Терновая слива/Осколочный лёд

Когда Розария впервые увидела его, стоял хмурый пасмурный вечер. Сквозь затянувшееся густым смоляным смогом небо не пробивался ни лучик заходящего солнца, ни ярко-жëлтая Луна; в свете заката на горизонте оно приобретало цвет розового вина. Такое разбавленно-сливовое, с легкой горчинкой, отчего-то казалось, что газированное. Ей внезапно очень сильно захотелось выпить розового игристого. Стояла середина апреля, тёплого, но неожиданно мрачного и дождливого. Всё это навевало желание убежать от заключения куда-нибудь далеко-далеко в ледяную, опаляющую любимым морозом и слепящую глаза от избытка белого Снежную. Может, стоило так и поступить. Она шла по аккуратно сложенной затёртой мостовой, словно на каторгу, хотя это и была её личная каторга. Принудительные работы в наказание за грехи, свободомыслие и не тот образ жизни, что одобрялся в обществе. Ветра трепали её тёмные коротко обстриженные волосы, раскидывали по плечам и лицу. Ветра несли оглушающие перемены в её не совсем честную жизнь. Она поморщилась, вглядываясь в сливовый закат с надвигающимися потяжелевшими тучами. Где-то там уже шёл проливной дождь. На мосту стоял молодой высокий и изящно сложенный рыцарь в узнаваемом кавалерийском обмундировании, но на свой достаточно эпатажный манер. Его лицо было обращено в тёмное небо, но взгляда из-за необычно густой чёлки не было видно, как и всего лица, частично скрытого вдобавок белым, пушистым песцовым мехом с плаща. Розарии внезапно стало очень интересно в него заглянуть. Вальяжно опершись локтями о парапет, он пристукивал ногой в такт её шагам. Она остановилась, выпустила из лёгких дым от сигареты, вставленной в длинный мундштук. — Это… Мондштадт? — спросила она, хоть и без того знала. Очень хотелось увидеть лицо смуглого, явно не местного мужчины, однозначно рыцаря и, судя по одежде, смутьяна. Предположила, что в Мондштадте редко можно встретить человека такой внешности. Он слегка повернул голову на голос, сделал глубокий вдох грудной клеткой рассеянным в кислороде дымом и резко развернулся на каблуках высоких сапог. — Мондштадт, — кивнул, натянув для гостьи приветливую лисью улыбку. А после тут же стал серьёзным. Розария замерла. Он смотрел на неё единственным глазом цвета светло-голубого льда, очерченного чёрными и от природы поразительно густыми ресницами. Казалось, что он подвёл их тушью, да только его выбивающиеся во все стороны волосы тоже были пышными и яркими, отблескивая иссиня-черным благородным цветом. В нём читалось нечто надменно-властное, неоспоримое и высокомерное. Увидев её, он натянулся как струна, будто прочитав насквозь вместе со всем тёмным непримечательным прошлым и списком прегрешений, перестал улыбаться и окинул недоверчивым, почти волчьим прищуренным взглядом, слегка задержался на ногах, будто принял её за куртизанку, что ей определённо не понравилось. — Ты кто? — спросил он глубоким ровным голосом с приятной хрипотцой. Ей это понравилось. Спокойный, но поразительно внимательный взгляд, будто компенсирующий этим один закрытый глаз, смотрел в самую душу и не давал возможности задержаться на его лице больше положенного, вынудил опустить ресницы, пройдясь из-под прикрытых век по подтянутому телу, тонкой талии и узким кавалерийским брюкам, вызывающим интерес у лиц наверняка всех полов. Он был… невероятно красив. Увешанный шипами, металлическими клёпками, кожаными перчатками, так и навевал непристойные мысли. — Новая сестра собора Бар… тобиаса, — ответила она как всегда холодно, так, как умела, неверное, только она, заработав за свой жизненный путь выдержку которую не сломали даже следователи по особо жестоким преступлениям. А внутри от пронзительного льдистого взгляда напротив всё переворачивалось и переворачивалось так, как не бывало уже слишком давно. Все ли восточные мужчины такие? Розария знала — точно нет. Он подавился воздухом, моргнул и нахмурился, приняв её ответ за оскорбление. — Барбатоса. Она знала, что не правильно назвала местное божество, которому вынуждена теперь служить, но никак не могла запомнить имя. И это даже развеселило. А