Скверна под облаками

После той близости на поляне, спонтанной, неожиданной, но внезапно такой естественной, мир Вэй Усяня не переворачивается вверх тормашками. Наоборот, встает на ноги. Ему наконец становится понятно, зачем люди это делают и что в этом находят. Так просто. Очевидно. Доступно. Его тело будто просыпается. Бывшее в последнее время заледеневшим, едва живым, оно начинает оттаивать. Грезить о руках, волшебным образом понимающих, где касаться, и губах, знающих, как целовать. Он бросается в эту связь со всей своей обычной горячностью. Целует смело, дает щедро, берет уверенно. Он быстро обучается — в мире нет науки, что отказалась бы ему поддаваться, — быстро понимает, как другой любит и что ему требуется. Это интригует и веселит. Будит смех. Дает силы искренне улыбаться. Ханьгуан-цзюнь задерживается. Он присылает к мужу гонца с коротким извиняющимся письмом и дорогим подарком. Вэй Усянь забрасывает на полку новую книгу, посвященную — кто бы сомневался? — светлому пути и ценности праведности, и спешит в лес. Туда, где ждут умелые ласки, где можно обсуждать что угодно, где можно свободно дышать и быть таким, какой он есть. Весна отцветает прозрачными лепестками. Стылая прохлада Облачных Глубин изгоняется жарким летом. Вэй Усянь прячется в тени раскидистого дерева. Его верхние одежды сброшены, ноги босы, волосы убраны в небрежный пучок на макушке. Он обмахивается копией нового библиотечного трактата, который за мяо* до этого внимательно изучал, и скользит взглядом по фигуре Мэн Яо. Тот выглядит сосредоточенным: хмурит брови, просматривает собственные записи, что-то вычеркивает. — Ну что за ерунда, — восклицает он, сминая в руках очередной лист, — почему я никак не могу понять, как удержать темную энергию в процессе перемещения?! — Потому что ты устал? Потому что сейчас слишком жарко? Потому что нам обоим надо отдохнуть? Иди сюда. Вэй Усянь хлопает по начинающей желтеть траве рядом с собой. Мэн Яо отбрасывает бумаги и идет к нему. Он усаживается, чуть сползает по стволу дерева, кладет голову Вэй Усяню на плечо. От его волос горьковато пахнет сложным букетом благовоний, пальцы, как всегда, перемазаны тушью. Эта деталь умиляет Вэй Усяня. Ему хочется взять ладонь Мэн Яо, поднести к лицу и перецеловать каждый палец. Впрочем, он не видит особого смысла себе в этом отказывать. Мэн Яо усмехается, но не спешит вырвать руку. Он проводит пальцами по губам Вэй Усяня, раскрывает их, толкается. Вэй Усянь послушно втягивает пальцы внутрь. Ему нравятся такие игры. Ему вообще, как оказалось, в постели многое нравится. И пальцы во рту, и язык на сосках, и собственный член внутри тесного входа. Мэн Яо перебирается на его колени. Целует в губы, распускает одним движением собранные волосы. Он, как всегда, очень быстро заводится. Вэй Усянь от него не отстает. Белый шелк ханьфу мешается с таким же белым. Ненужные ланьские лобные ленты откидываются в сторону. — Вот так? — спрашивает Мэн Яо, притираясь своим пахом к паху Вэй Усяня. — Все хорошо, тебе нравится? Вэй Усянь млеет от этих вопросов. По сравнению с Ханьгуан-цзюнем Мэн Яо вообще на редкость шумен и разговорчив. Он не удерживает стонов, не стесняется криков и спрашивает, спрашивает, спрашивает. «Как ты сегодня хочешь?», «Что попробуем?», «Тебе хорошо?», «Не больно?», «Не больно?», «Не больно?»… Это так непривычно и так заботливо. Мэн Яо не плевать, он не стесняется, он искренне переживает. И Вэй Усянь забывает о стеснении тоже. Он говорит о своих желаниях, эмоциях, комфортных и дискомфортных вещах. Иногда нежно, иногда грязно, но всегда искренне: — Все хорошо! Да, вот тут! Ну давай же! Давай! Пожалуйста! Мэн Яо игриво, совсем-совсем легонько прикусывает его нижнюю губу, выуживает из рукава пузырек с маслом, размазывает несколько капель по члену Вэй Усяня. Того поначалу удивлял этот процесс. Ханьгуан-цзюнь никогда подобным не заморачивался. Но с маслом было сподручнее. Проще. По словам Мэн Яо, еще и безболезненно. — Ты не хочешь поменяться? — спрашивает