Скверна под облаками

Они скользят среди деревьев, оставаясь незамеченными. Две темные фигуры. Осторожные. Стремительные. Почти одинаково невысокие. В серебристом свете луны их практически не видно. Чего не скажешь об обряженных в белые облака обитателях Гусу Лань. Два адепта у мраморных ворот реагируют на шум в ближайших кустах наиболее ожидаемым образом — бросаются навстречу ему и собственной смерти. В столь близкой схватке мечи практически бесполезны. В отличие от ножей. Один проталкивается между ребер, второй аккуратно вскрывает беззащитное горло. Льется кровь, но это неважно — она незаметна на черных одеждах. Они обшаривают чужие карманы и с легкостью находят искомое. — И все проблемы из-за такой хуйни! — Нефритовый жетон хватают за свисающую с него пушистую белую кисть и пренебрежительно подбрасывают в воздух. — Чэнмэй, пожалуйста, говори тише. Нам вовсе не нужно обнаруживать свое присутствие раньше времени. — Какой же ты скучный, а-Яо. Все у тебя всегда по плану. Никакого веселья. — Гусу Лань — это тебе не клан Чан. Веселье, которое мы можем тут встретить, нам почти наверняка не понравится. К тому же, мы здесь не ради мести, а ради спасения. — Старейшина Илина… — Глаза Сюэ Яна подергиваются мечтательной дымкой. — Надеюсь, он поделится со мной своими знаниями. Мэн Яо оставляет его без ответа, хватает за ноги одного из адептов и прячет глубже в кустах. Сюэ Ян следует его примеру. Как бы он ни любил развлекаться в свойственной ему манере, он вовсе не глуп. Они перелезают через забор в наиболее удаленном от главного входа месте и осторожно пробираются сквозь лес, чтобы у павильона старейшин разойтись в разные стороны. Сюэ Ян отправляется крепить на здание огненные талисманы. Мэн Яо пробирается к цзинши. Он прячется среди вишен, что по-осеннему уже почти не цветут, и наблюдает за входом. Мгновение сменяет мгновение. Липкий пот струится по затылку Мэн Яо, затекая за высокий стоячий ворот. Над головой пролетает ночная птица. Постепенно давящая тишина Облачных Глубин рассыпается криками и переливами флейты. Им вторит запах дыма, неясный гул, отрывистые приказы. Адепты, охраняющие цзинши, бросаются на звуки. Мэн Яо стоит большого труда удержать себя на месте. Наверняка внутри Ханьгуан-цзюнь, а с ним Мэн Яо с его невысоким уровнем духовных сил, как ни старайся, не справиться. Эта мысль обдает волной обжигающей ярости. Когда-нибудь он убьет Ханьгуан-цзюня. Когда-нибудь он обязательно найдет способ. Сейчас же есть дела поважнее. Ненависть к Ханьгуан-цзюню привычно дополняется гневом на его брата. Мэн Яо и сам не понимает, когда этот гнев успел вырасти до такого всепоглощающего чувства. Он был оскорблен пренебрежением и нескрываемым презрением Лань Сичэня к самому себе, но последней каплей стало осознание безразличия Лань Сичэня к происходящему с Вэй Усянем. Лань Сичэнь преступно попустительствовал своему брату и, не стесняясь, его покрывал. После такого Мэн Яо уже не мог им восхищаться, считать своей прекрасной луной, любить. Лань Сичэнь оказался не просто несовершенным. Он оказался исключительно уродливым в своем несовершенстве. Один из адептов возвращается обратно. Стучит в дверь. Просит Ханьгуан-цзюня о помощи. На мгновение Мэн Яо затапливает страх. А что, если Ханьгуан-цзюнь не пойдет на зов адепта? А что, если он решит, что пленение мужа важнее безопасности собственного клана? Его опасения не оправдываются. Едва Ханьгуан-цзюнь скрывается во тьме, Мэн Яо спешит к цзинши. Он молит всех богов, чтобы все, прочитанное им о ланьском заклинании запертых дверей, оказалось правдой и оно действительно легко открывалось бы клановому нефритовому жетону. Мэн Яо тянет дверь за ручку и без сопротивления шагает внутрь. Поначалу ему