стыдно было лишь за непристойные мысли в голове, вызванные его внешностью. Она подняла взгляд выше, на секунду задержалась на широком вырезе рубашки, окаймленной цепочками и клепками, на карамельного оттенка ровной коже. И было в нём особенного не столько это, сколько странная дымка таинственности, окутывающая с головы до ног, и особенно взгляд единственного глаза со зрачком необычной формы. Острый. Высокомерный. Недоверчивый. Обжигающий. И Розария неожиданно для самой себя усмехнулась. — Да плевать. Ей действительно было плевать на местное божество. Потому что молодой мужчина напротив влиял на неё вопиюще сильно. Это могло доставить проблемы. Он мог, просто появившись в её и без того сложной жизни. И пусть он примет её за стерву, лишь бы держался подальше и больше никогда не смотрел с таким вызовом. Она крепко затянулась, мысленно обрадовавшись тому, что собирается сделать, и преодолела единственный разделявший их шаг, выдыхая прямо ему в лицо густой сизый клубок дыма, а после в пару быстрых шагов оказалась за городскими стенами, наверняка вызвав в нём недоумение и отвращение, лишь бы не желание лезть в её жизнь. Только бы не вмешивался. Только не такой, как он.

***

Но он полез. Розарию поймали за крупной кражей в Фонтейне и, согласно их законам, переправили на родину в Мондштадт, но по причине «милости богов» приговорили только к исправительным работам в церкви. Спустя несколько минут после встречи на мосту в штаб Ордена Фавония вместе с документами в небольшом бархатном, покрытом инеем ларце доставили и её Глаз Бога как залог послушания. Сопровождал процессию… сэр Кэйа Альберих. Он оказался одним из капитанов мондштадтских рыцарей, знаменитым донжуаном и приёмным сыном главы винодельческого бизнеса всея города до того, как Крепус Рагнвиндр погиб, а названый брат лишил его всех привилегий. Но, судя по всему, Кэйа этому ничуть не расстроился. Он начал за ней следить наверняка по приказу магистра Варки. Конечно, она это заметила. Конечно, он обо всём догадался бы и сам рано или поздно даже будучи не капитаном, а обычным стражником. Обманчиво расслабленный, добродушный и улыбчивый, он всегда был напряжён и поразительно внимателен к деталям, всегда держал прочно приросшую к коже лица маску, и казалось, что он и есть такой настоящий. Эпатажный добрый капитан кавалерии, любящий детей и молоденьких девиц, по-лисьи хитрый и вечный завсегдатай таверны. В то время, как он наблюдал за ней, оставаясь в мнимом неведении, она наблюдала за ним и сама, подозревая, что он это тоже поймет рано или поздно. Ей случайно посчастливилось узнать о его «настоящей» работе: пара разговоров на улице с прохожими на совершенно отвлечённые темы, навостренные уши в таверне за кружкой вина, которое его знаменитый брат любезно разбавлял водой — Дилюку было бы за радость делать так всегда — и наутро городская стража находила на площади около здания Ордо или возле гильдии привязанных к столбам преступников с уликами в карманах. Их с братом тандем раскрывал то, что нельзя было раскрыть законными путями. И ему не нужно было общественное признание. Он носил маску, крепко закрепившую за его спиной молву о пьянице-капитане кавалерии (чуть позже уже без кавалерии), хитрого пройдохи, предпочитающего выпивать в таверне вместо охраны порядка в городе. В эту тайну были посвящены единицы, и Розария стала случайным её хранителем лишь благодаря опыту и удаче. А ещё непроизвольным взглядам в его сторону туда, где он появлялся, каждый раз, когда появлялся. Она не хотела узнавать об этом мужчине ничего, но упрямо делала обратное. Его отдушиной были популярная и престижная таверна, перманентно хмурый, имеющий множество скелетов в шкафах брат и маленькая бойкая девочка Кли, которую тот оберегал и любил словно сестрёнку или дочь. Три вещи, три столпа ценностей, перед которыми капитан Альберих не мог устоять. Она пока не знала, что и она тоже была ценностью. Его невозможно было обмануть напрямую, поэтому Розария предпочитала молчать. Его действия всегда были чётко выверенными, учитывающими мельчайшие детали, просчитанными идеально. Он следил за