Вэй Усянь, едва его член оказывается меж ягодиц Мэн Яо. — А ты готов? — Не знаю… — Значит, не хочу. Не переживай, так тоже замечательно. Все в порядке. Мэн Яо опускается до конца, подбрасывает себя вверх, снова опускается. Он не скрывает того, что ему нравится. Рвано целует Вэй Усяня в шею. Шепчет что-то бессвязное. Для Вэй Усяня это все еще непривычно. Он успел уяснить, что хорошо, когда тебя ласкают ртом, хорошо внутри другого тела. Но принимать кого-то в себя… это ассоциируется лишь с болью. Мэн Яо запрокидывает голову, поводит плечами, позволяя распахнутым слоям ханьфу стечь на траву. Его волосы струятся по обнаженной коже, полуприкрытые глаза светятся удовольствием. Он привлекателен. Действительно привлекателен. Вэй Усяню странно от этой мысли. Он привык оценивать чужую красоту. Цзинь Цзысюань, Цзэу-цзюнь, его собственный муж. Вэй Усянь наизусть знает список блистательных господ Поднебесной. И все же ему никогда не приходило в голову считать кого-то из них привлекательным для себя. Но сейчас… Сейчас он любуется. Проводит руками по груди Мэн Яо, ласкает плоский живот, сжимает пальцы на члене. Внезапно сознание пронзает мысль, что теперь он не так уж и хочет сбежать из Облачных Глубин. Что впервые за долгие луны ему есть ради кого в Облачных Глубинах остаться. Эта мысль становится полнее и больше, расцветает, растекается в груди тягучим теплом. Вэй Усянь прижимается губами к шее Мэн Яо под самой челюстью, скользит по коже, вбирает в рот мочку уха. — Да, а-Сянь, вот так, пожалуйста, да! Мэн Яо выгибается, стараясь одновременно и толкнуться навстречу настойчивым пальцам, и насадиться поглубже, распахивает рот, громко, несдержанно бурно кончает. Вэй Усянь устремляется следом. Не от горячей плоти вокруг его члена, не от ощущения ритмично сжимающихся в оргазме мышц. От того, что Мэн Яо впервые назвал его коротким ласковым именем. *Мяо – секунда Интерлюдия 4 Лань Ванцзи узнает о том, что делают люди за закрытыми дверьми спальных павильонов, одновременно с приездом в Облачные Глубины приглашенных адептов. Срамные книжонки. Напечатанные на дешевой бумаге, почти бессодержательные, вызывающие чувство гадливости. Он зачитывается ими перед сном, прячет в тайник меж неплотно подогнанными половицами. И во сне, и наяву Лань Ванцзи преследуют образы чужой, отрисованной без особого таланта страсти. Связанные над головой руки, распахнутые в крике рты, следы любви на нереалистично тонких шеях. Его память подсовывает ему похожие картинки откуда-то из подернутого дымкой прошлого. Отец, мать, лиловые пятна над воротом ее ханьфу. Лань Ванцзи не хочет больше вспоминать об этом, не хочет думать и анализировать. От мыслей о родителях у него на душе всегда становится холодно и мерзко. Куда лучше грезить о чем-то другом. Например, о белой коже, оттененной змеящейся средь волос алой лентой, на которой так хорошо бы смотрелся отпечаток его собственных губ… * Ханьгуан-цзюнь возвращается через треть луны. За это время Вэй Усянь до того привыкает к его отсутствию, что, увидев величественную фигуру на пороге цзинши, едва удерживает рвущуюся на лицо раздраженную гримасу. Ханьгуан-цзюнь же, напротив, кажется счастливым. Точнее, на первый взгляд он выглядит так же, как и обычно, безупречным, сдержанным, безэмоциональным, но в глубине его зрачков — такие радость и голод, что Вэй Усяню становится страшно. Его страх совершенно оправдан. Ночью его берут два раза подряд. Он успевает подготовиться — спасибо маслу и науке Мэн Яо — и выходит даже не больно. И все равно его тело, за столь короткий срок успевшее привыкнуть совсем к иному, отчаянно хочет сопротивляться. Вэй Усянь душит в себе это желание, зажмуривает глаза и пытается представить, что к его спине прижимается другой. Что это не Ханьгуан-цзюнь с обжигающей страстью вцепляется зубами в изгиб его шеи, что это не Ханьгуан-цзюнь так резко тянет на себя его волосы. Выходит плохо. Мэн Яо никогда не вел себя так грубо. Мэн Яо никогда внутри него не бывал. Несмотря на