о чем-то задумывается. — Так бывает? Когда обоим хорошо? — Именно так и должно быть... — Может тогда... мы... попробуем?.. Он поднимает руку, кладет ее Мэн Яо на затылок, уверенно, но бережно вплетая пальцы в пряди, и тянет его на себя, одновременно подаваясь навстречу. Мэн Яо думает отстраниться, остановить его, сказать, что тот неправильно понял, что если кто-то их застанет или даже заподозрит, им обоим не сносить головы, но… Губы Вэй Усяня сладкие, пахнущие вином и какие-то трогательно неумелые, а у него так давно никого-никого не было. Ему просто хочется чего-то близкого и нормального. После долгих лун пренебрежения, на фоне совсем недавно погибшей надежды и туманного будущего ему просто необходимо ощутить, что он все еще может быть желанен и нужен. На земле жестко. Трава колет спину. Многослойные белые ханьфу нещадно мнутся и неудобно сбиваются. Мэн Яо скользит руками под тесный пояс Вэй Усяня, развязывает сложные узлы, распахивает, обнажает кожу. Увиденное заставляет его замереть. Засосы, укусы. Поджившие и свежие. Лиловые и красные. Собственнические, ревнивые, жуткие. Он касается губами кожи между ними. Исследует осторожно, медленно, словно шагая по болоту. Чуть ниже уха, у ключицы, возле припухшего, но все равно реагирующего на ласку соска. Вэй Усянь отзывчивый. Удивленный. — Ого! — выдыхает он, когда Мэн Яо отыскивает особенно чувствительное место на его шее и осыпает его нежными поцелуями. — Ого! Мэн Яо льстит такая реакция. Льстят стоны, редкие выкрики, почти мгновенный очевидный стояк. Вэй Усяню нравится в его руках. Вэй Усяню нравится с ним. Мэн Яо опускается ниже, тянет с бедер Вэй Усяня штаны. Тот вздрагивает. Он на мгновение зажимается, будто пытаясь закрыться, уйти от прикосновений, а затем раскидывает в стороны ноги, обреченно предлагая себя. Эта обреченность, привычность, готовность принять окатывает Мэн Яо ведром ледяной воды. Он не может и не станет. Не с ним, не сейчас и не так. Вместо этого он устраивается меж разведенных коленей Вэй Усяня и вбирает в рот. — Что ты… как ты… ох, демоны, — скулит тот, подбрасывая бедра навстречу. Мэн Яо принимает глубже, не обижаясь на эту неопытность и несдержанность. Старательно сосет, сжимает, поглаживает. Его ведет от этой внезапной искренности. Сочувствия. Непреодолимой потребности подарить другому такую простую, но не доступную ему прежде плотскую радость. — Прости, — шепчет Вэй Усянь спустя каких-то пару мгновений, — я не предупредил тебя, что так близок. Я… я как-то сам этого не заметил. — Ничего, — Мэн Яо запивает резкий вкус вином и позволяет вовлечь себя в жаркий, исступленно благодарный поцелуй, — это ничего. — А ты? — Вэй Усянь с готовностью тянет руки к его паху. — А я уже все. Слишком давно никого не было. Интерлюдия 3 Лань Ванцзи выглядывает за окно их общего с братом павильона и едва удерживается, чтобы не захлопать в ладоши: двор укрыт белым покрывалом первого снега. Снег еще совсем-совсем чистый. На нем нет упавших с деревьев листьев или следов подталости. Через несколько часов его сметут. Негоже заледеневшей воде скрывать идеально ровные, пересекающие Облачные Глубины дорожки. Но пока… Пока в снегу можно играть. Слепить снеговика, построить крепость, устроить битву снежками. — Сюньчжан, — Лань Ванцзи оборачивается в комнату, — там снег! Пойдем, поиграем! А еще лучше — позовем поиграть маму. — А-Чжань, — качает головой брат, — мы об этом уже много раз говорили. Мама не сможет к нам присоединиться. Ты увидишь ее через пол-луны. — Но почему так? Почему она не играет с нами? Почему папа ее не отпускает? Лань Сичэнь задумывается. На его всегда спокойное светлое лицо набегает туча. Он запускает пятерню в волосы, разрушая старательно заплетенную прическу. Морщит высокий лоб. Наконец туча с его лица пропадает. Он снова улыбается тепло и открыто: — Потому что он ее любит. Потому что хочет защитить. От враждебного мира, злых языков, искушений. А еще от себя самой. — Но мама не выглядит счастливой. По-моему, ей плохо. Мне кажется, я видел, как она плакала. — Порой люди не знают, что для них лучше, а-Чжань, и чтобы разобраться, им нужна чья-то помощь…