ней постоянно, даже когда уже, казалось бы, ни к чему, продолжал прожигать внимательным взглядом все внутренности. Она чувствовала его волной мурашек по телу, просто идя по улице за обедом, и точно знала, что если поднимет голову чуть выше, то натолкнëтся на внимательный льдистый взгляд из окна второго этажа здания Ордена. Было неправильно, но безумно сладко от возможности наклониться к длинной шнуровке высоких сапог пониже, затянуть потуже и удалиться, зная, что капитан вид наверняка оценил. А после корить себя за это, понимая, что его не интересует, кроме работы, ничего и никто. Сердце его, подобное льдистой радужке глаза, чëрство и холодно, разум прагматичен и рассчëтлив, а душа темна и недосягаема, словно глубокая, вязкая чёрная смола. В ней пропадали слишком многие, и она никак не могла позволить себе того же. Они томно вздыхали, едва завидев пушистый белый мех по плечам, задерживали дыхание, столкнувшись взглядами, и, получив обезоруживающую лисью улыбку, плакали тёмными, одинокими ночами. Кусали губы от безысходности, когда он молча уходил, пустив в тёплый дом на прощание обжигающе холодный сквозняк. Она просто не могла позволить этого. Ни за что. Не ему. Он не был хитрым лисом, он был волком в лисьей, обвешанной цепями и клёпками, шкуре. Он был жесток и холоден, как и его ледяная колючая магия. В его ужимках и ухмылках не было ни капли тепла, а смех звенел эхом в голове, напоминая церковный похоронный колокол. Этим смехом он хоронил людей, что переходили ему дорогу, и они даже не понимали, кому и как перешли. И в этом был весь он — многогранный и загадочный, жестокий, но мягкий с теми, кого любит, независимый и одинокий, преданный только своим собственным принципам. Ему было абсолютно плевать на то, что о нём думают: поддерживая образ смутьяна, он выигрывал вдвойне, избегая подозрений. Он никогда не работал открыто, предпочитая тонко манипулировать, намекать и сеять подозрения и необходимую делу фальшь в сердцах стражи, рыцарей и горожан. И изредка общаясь за столиком в таверне, либо за барной стойкой в присутствии Чарльза или Дилюка, они даже почти ладили. Если взаимный обмен колкостями и едкими взглядами можно было так назвать. А колкостей хотелось. Очень даже. Она тонула в его взгляде, улыбчивом, но отстранённо-холодном, знала, что притворном. Он давил собой, просто находясь рядом, забирал весь кислород, оставлял её травиться чëртовым сигаретным дымом. Манил и влëк собою, будто эта установка донжуана стояла автоматически, хотя на деле он просто смотрел и приветливо улыбался. И что бы он ни сделал — это всё выглядело привлекательно. Буквально всё. Или Розарии это лишь казалось? Невольным свидетелем она наблюдала, как Кэйа притягивал взгляды, пленил сердца и беспощадно разбивал их в мельчайшие осколки, дробя тонкой подошвой высоких сапог. Он прогуливался неспешно по обломкам разбитых надежд с хитрой ухмылкой, и ему было на это плевать. В нём жалости не было ни песчинки, потому что холодное и твёрдое гранитное сердце не знало пощады. Он никогда не смущался своей красоты, принимая любовь других как должное, и ничего не отдавал взамен. А, впрочем, вины его в этом тоже не было. Они не знали, кто он на самом деле, и лишь немногие видели правду. Одного раза хватило, чтобы никогда не забыть его пронзительный взгляд из-под густых ресниц, прожигающий её насквозь, вскрывающий скелетов в шкафах из самых дальних уголков. В нём тонули по собственной воле, разглядев лишь внешнюю привлекательную оболочку и не заметив тёмной, удушающей жестокости и силы. Он не был хитрым лисом. Он был волком в лисьей привлекательной шкуре. Ему никто не был нужен. Никто. Никогда. И Розария, не понимая саму себя, почти каждый день приходила в таверну, надеясь увидеть за стойкой вечно неискренне улыбающегося капитана. Или искренне? Она совсем запуталась. Это не было необходимостью, но ноги сами несли её почти каждый вечер, даже чтобы выпить стакан сока и выкурить парочку сигарет за столиком на улице тëплым погожим вечером под звуки чокающихся бокалов и кружек за дверью. Он часто присаживался и к ней за столик, травил