то, что физически он чувствует себя куда лучше, чем после иных ночей, проведенных в объятьях мужа, морально Вэй Усянь совершенно разбит. Он встает очень рано, едва за Ханьгуан-цзюнем закрывается дверь, и спешит к ледяным источникам. Там он долго стоит в воде, раз за разом натираясь жесткой мочалкой и мыльным корнем. Он хочет смыть с себя чужую слюну, выскрести изнутри чужое семя, соскоблить даже тень чужих прикосновений. До Мэн Яо он доходит только к вечеру. Тот ждет его. Места себе не находит. — Ты в порядке? — Он бросается к Вэй Усяню, забыв положить плоский камень поверх стопки листов. Листы разлетаются. Стелются по траве. Путаются в ветвях. — Твой муж же… Ханьгуан-цзюнь же… что он с тобой сделал? — Ничего нового, — говорит Вэй Усянь и позволяет заключить себя в объятья, — но, а-Яо, я… — Что? — Я думаю, что готов. — А? — Я готов лечь с тобой. Под тебя. Я хочу понять, что ты в этом находишь и почему так любишь. Узнать, каково это — когда от этого хорошо. Когда не больно. Мэн Яо поднимается на цыпочки, приближает свое лицо к лицу Вэй Усяня и дарит ему долгий нечитаемый взгляд. — А-Сянь… — Пожалуйста, мне необходимо. Я хочу, чтобы у меня это было еще с кем-то. Чтобы не только с ним. Чтобы с тобой. — Если после того, что он сделал с тобой сегодня, я причиню тебе боль… — Не причинишь. Ты знаешь, как нужно, и… у тебя ощутимо меньше. — Вэй Усяню до того необходимо изгнать из своего тела и души отпечатки действий мужа, что ему уже на все наплевать. Какой уж тут страх возможной боли, Вэй Усяня не пугает даже опасность быть застигнутыми. Мэн Яо смеется: — Небожители, а-Сянь! Ладно… * Облачные Глубины погружаются в предзакатные, розовые, словно некрепкий красный чай, сумерки. Где-то бьет созывающий на ужин гонг. Цикады в унисон затягивают новую песню. Они поют громко, резко, совсем-совсем некрасиво, но даже их режущий клекот не заглушает протяжных стонов Вэй Усяня. Вэй Усяня, который лежит на измятом, испачканном о траву нижнем ханьфу, раскинув и подтянув к груди колени. Голова Мэн Яо меж его ног. Ладони под его ягодицами. Язык скользит внутри охотно расступающегося входа. Это прекрасно, порочно, бережно, нежно. Вэй Усянь не подозревал, что так вообще можно. Он подается горячему языку навстречу, пока бессловесно, но уверенно прося о большем. — Еще? — спрашивает Мэн Яо, поднимая голову. — Ты хочешь пойти дальше или пока продолжим? — Дальше! — Хорошо. Мэн Яо вытягивает из-под Вэй Усяня ладони. Вытирает платком пальцы. Капает на них маслом. — Скажи, если будет дискомфортно, — говорит он и аккуратно толкается внутрь. — Скажу, — обещает Вэй Усянь, — конечно, скажу. Но говорить ему не приходится. Ни когда один палец сменяется двумя, ни когда к ним присоединяется третий. Не больно, но хорошо. Открыто, искренне, правильно. — Хочу тебя, — шепчет Вэй Усянь, когда его заласканному, зацелованному телу становится совсем невыносимо терпеть. — Хочу возлечь с тобой. Хочу тебя почувствовать. Мэн Яо кивает. Укладывается сверху. Невыносимо медленно и аккуратно входит. Он смотрит Вэй Усяню в лицо. Внимательно считывает оттенки его эмоций. От этой трогательной тревоги Вэй Усяню почти смешно. Храбрейший человек, шпион, осужденный убийца, Мэн Яо напуган. Не опасностью быть раскрытым, не грозящей казнью, а чужой возможной болью. Дискомфортом, который может причинить. Вэй Усянь прижимается к его губам, вкладывая в поцелуй всю свою благодарность. — Все хорошо, — шепчет он, — мне нравится, что ты во мне. Мне приятно. И он нисколько не врет. Ему действительно нравится. Нравится чувствовать в себе другого, нравится раскрываться, доверять, знать, быть, демоны задерите, уверенным, что о тебе позаботятся. Что не ранят. Выслушают. Примут. Без ядра, с темной энергией и с вэньскими недобитками. С неприятием всего благородного общества. С ошибкой, приведшей к неудачному браку. Примут не из сочувствия или снисходительности, а потому, что такие же. Лишние в мире светлых заклинателей, выкинутые на обочину, не умеющие сдаваться. Мэн Яо