кажется, что в цзинши никого нет. Отгоняя наступающую на пятки панику, Мэн Яо внимательно оглядывает комнату и замечает вялое шевеление на постели. От радости его сердце подскакивает в груди. Мэн Яо бросается к кровати, желая лишь одного — заключить Вэй Усяня в объятья. Он, конечно же, не решается. Вместо этого Мэн Яо аккуратно опускается на постель и кладет ладонь Вэй Усяню на плечо. Тот никак не реагирует. — А-Сянь, — зовет Мэн Яо неуверенно, — ты спишь, а-Сянь? Вэй Усянь нехотя поворачивает к нему голову. Мэн Яо едва удерживает рвущийся крик ужаса. Вэй Усянь выглядит отвратительно. Ввалившиеся щеки, синяки под глазами, побледневшие, покрытые белесой коркой губы. Но больше всего его пугает взгляд. Безразличный, потухший, лишенный жизни. Мэн Яо почти ничего не понимает в целительстве, но даже его скромных знаний достаточно, чтобы понять: Вэй Усянь истощен. Желание убить Ханьгуан-цзюня становится таким сильным, что ему приходится сжать кулак и вдавить в собственную ладонь ногти, лишь бы отвлечься от застилающей взор ярости. Злость неохотно отступает. Мэн Яо берет в руки запястье Вэй Усяня и начинает вливать светлую ци. В ядре Мэн Яо лишней энергии почти не водится. У Вэй Усяня ядра и вовсе нет. Чужая сила впитывается в его пустой даньтянь, словно вода в пересушенную солнцем землю, но, кажется, почти не влияет на его состояние. Мэн Яо чувствует, как слабеет. Еще немного — и он свалится рядом с Вэй Усянем. Наконец после долгих, почти бесконечных мгновений на лицо Вэй Усяня возвращаются краски. Его заострившиеся черты смягчаются. Глаза обретают прежний блеск. — А… А-Яо, — произносит он, будто только что очнувшись, — ты снова мне мерещишься? На Мэн Яо накатывает облегчение. Не удержав так давно тлеющего в нем желания, он распахивает объятья и прижимает Вэй Усяня к себе. Объятья кажутся какими-то неправильными. Вэй Усянь слишком легкий. Хрупкий. Почти невесомый. Его (его!) хочется спасти. Защитить. Укрыть собой, согреть, спрятать. Вэй Усянь не должен ощущаться таким. Вэй Усянь не мог позволить такое из себя сделать. — Я тебе не мерещусь, — успокаивает Мэн Яо. — Я здесь. Здесь. Я бы никогда тебя не оставил. — Но ты оставил, — шепчет Вэй Усянь. Мэн Яо с отстраненным изумлением отмечает, что ханьфу на его плече, там, где Вэй Усянь вжимается в него лицом, теплеет и намокает. — Ты сбежал из Облачных Глубин. Сбежал. Без меня. — Я был должен. Я никак не мог вытащить тебя из цзинши, находясь в Гусу Лань. Мне было необходимо выйти наружу и все подготовить, — ладонь Мэн Яо скользит по макушке Вэй Усяня, разглаживая спутанные, сбившиеся в колтуны пряди, — но я предупредил тебя, что вернусь. В свой последний визит. Ты же понял? Вэй Усянь отодвигается от Мэн Яо и поднимает на него взгляд. В его измученных, испещренных воспаленными капиллярами глазах — обида и непонимание: — Но как… когда? — Ты слышал наш финальный разговор с твоим мужем? Я надеялся, что слышал, я специально проверил такую возможность в книге, посвященной заклятию запертых дверей. Я не мог сказать напрямую. Но намекнул про раздел о возврате. Это же полная бессмыслица! Разве ты не помнишь, что в трактате о перемещениях не было такого раздела? Вэй Усянь закрывает лицо ладонями. Его плечи мелко подрагивают. С уст срываются всхлипы, которые Мэн Яо с удивлением интерпретирует как смех. — Так вот почему все это время ты грезился мне с одной и той же гуевой книгой… Они выбираются из цзинши, пошатываясь и едва не падая друг на друга. Вэй Усянь еле держится на ногах после долгих дней, проведенных в плену. Мэн Яо истощен и почти лишен и без того скудной ци, струящейся по его меридианам. Они передвигаются, прячась в тени и стараясь быть как можно более незаметными. На обоих черные