байки о городе, рассказывал легенды и сказки, часто нёс откровенную чушь, сам же от неё смеясь, и улыбался. Вкрадчиво, исподлобья или одними глазами, светился таким показным притворным счастьем, что ей иногда хотелось в это верить. Хотелось думать, что это из-за того, что рядом она, что ему с ней комфортно. А после он удалялся, так и не взглянув на неё напоследок, бросив лишь через плечо дежурную фразу: «Ну, пока», и уходил неизвестно куда и неизвестно к кому. Он следил за ней, выжидая нож в спину этого города, так и не поверив, что она распрощалась с прошлой жизнью. Его брат тоже наблюдал за ней, окидывал мрачным взглядом, наливая вино и принимая плату, но всегда молча и оценивающе, будто выискивал изъяны, будто что-то пытался разгадать в ней, но никак не получалось. Она пока не знала, что именно он пытался в ней отыскать. Но при этом Дилюк, в отличие от других мужчин, смотрел будто сквозь её внешность, одежду, в самую глубину души, а не как на кусок сочного, вкусного мяса. Пошлые взгляды она ненавидела, но внешне оставалась равнодушной. Просто они уже даже не трогали, не раздражали. Это была та ненависть, от которой устаешь, которая почти уже родная и даже приятная на ощупь. Когда ты можешь позволить сесть с ней за стол и выпить вина, крепко затянуться и прошипеть: «Как же я тебя ненавижу», и она в ответ: «Я тебя тоже». И ты понимаешь, что ты и твоя ненависть дышите одним чувством бесконечного презрения друг к другу. Что у вас есть много общего. Это поразительно напоминало ей усмешки и ухмылки одного мужчины с гладкой карамельной кожей и обольстительным льдистым взглядом, только разница была в том, что вместо «я тебя тоже» он сказал бы «мне плевать».

***

За зданием Ордена Фавония был небольшой полигон для тренировок новичков, заставленный соломенными чучелами, окруженный невысокой стеной, из-за которой можно было увидеть жалкие потуги новобранцев, но, признаться, нужно было отдать им должное — они очень старались. Основные тренировки рыцарей проходили за городом недалеко от Спрингвейла, но Розария не ходила туда, она предпочитала иногда самостоятельно добывать себе дичь, по пути отбиваясь от агрессивных хиличурлов. Да и не было ей хода туда, и показывать свои боевые навыки тоже не хотелось, мало ли что. Хороших воинов в этом городе с уходом магистра осталось печально мало. Случайно увидеть разгоряченного Кэйю со стекающими по скулам каплями пота и не дай боги без рубашки, тоже — не хотелось. Однако, эта участь не обошла её стороной. Тот самый маленький полигон. Розария спускалась по крутой лестнице от Собора в овощную лавку купить зелень на обед для других послушниц, и её внимание привлек непривычный шум. Она повернула голову. Едва не оступилась, забыв о лестнице, вцепилась пальцами в плетëную корзину и замерла. Он был там. Тренировал новичков, вызывая по очереди каждого на бой не то от скуки, не то по долгу службы. Розария предпочла выбрать первый вариант. Он играл с ними, как кот со стаей мелких неопытных мышат, уворачивался, гордо держа осанку, плавно и красиво, будто танцевал, отбивая каблуками сапог ритм Мондштадтского вальса. Раз-два-три. Раз-два-три. Раз… Или это только в её голове? Обеденное палящее солнце подсвечивало его фигуру, иссиня-черные волосы, влажную от пота кожу отблеском. Замочки, клëпки и цепочки мерцали и звенели в такт. Он улыбался, затмевая собой само солнце. Его тихий смех доносился с лëгким летним ветром и ласкал её слух. Одним движением он стëр со лба влагу ладонью и поклонился противнику, так и не сумевшему его даже задеть. Розарии показалось, что моргнула она впервые только тогда, когда недалеко стоящие девицы захлопали в ладоши, впечатлённые представлением, и она резко дернулась назад, скрывшись за колонной. Девушки защебетали. — Ты видела, видела? Он послал воздушный поцелуй! — засмеялись они, захмелевшие от дежурной ласки, глупые, глупые девочки… Розария прижала руку к сердцу, прикрыла глаза. Раз-два-три. Раз-два-три. Раз… Нет. Не так. Фантомный стук его каблуков глушил все вокруг, раздаваясь в голове церковным колоколом и нёс неутешительный вердикт. — Глупая… — прошептала