кончает почти до обидного быстро. Его пальцы, перепачканные в собственном семени, обхватывают член Вэй Усяня, губы скользят по его шее. Вэй Усянь держится лишь немногим дольше. Он тонет в тепле. Во внезапно нормальной близости. В удовольствии. Во влюбленности. * В цзинши Вэй Усянь приходит затемно. Он уверен, что Ханьгуан-цзюнь после длительного отсутствия в Облачных Глубинах проведет весь день возле дяди и брата, и очень удивляется, узрев в окнах дома свет. В другой день это могло бы его расстроить и насторожить, но сегодня Вэй Усянь спокоен. Внутри него нежно тлеет тепло. Ощущение общности. Сладкой тайны. Он толкает дверь, входит внутрь, дружелюбно улыбается мужу. Ответный взгляд заставляет его похолодеть. Ханьгуан-цзюнь не просто раздражен, Ханьгуан-цзюнь в бешенстве. — Что-то случилось? — Вэй Усянь усаживается к столу, берет из вазы крупное яблоко и с аппетитом в него вгрызается. — Где ты был? Я не видел тебя на ужине. — Гулял в лесу. — Вместо ужина? — И что? Я не голоден. Ханьгуан-цзюнь смотрит зло и беспомощно. Что-то обдумывает. Пытается подобрать слова. — Ты общаешься с мужем моего брата? — Я знаком с Мэн Яо. — Мгм. Ты не должен. — Не должен? — Не общайся с ним. Он плохой человек. Опасный. — Цзэу-цзюнь вступил в брак с плохим человеком? — Вэй Усянь доедает яблоко и осматривает сливы в вазе. Выбирает самую мягкую, надкусывает, слизывает текущий по нижней губе сок. — А я считал его образцом морали и праведности. Неужели ошибался? — Брат не мог поступить иначе. Мэн Яо — его ответственность. Он сделал то, что должен. Так же, как наш отец. Так же, как я. — Как ты? Получается, я тоже плохой человек. Значит, мне незачем Мэн Яо бояться. — Вэй Усянь! — Лицо Ханьгуан-цзюня по-прежнему кажется ледяной маской, но его глаза отражают горящее внутри пламя. — Не играй словами! — Я не играю словами, Лань Чжань. Я правда не понимаю, в чем разница между двумя мужьями двух благородных Нефритов. — Не сравнивай себя с ним. С сыном шлюхи. Убийцей. Предателем, вонзившим меч своему господину в спину. — Ты осуждаешь его за гибель Вэнь Жоханя? За действие, остановившее войну? — Вэй Усянь! Ты совсем не разбираешься в людях! — Конечно, нет! — Вэй Усянь кладет на идеально чистый стол сливовую косточку, пачкая разводами белую салфетку. Впервые за долгие луны он перестает находить в себе силы на изображение любви и покорности. — Иначе я бы за тебя не вышел. Ханьгуан-цзюнь одаривает его пораженным взглядом. Он настолько шокирован, что его извечная маска спокойствия идет крупными трещинами. Человек, скрывавшийся под ней, больше не кажется сдержанным или благородным. Он уязвленный, потерянный и очень-очень злой. Ханьгуан-цзюнь прикрывает глаза и набирает полную грудь воздуха. Кажется, еще немного — и он взорвется, выплеснув ту жестокость и ярость, что обычно пробуждаются в нем лишь в постели. Этого не происходит. Когда он вновь открывает глаза, они кажутся почти спокойными. Не говоря ни слова, он разворачивается и уходит из цзинши. Дверь за его спиной даже не хлопает. Вэй Усянь разражается хохотом. Громким. Довольным. Впервые за долгие луны сдержанности он сумел найти в себе силы сказать то, что так давно просилось на язык. Он подскакивает на ноги, почти бежит к выходу. Стремится найти Мэн Яо в ханьши, библиотеке, где угодно и рассказать ему об этом эпизоде, поделиться своей смелостью. Вэй Усянь дергает за ручку. Дверь не поддается. Дергает еще раз. Результат остается неизменным. Вэй Усянь подходит к окну, распахивает ставни, кладет руки на подоконник, подтягивается. Какая-то непреодолимая, едва различимая сила тянет его обратно. Внутри Вэй Усяня все холодеет. Он понимает, что это означает. Он об этом уже не раз слышал. Ланьская практика запертых дверей. Заклинание, схожее по принципу действия с барьером, закрывающее целые павильоны, позволявшее десять лет держать под замком мать Ханьгуан-цзюня и Цзэу-цзюня. * Ночь Вэй Усянь проводит в одиночестве. Он плохо спит. Просыпается от каждого шороха. Ожидает возвращения