одежды: Мэн Яо принес сохраненное Вэнь Цин старое ханьфу Старейшины Илина. Волосы Вэй Усяня стягивает алая лента. Они оба знают, что должны поспешить. Они понимают, что боя с адептами Гусу Лань просто не выдержат. Сюэ Ян встречает их у самого забора. — Какого хуя вы так долго? — шипит он, скаля сверкающие в темноте ослепительно белые зубы. — Я уже решил, что или вас двоих повязали, или ты, вертлявый пидорас, решил меня тут бросить. Это Старейшина Илина? А чего он такой потрепанный? — Чэнмэй, сейчас не время обсуждать состояние Вэй Усяня. Доставай свой талисман. Мы уходим. — Ты… ты сумел доработать талисман, запускающийся от темной энергии? — В голосе Вэй Усяня неподдельное восхищение. — Вообще-то, — подает голос Сюэ Ян, — не «он сумел», а «мы сумели». Поблагодаришь потом. И за это, и за этих своих Вэней. Интерлюдия 5 Лань Сичэнь слышит грохот задолго до того, как приближается к цзинши. Что-то врезается в стену, что-то разбивается, низкий столик вылетает в окно, сопровождаемый мелкими обломками выбитой рамы. Раздается исступленный вой. Громкий, отчаянный, нечеловеческий. Все существо Лань Сичэня противится тому, чтобы идти на звук. Будь его источником кто-либо другой, он бы так и сделал. Но там, в плену комнат, его брат — единственный человек, кого долг не позволит ему бросить. Лань Сичэнь набирает полную грудь воздуха и шагает в павильон. Его обнимает темнота, спертый воздух, удушающее чужое отчаяние. Лань Ванцзи стоит посреди разгромленного павильона на коленях и потерянно скулит, запрокинув к потолку голову. На полу вокруг него — океан острых осколков. Они врезаются в плоть Лань Ванцзи. На идеально-белом ханьфу уродливыми, черными в полумраке пятнами расплывается кровь. — Брат… — осторожно зовет Лань Сичэнь. — Ты не должен так реагировать. Правило номер тысяча сто четыре это запрещает. Лань Ванцзи обращает к нему взгляд. В серебристом свете луны, пробивающемся через вышибленное окно, его всегда спокойное лицо кажется сумасшедшим. — Это ты виноват, — произносит он спокойным голосом, так не вяжущимся с окружающим безумием. — Ты притащил в Облачные Глубины Мэн Яо. Эту...эту скверну. — А-Чжань… — Зачем ты это сделал? Ты ведь даже его не любил… Действительно, зачем? Из чувства вины? Ответственности? Долга? По наущению вдолбленных в череп, вколотых прямо под кожу клановых правил? Лань Сичэнь не знает ответа. Единственное, что для него очевидно: даже сознавая последствия побега Вэй Усяня и Мэн Яо, избавившись раз и навсегда от последнего, он чувствует лишь облегчение… * Осень в Дунъин куда суровее осени в Поднебесной. Холодная. Ветреная. Воняющая плесенью, рыбой и почему-то ржавчиной. В этой осени Сюэ Ян мерзнет нещадно. Его не спасает ни дурацкая, подбитая мехом местная одежда, что стесняет движения, ни странное рисово-солодовое вино... Сюэ Яну вообще в Дунъин не нравится, ведь он не создан для мирной жизни. Зеленых рисовых полей, грядок с редисом, игр в большую дружную семью. Он был уверен, что Старейшина Илина и Мэн Яо подобными вещами тоже не слишком-то восхищаются, но те, кажется, его всепоглощающей скуки не разделяют. Они вообще словно живут в своем мире из приторно-сладких улыбочек и нежных рукопожатий украдкой, которые должны быть незаметными, но замечаются всеми. Чужие нелепые любовные игры бесят Сюэ Яна не меньше злого, пронизывающего ветра, тоскливого пейзажа и ежедневных придирок вэньской девки-целительницы. Старейшина Илина и Мэн Яо в своей заботе друг о друге такие слащавые, что Сюэ Яну стоит огромных усилий удержать себя от желания подкинуть им дохлую крысу в постель. Если бы Сюэ Ян хоть немного верил в небожителей, то при взгляде на эту тошнотворную идиллию, давно бы поклялся им не влюбляться. Ни в кого. Никогда.