она. Розария купила зелень. Вернулась обратно в Собор, отобедала в общей столовой. А поздним вечером пошла на негнущихся ногах в таверну. Не хотела. Останавливалась на пути несколько раз, желая развернуться, но… В тот день она пролила на себя вино, засмотревшись на танцующий огонек свечи, который качался порывами воздуха от снующих туда-сюда пьяниц, потому что в голове, словно абстрактным калейдоскопом, танцевал только один образ, один человек с карамельной влажной кожей, иссиня-черными растрепавшимися по плечам волосами, взмокшей рубашкой и легкой искренней улыбкой. Он и сейчас был рядом, окинул её нечитаемым, хмурым взглядом, пока она пыталась впитать в салфетку излишки вина с груди, а после отвернулся к чем-то озадаченному Дилюку. И для неё — не более чем инстинктивный мужской жест. На деле — это стало для него всем. Он пожелал бы умереть, лишь бы не замечать её родинку на ключице. Она не знала. Не верила. Не хотела признать очевидное. Он покинул таверну почти сразу. Почему? Кэйа поселился в мыслях, в сердце, под кожей, стал приходить во снах и нашептывать сумбурный пьяный бред на ухо томно и тихо, ласкать её тело до самого утра, а после молча уходить, так и не обернувшись. И она боялась, что в реальности он поступит так же. Неприступная и холодная, она отчаянно хотела его тепла, но он был обманщиком. И она понимала, что он перед ней не настоящий, а настоящего она видела всего лишь несколько раз. Они оба не доверяли друг другу. Вообще никому. Она не знала, что, внимательно стараясь её разглядеть, он искал в ней её, скрытую под толщей ледяной корки, пытался увидеть хоть каплю участия, но она оставалась верна себе. Она не смогла бы ему соврать. А потому предпочитала молчать. Сохраняла невозмутимость на лице, а мысленно сгорала от вида крепких жилистых запястий, рук, сжимающих кружку с вином, от соблазнительных блестящих губ, растягивающихся в приветливой улыбке, от пронзительного взгляда одного глаза, от которого некуда было бежать. Розария стала сама себе палачом. Но самым невыносимым была его осколочная ледяная маска, искажённая усмешкой, и снималась она только с ней одной от усталости или внутреннего напряжения лишь на долю секунды, но Розарии хватало и этого, чтобы зардеться, а вскоре резко поставить себя на место: Алкоголь и похоть по вене. Только и всего. Ничего личного. Она не видела, каков он с другими женщинами. Боялась узнать. Слухов ходило много. Правды было сколько? Они роились вокруг неё с пчелиным жужжанием, влетали в уши, проходили сквозь черепную коробку, застревая там горьким осадком ревности и гнева. — Я слышал, что капитан Альберих вчера опять оставался на ночь в «Гëтэ», — донеслось до неё из-за углового столика шёпотом. — Да? Интересно, с кем? — Не знаю. Он всегда так шифруется. Наверняка кто-то из приезжих. — Это так Орден Фавония налаживает дипломатические связи? Ха-ха. — Не думаю. Хотя… он тот ещё павлин. — А кто там сейчас проживает? Дальше Розария не слушала. Она поднялась из-за стола и вышла на свежий вечерний воздух, вдохнула поглубже. А после смерила вдали стоящее богато отделанное здание хмурым взглядом. — Гëтэ, — шепнула лёгкому ветру. Куда ты снова отправился, капитан? С кем сегодня будешь делить постель? Слухов ходило много. Правды сколько? Сколько?! «Говорят, Альберих не просто так поднялся до заместителя действующего магистра… » «Я слышала, что он часто бывает в библиотеке, неужто с главной библиотекаршей милуется… » «Обычных девчонок он не трогает, ему нравятся, что покрасивее да побогаче… » «Вот наглец! Вчера провожал до Спрингвейла Клариссу! А она замужем!» «Мне вчера сэр Альберих подарил цветок сесилии. Я просто шла мимо, а он такой задумчивый был, внезапно окликнул и отдал. Неужели я ему понравилась?» «Сэр Кэйа последнее время сам не свой. Неужели у него появилась возлюбленная?» «Я заметил, что Альберих и сестра Розария часто сидят за одним столом в таверне. Как думаешь, между ними что-то есть?» Дотлевающая сигарета испустила в мир последнюю струйку сизого дыма перед тем, как холодные пальцы раскрошили ещё горящий табак. Она обожглась снова.