мужа. Ханьгуан-цзюнь в цзинши не появляется. Ни утром, ни в обед, ни вечером. Молодой адепт, имени которого Вэй Усянь даже не знает, приносит ему еду и остается стоять под дверью. Иногда его сменяет еще один такой же безликий человек. Иногда они караулят вместе. Вэй Усянь исследует дом. Он обшаривает стены в поисках бреши в заклинании, проверяет пол, дотягивается до потолка. Его усилия, конечно же, тщетны: обстоятельность и аккуратность — одни из наиболее очевидных достоинств Ханьгуан-цзюня. Ближе к ночи Вэй Усянь слышит у дверей знакомый голос: — Добрый вечер, юные господа, я хотел бы поговорить с молодым господином Вэй. — Просим прощения, молодой господин Мэн, но нам запрещено пропускать в дом Ханьгуан-цзюня посетителей. — Что-то произошло? С молодым господином Вэй все в порядке? — Да, господин. Просто легкое недомогание. — Легкое недомогание? Возможно, ему пригодится моя помощь? — Я не думаю, что это уместно, господин. В клане Гусу Лань не приветствуется вмешательство в чужие дела… — Мэн Яо! — Вэй Усянь, бросается к двери, дергает ее за ручку, колотит в косяк, бьет плечом. — Ничего не в порядке, он запер меня, Мэн Яо! Снаружи никак не реагируют. Очевидно, заклинание закрытых дверей не только запирает дом, но и скрывает от мира все звуки изнутри. Мэн Яо продолжает требовать впустить его. Адепты мягко, но настойчиво гонят его прочь. Вэй Усянь стоит за дверью, ощущая, как внутри поднимается ярость. Да что Ханьгуан-цзюнь о себе надумал? С чего он решил, что Вэй Усянь позволит ему вот так себя пленить?! Не дослушав до конца совершенно бессмысленную, идущую, кажется, уже по третьему кругу беседу, Вэй Усянь возвращается в комнату, достает бумагу и садится за размышления. Он успевает исписать почти целую стопку листов, когда дверь за его спиной отворяется. Вэй Усянь отрывает взгляд от иероглифов, несколько раз зажмуривает и открывает глаза, пытаясь сфокусироваться. С удивлением он понимает, что вечерняя темнота сменилась ярким солнечным светом. Вэй Усянь поводит из стороны в сторону головой, разминая затекшие мышцы шеи, встряхивает кистями рук, подавляет зевок. — Над чем работаешь? — Ханьгуан-цзюнь усаживается подле него на колени. — Пытаюсь расшифровать гуево заклятие, что ты наложил на эти стены. — Ты хочешь уйти из цзинши? — Лицо Ханьгуан-цзюня приобретает обиженное выражение. — Предпочел бы вообще убраться подальше от ваших гуевых Облачных Глубин. — Зачем? За пределами Облачных Глубин и тебя, и господ Вэнь ожидают лишь опасности. — Опасности вроде супруга Цзэу-цзюня? — Вэй Усянь, не начинай снова! — Ханьгуан-цзюнь подскакивает на ноги и в несколько шагов покидает цзинши. Записи Вэй Усяня он не трогает. Причина безразличия Ханьгуан-цзюня к его расчетам раскрывается Вэй Усяню на четвертый день работы. Гуево запирающее заклинание невозможно снять никому, кроме урожденных Ланей. В отличие от барьера, сеть его плетения такая тонкая, что даже легендарные «Пронзающие Иглы дождя» не смогли бы найти для себя прореху. Тут не помогут ни талисманы, ни сила ядра, ни темная энергия. Все это время Вэй Усянь проводит в одиночестве. Он игнорирует заходящих к нему с подносами безликих адептов, демонстративно не слушает мужа, наносящего визиты, и отшатывается от любых его прикосновений. Отвлекается он, лишь узнав за дверью голос Мэн Яо. Тот приходит каждый вечер. Вежливо говорит с адептами, завуалированно угрожает, пытается даже ругаться. На него не обращают внимания. Единственная реакция, что он получает, — почти неприкрытое презрение. Устав от попыток обойти заклятие, Вэй Усянь решает его сломать. Он прокусывает кожу на собственном запястье и рисует прямо на стене разрушительный темный талисман. Становится рядом, ставит ладонь в самый его центр, выпускает всю имеющуюся у него силу. Иероглифы вспыхивают алым, цзинши несколько раз дробно вздрагивает, свет тонет в густом, дурно пахнущем сером тумане, тишину разрывает грохот. Вэй Усянь не удерживается на ногах. Он падает, размазывая неловким взмахом ладони