***

В следующую пятницу в таверне было душно, многолюдно и не очень уютно. Чарльз еле справлялся с заказами, исподлобья кидая негодующие взгляды на нетерпеливых клиентов, но работу свою делал качественно и быстро. Как всегда. — Почему такая красивая женщина и одна в таком заведении? — донёсся до неё голос мужчины, что некоторое время сидел за соседним столиком и посылал ей многозначительные взгляды вот уже который десяток минут. Он внезапно встал и подошёл ближе к ней. Мужчина средних лет, хорошо одетый, скорее всего торговец, при деньгах. Он неплохо выглядел для своего возраста, и Розария могла бы сказать, что даже привлекательный. Однако её это совершенно не интересовало, ведь за барной стойкой сидел её оживший ночной сладко-ненасытный кошмар, необычно хмурый и одинокий, он задумчиво вертел в руках бокал на тонкой ножке с крепким коктейлем и даже не смотрел в зал, думая о чём-то своём. Такого Кэйю она видела очень редко — всегда весёлый и общительный, сегодня он был сам на себя не похож. — Проблемы? — спросила она равнодушно у подошедшего мужчины. Она перевела взгляд с Кэйи на свои пальцы, сделала вид, что увлеченно разглядывает маникюр, и мужчина для неё не более чем такая же часть интерьера, как и деревянные лакированные стулья вокруг стола. — Ну что же вы сразу восприняли меня в штыки? Я всего лишь хотел пообщаться с вами. Вы показались мне… интересной, — он замолчал на некоторое время и повернулся к стойке. — Бармен, нам лучшего красного вина! — крикнул он Чарльзу. Розария скрипнула ножками стула, медленным шагом пошла к двери, огибая завсегдатаев по пути. — Ну куда же вы? Постойте! Давайте… — окликнул мужчина её вослед. А после она замерла. Потому что Кэйа, лучезарно улыбаясь, обратился к тому мужчине вместо неё. — Советую выпить оба бокала самому. Раз это вино лучшее, оно Вам понравится. Особенно хорошо им запивать свои разочарования на личном фронте. Что-то не так. Определённо точно что-то было не так. В его тоне была угроза, щекочущая волосы на загривке опасность и сталь. Она могла за себя постоять, он это точно знал. Но угроза из уст Кэйи была почти осязаемой за сладкой усмешкой и острозубой улыбкой. С этим торговцем что-то не чисто? Она вдохнула-выдохнула. Сжала ладони в кулаки. — Именно, — сказала Розария, притормозив. И покинула заведение, запретив себе об этом думать. Сам разберётся с мужчиной. Её это не касается, раз за дело взялся профессионал. И тихий голосок на задворках сознания нашептывал противное то, что она давила в себе на корню. Он ревнует… Нет. Ему плевать. Ревнует тебя… Нет. Нет. Нет. Голос заглушался легко и непринуждённо, потому что она никому не верила, а он был лжецом. Кэйа лжец. Непреложная истина, мантра, которую приходилось каждый день повторять при взгляде в льдистую радужку одного видимого глаза. Лжец. Но он пожирает тебя голодным взглядом… Он просто следит за мной. Но он улыбается тебе не так, как другим… Он просто знает, что я не верю. Кэйа неосознанно протягивает к тебе свои ладони на замызганном столе, стараясь мимолетно коснуться… Он пьян. Я красивая женщина, а он пьян. Это не любовь. Не. Любовь. Он хочет тебя… … … Многие хотят меня. Это ещё ничего… Ничего? Ахах, правда? Противный внутренний голос, заткнись, пожалуйста! В такие моменты так хотелось послать к адским чертям всю эту рациональность, выматывающий разум опыт и недоверие к другим. А вдруг она ошибается? Быть может, Кэйа не такой, каким она его видит? Вдруг он смог обмануть и её. А что если… Он мыслит точно так же… Догадки глушились крепкими сигаретами, сжатыми пальцами и бесконечно повторяющимся