половину талисмана, и ударяется об пол. Мир перед его глазами меркнет. * Первым, что распознает Вэй Усянь, придя в себя, оказываются запахи. Сандал, горечавка, что-то горько-лекарственное. Затем возвращаются звуки. Щебет птиц, шорох ветра, переливы гуциня. Последнее заставляет Вэй Усяня распахнуть глаза. У кровати в величественной позе застыл его супруг. — Тебе уже лучше? — участливо спрашивает он, оборвав на середине тоскливую, но наверняка очень полезную для восстановления сил мелодию. Вэй Усянь прислушивается к себе. У него ничего не болит, мысли лишь слегка подернуты дымкой, тело ощущается здоровым и сильным. И все-таки что-то не так. Не хватает чего-то очень важного, близкого, сроднившегося с ним, привычного. Того, к чему он уже давно так легко получал доступ. Того, без чего уже не представляет своего существования. — Что с моей темной энергией?! — восклицает Вэй Усянь. Ханьгуан-цзюнь морщится. В Гусу Лань запрещено кричать. В Гусу Лань вообще не рекомендуется повышать голос. — Она плохо действует на тебя. Мы с Цзэу-цзюнем приняли решение заблокировать канал, благодаря которому ты с ней связываешься. Вэй Усянь теряет дар речи. Как? Почему? Разве такое вообще осуществимо? Можно запечатать человеку меридианы. Можно сжечь золотое ядро. Но темный путь тем и хорош, что использовать его способен и тот, кому недоступно светлое заклинательство. Он происходит из одной только воли и мастерства. Разума, самого сердца и крови. Крови! Вэй Усяня вдавливает в кровать тяжестью внезапной догадки. — Что вы со мной сделали? Что ты и твой проклятый брат со мной сотворили? — Почему ты злишься? — Ханьгуан-цзюнь откладывает гуцинь и накрывает ладонью пальцы Вэй Усяня, лежащие поверх одеяла. — Неужели ты не понимаешь, что я просто хочу о тебе позаботиться? Вэй Усянь вырывает из чужой хватки руку. Сжимает ее в кулак. Его колотит от злости. Ханьгуан-цзюнь лечил его. Ханьгуан-цзюнь не мог не понять, что у него нет ядра. И он отнял у него темную энергию. Лишил всего. Оставил беспомощным. — Уходи! — Вэй Усянь тянет вверх одеяло и накрывает им себя с головой. Лишь бы не видеть лица мужа. Его спокойного выражения. Темных глаз, где за всем многослойным неизменным спокойствием скрывается торжество. — Оставь меня наконец в покое! Ханьгуан-цзюнь, конечно, и не думает уходить. Вместо этого он затягивает на гуцине новую заунывную мелодию. На следующий день Ханьгуан-цзюнь также не покидает цзинши. Остается он дома и на следующий. Поняв, что, оставшись в одиночестве, Вэй Усянь снова попытается сбежать, он каждое мгновение тяготит его своим обществом. Это невыносимо. Что бы Вэй Усянь ни пытался сделать, как бы ни старался разнообразить свой досуг, за ним всегда следит внимательный холодный взгляд. Иногда Вэй Усяню кажется, что его муж даже не спит. Во всяком случае, в те ночи, когда ему удается прогнать от себя сон, он наблюдает Ханьгуан-цзюня, настороженно застывшего подле двери. Вэй Усянь чувствует, как погружается в темную муть непроглядной тоски. Он едва находит в себе силы встать с кровати и часами сидит у окна, уставившись в одну точку. После недолгого размышления Вэй Усянь приходит к выводу, что Ханьгуан-цзюнь не мог повлиять на его способность к использованию темного пути при помощи мелодии гуциня. Музыкальные практики напрямую связаны со светлой энергией и, соответственно, воздействуют тоже только на нее. Но на кровь… На кровь можно повлиять, подмешав что-то в еду или питье. Он замечает возле кровати чайник с чаем, наполняющий комнату необычно горькими тяжелыми ароматами, взвешивает его в руке и запускает в сидящего в идеальной позе лотоса мужа. Тот реагирует мгновенно. Бичэнь выскакивает из ножен. Чайник разлетается еще на подлете. Мелкие осколки устилают пол. Светло-желтые чайные разводы пачкают подол ханьфу Ханьгуан-цзюня. Горький запах становится почти невыносимым. — Что ты делаешь? — Из-под непроницаемой маски Хангуан-цзюня проступает удивление. — Пытаюсь избавиться от того, чем ты меня травишь. — Я не травлю