в голове на повторе: Он лжец. Лжец. Лжец. Ты тоже холодна и неприступна, а внутри… Лжец. И так по кругу, до у помрачения, бессонных ночей и усталых глаз. Лжец. Прокручивая в тонких пальчиках сигарету, Розария едва не крошила её в пыль, стараясь не смотреть в это лицо, не слышать этот смех и не чувствовать его ледяную энергию, такую схожую и такую распаляющую едва до ожогов под кожей. Он смеялся, она хотела. Познать его, разгадать тайну, покрытую улыбками и запахом смеси красного терпкого вина и шампанского. Невыносимый. Жестокий. Желанный. Ей казалось, что она начала его ненавидеть, долгими ночами вглядываясь в потолок и представляя его до одури красивое лицо. Каким бы он был? Мягким и сдержанным или порывистым и страстным? Сверху или снизу? С языком или без? Медленно или быстро? Тихо или громко? Какой он настоящий? Что чувствуют те, о ком перешептываются за его спиной? Сколько их таких? Сколько?

***

В Мондштадте было много красивых мужчин. Светловолосые, яркоглазые, сильные и подтянутые, несмотря на вредную привычку иногда злоупотреблять алкоголем — они были здоровы. Потому что пили хорошее, качественное одуванчиковое или виноградное вино или искрящийся сидр. И за это нужно было отдать должное господину Дилюку Рагнвиндру. Он тоже был красив. Пожаром проходился по городу с неизменной пышной копной ярко-рыжих волос, словно огненной птицей, он освещал даже тёмную ночь, будто солнцем. Высокомерный, немного чёрствый, но галантный — девушки влюблялись до беспамятства. У Дилюка поклонниц было больше, чем у Кэйи, потому что он производил впечатление надежного и верного мужчины, того, с кем можно прожить всю жизнь, ни разу не пожалев об этом. Розария разгадала его достаточно быстро. Дилюк действительно впечатлял, пленил красотой и сдержанностью, несгибаемой волей и стальными принципами, но… он был слишком идеальным. Слишком не для неё. Розария явно была не той породы. И он тоже был младше. Дилюк тоже не верил Кэйе по ряду вполне очевидных причин. Во-первых, Дилюк был очень умëн. Во-вторых, в трагедии смерти Крепуса было много белых пятен. Иссиня-черных? В-третьих, Кэйа при любом удобном случае старался бывшего брата задеть за живое, бросая только им одним понятные фразы. Розария часто была случайным наблюдателем. Кажется, они ей даже немного доверяли то хрупкое и искорёженное, что между ними осталось. И этого она не могла понять — чего в ней было такого, что заслужила это доверие? Дилюк часто смотрел на неё в те редкие моменты, когда замещал барменов, но какой именно интерес был в нём — несложно было догадаться. Он всё равно так или иначе ей не доверял. Была в этой работе, конечно, и своя выгода — нечасто выдаётся возможность послушать сплетни о Полуночном Герое — нём самом. Он выглядел позабавленным иногда, иногда презрительно хмурился. Заметив незнакомого, по-неместному одетого мужчину, он насторожился, но вина налил и задумчиво проводил его спину в зал. — Ох… Роза? Она сразу же узнала этот голос. Повернула голову, вздохнула. Светловолосый мужчина с голубыми глазами, хорошо одетый, в длинном чёрном плаще и широкополой шляпе подошёл к ней с кружкой вина и присел за стол. — Давно не виделись, Мартин, — сказала она, переведя на него взгляд. Он рассмеялся. — А ты ничуть не изменилась за эти годы, — он окинул её оценивающим прищуром и прихлебнул вина. — М-м-м, вкусное. Ты поэтому здесь, а? Розария скривилась. — Я завязала, — еле слышно. — Что ты здесь забыл? Далеко же тебя занесло. Он развалился на стуле и выудил из кармана сигарету. — Здесь нельзя курить, — Розария стрельнула глазами в сторону нахмурившегося