тебя. Как ты не можешь понять, что я о тебе забочусь? — Мне не нужна твоя забота! Мне нужна моя жизнь! — Неужели вся твоя жизнь — это темный путь? — Моя жизнь — это свобода! Открытые двери, доступ к книгам, друзья. Ты лишил меня семьи, не даешь общаться с остатками клана Вэнь, теперь запретил видеться с Мэн Яо. — Мэн Яо тебе не друг. — Взгляд Ханьгуан-цзюня стекленеет. — Что бы тебе ни казалось, он плохой человек. Ему нельзя верить. Словно в ответ на его слова, за окном раздается голос Мэн Яо. Он снова штурмует закрытую дверь. Снова просит впустить. Ханьгуан-цзюнь выходит из цзинши. — Покиньте мой дом, — требует он холодно. — Пожалуйста, позвольте мне увидеть господина Вэя! — упрашивает Мэн Яо. — Я просто хочу убедиться, что с ним все в порядке. — С ним все в порядке. Покиньте мой дом. — Я лишь хочу поговорить с ним! Молчание. — Почему вы его не выпускаете? Молчание. — Что вы с ним сделали? Молчание. — Прекратите прятать его! Я лишь хочу поговорить. Сообщить ему, что я перечитал в последнем трактате раздел о возврате и... Я… — Мэн Яо прерывается на середине фразы. Его речь обращается в мычание, сопровождающее ланьскую технику склеивания губ. — Отведите господина Мэн к его супругу, — приказывает Ханьгуан-цзюнь. — Проследите, чтобы тот узнал, откуда вы его забрали. Дверь негромко хлопает, пропуская Ханьгуан-цзюня обратно. Он усаживается на свое место у самого входа и кладет пальцы на струны гуциня. Его лицо безмятежно. Будто все в порядке. Будто ничего не произошло. * Ночью Вэй Усянь снова не может уснуть. Он лежит на кровати, слушает мерное дыхание мужа, прослеживает безразличным взглядом танец теней на потолке. Он старается поймать какую-то мысль, что скользит по краешку его сознания, но не может за ней угнаться. В последнее время его разум вообще как-то спутан. Он не может сконцентрироваться, теряет ощущение времени, порой не понимает, пробуждаясь ото сна, день сейчас или ночь. Он практически отказывается от еды, выбирая из всего многообразия приносимых блюд только свежие овощи и фрукты. Заменяет чай пустой водой. Иногда Вэй Усянь дни напролет не разговаривает. Все это мало его волнует. Единственное, чего он ждет, — звук знакомого голоса из-за стенки. Но Мэн Яо не приходит. Как не приходил ни вчера, ни позавчера, ни в один из других многочисленных, потерявшихся в сером однообразии дней. Пробуждается Вэй Усянь совершенно разбитым. Он не знает, сколько проспал, но, судя по яркому солнцу, пробивающемуся через плотно задернутые шторы, и двум подносам с едой на столе, время давно перевалило за полдень. Сегодняшний день явно отличается от предыдущих. Ощущение изменений едва заметное, но совершенно неотвратимое. Оно клубится в сладковатом запахе благовоний, прячется в переливах непривычно бодрой мелодии гуциня, теряется в тонкой улыбке Ханьгуан-цзюня. Это ощущение пронизывает Вэй Усяня волной тревоги. Произошло что-то очень-очень плохое. Вэй Усянь замирает в постели, не находя в себе сил подняться. Позорно и малодушно мечтает заснуть обратно. Вэй Усянь не хочет узнавать новостей. Вэй Усянь по-детски надеется, что если достаточно крепко зажмуриться, то новости сами растворятся в темноте под его веками. — Я вижу, ты уже пробудился, — раздается от двери голос Ханьгуан-цзюня. Вэй Усянь никак не реагирует. Старается ровно и спокойно дышать. Мелодия гуциня обрывается. В тишине слышатся тихие спокойные шаги. — Ну-ну, — матрац прогибается под тяжестью чужого тела, — можешь прекратить притворяться спящим и изводить меня безразличием, ведь если ты будешь вести себя хорошо, я позволю тебе вновь впустить в себя темную энергию. — Правда? — отзывается Вэй Усянь, с неохотой открывая глаза. Он уверен, благосклонность супруга не несет в себе ничего хорошего. — И что ты сделаешь со мной взамен? Прикуешь к кровати? Переломаешь ноги? Ханьгуан-цзюнь морщится. Его лицо выглядит грустным, но эта грусть фальшивая. Скрывающая торжество. — Я ничего не сделаю. Возможно, я даже сниму с дома запирающее заклятье. Оно нам больше не нужно. Молодой господин Мэн сегодня ночью покинул Облачные Глубины. — Покинул? Что с ним? Ты убил его? Что вы, гуевы Лани, с ним сотворили? Ханьгуан-цзюнь снисходительно улыбается: — Мы — ничего. Молодой господин Мэн сбежал. Прошел через барьер. Подозреваю, ему кто-то с этим помог. Вэй Усянь застывает. Смотрит на Ханьгуан-цзюня бесконечно злым, яростным взглядом. Мечтает поймать его за заплетенные в сложную прическу волосы и хватить головой о деревянный каркас кровати. Ему отвратительно чужое наигранное спокойствие и злорадство уродливых в своем притворстве глаз. Во рту становится горько. Глаза горячо и мокро жжет. В голове настойчивым набатом колотится: «сбежал», «сбежал», «сбежал». Мэн Яо сбежал один, без Вэй Усяня. * Сладковатая вонь, что клубилась вокруг курильницы, кажется, с каждым днем становится становится все сильнее. Она проникает в ноздри Вэй Усяня, струится у него под кожей, остается на языке тошнотворным привкусом. Не менее тошнотворны и думы Вэй Усяня. Мэн Яо, талисман перемещения, собственная наивность, чужое предательство. Еще никогда Вэй Усянь не ощущал себя настолько глупым. Как мог он довериться человеку, известному своим вероломством? Как мог поделиться с ним всеми секретами? Как мог своими руками уничтожить единственный шанс на спасение? Как мог так ошибиться и принять поиск выгоды за искренность, симпатию, любовь? Больше всего ему хочется доделать талисман, работающий от темной энергии, найти Мэн Яо, хорошенько встряхнуть и спросить: «Как? Почему? Было ли хоть что-то в твоих словах и действиях искренним?» Но чтобы доделать талисман, надо хотя бы встать с кровати. Отчего-то это действие, бывшее когда-то вовсе не сложным, с каждым днем дается все труднее. Вэй Усянь не понимает, почему так происходит. Он не ест пищи, в которой может содержаться яд, отказывается от чая, даже счищает шкурки с фруктов и овощей. Тем не менее, ему становится только хуже. Вэй Усяню не удается ни вернуть себе доступ к темной энергии, но даже отыскать силы на стандартные ежедневные действия. Он не любит засыпать и просто ненавидит пробуждаться. Его мир, сжавшийся однажды до Облачных Глубин, затем до цзинши, теперь сжимается до кровати. Вэй Усянь почти с нее не встает. Он начинает просыпать завтраки и обеды и через раз игнорирует ужины. Большую часть времени он смотрит в потолок глазами, укрытыми мутной, слезной пеленой, снова и снова пытаясь разгадать причину собственной телесной слабости. Ханьгуан-цзюнь же до противного счастлив. Он снова спит рядом с Вэй Усянем. Не встречая былого сопротивления, снова пытается к нему прикасаться. Это бессмысленно. Тело Вэй Усяня, бывшее когда-то полумертвым и ожившее лишь на мгновение, умирает окончательно. Он не отвечает на поцелуи и лежит безжизненной куклой, когда его пытаются растормошить. Если раньше в ответ на прикосновения мужа его возбуждение приходило неохотно и медленно, то теперь не появляется вовсе. Вэй Усянь слушает чужое сбитое дыхание, шорох сминаемых, стягиваемых одежд, шепот, полный внезапных в их постели признаний, но слышит вместо всего этого лишь торжествующее: «Молодой господин Мэн сбежал. Сбежал. Сбежал». А гуев Мэн Яо является ему во снах. Странных, запутанных, душных. Они приходят к нему каждую ночь, но не приносят ни ясности, ни облегчения. В них Мэн Яо всегда ждет его в лесу. Вокруг него скомканные бумаги, в руках — рукописные копии трактатов. «Посмотри, — просит он, потрясая перед лицом развернутым свитком, — посмотри, ты видишь здесь раздел о возврате?!» Через четверть луны Вэй Усянь окончательно перестает подниматься с кровати. Через половину начинает отказываться от всего, кроме воды. Мэн Яо со своим дурацким свитком мерещится уже и наяву. В новолуние он отчего-то чудится в совершенно ином образе. Одетый в алое вэньское одеяние, Мэн Яо стоит у кровати Вэй Ина и указывает на чадящую в изголовье курильницу: «А-Сянь, почему ты до сих пор не уничтожил ее? Это же она тебя травит. Как ты не видишь, а-Сянь?» Как ты не видишь?