Дилюка и осознала степень своих проблем. Нужно было уходить и срочно. Не очень хотелось наутро найти полуживой труп, привязанный к столбу. — Жаль, — ответил Мартин. — Какая ты нетерпеливая. Ну, не буду заваливать тебя глупыми вопросами — ты птица вольная. Свободу вот полюбила. Ну, и как тут? Прибыльно? Подкинешь чего? — Я завязала, — повторила она. Мужчина усмехнулся и наклонился ближе к ней, накрыл ладонью её ладонь. — Да брось, я не верю, — прошептал ей почти интимно, прошёлся расфокусированным взглядом ей по шее и груди, — Знаешь, ты стала ещё краше, чем во времена наших встреч. Ей пришлось наклониться к нему в ответ, чтобы прошептать почти в самые губы. — Мартин, ты идиот. Если хочешь остаться живым, уходи из этого города. Не привлекай внимания и не делай ничего противозаконного. Здесь таких, как ты, не любят. А снежнайцев тем более, Максим. Он приподнял брови и наклонил голову чуть в бок, заправил второй ладонью волосы ей за ушко. — Правда? Она улыбнулась. Очень давно её не касался мужчина так. А Мартин когда-то давно вызывал в ней бурю эмоций и страстей. — Я лично знаю людей, которые чистят этот город. И, поверь мне, по закону судить тебя не станут. Тебе повезёт, если попадешься в руки рыцарям, а не им. Здесь говорить опасно. — Я понял. Какой план? — спросил он уже намного серьёзнее. — Неужели тебя и правда взяли? А я тут как пережиток прошлого… — Мы уходим, и я провожаю тебя до главных ворот, — он недовольно хмыкнул, — И больше ты сюда не возвращаешься. Мартин отстранился и отпил вина, довольно замычав. — Оно божественно, — прошептал в кружку. — Раз ты так говоришь, я тебе поверю. До меня доходили некоторые слухи, значит, это правда. Он снова потянулся к карману брюк, но вспомнил, что в этом заведении курить запрещено. Окинул взглядом помещение таверны. — Бармен? — спросил тихо. Розария согласно промычала. — Тогда, дорогая Розария, не проведешь ли мне экскурсию по этому древнему прекрасному городу? С тобой он стал наверняка в разы краше. Она поморщилась от этого тона, от этого приторного флирта, и осознала немыслимое. У неё есть типаж. Когда-то давно, уже около семи лет назад, снежнаец Максим под псевдонимом «Мартин» пленил её горячее, рисковое сердце тем же самым лисьим взглядом, яркими голубыми глазами и хитрой ухмылкой на губах. Мартин залпом допил вино, поднялся из-за стола и подал руку Розарии. Та приняла. После он подошёл к Дилюку, купил бутылку вина с собой, заметил напряжённый взгляд рыжеволосого и точно благородных кровей мужчины. Он ушёл из города, как и приказала Розария. Он доверял ей когда-то своё сердце и кошелёк и знал, что она не обманет его. Но продолжит он своё вольное путешествие немногим после того, как в лунном свете снова прикоснется к белоснежным мягким бёдрам, упругой коже, услышит тяжëлое дыхание на ухо, всколыхнувшее память, проглотит в горле спазм от захватившего его разум экстаза. Он любил эту женщину. Возможно, до сих пор любит. И поэтому он уйдёт, чтобы не доставлять проблем в первую очередь ей. Сорвав на прощание последний сдержанный поцелуй с привкусом красного вина, табачного дыма и губной помады, он поймёт, что в мыслях её уже давно поселился другой мужчина.

***

Кэйа Альберих избегал её. Розария не разговаривала с ним уже две недели и предполагала, что тот начал ходить в таверну «Кошкин хвост», если вообще ходил. Но в городе он был, она несколько раз улавливала его смех или белый песцовый мех в толпе гуляющих по вечерам горожан. Но, когда она подходила ближе, он тут же куда-то пропадал. В общем-то, ей так было даже проще. Тело еще хранило воспоминания о Мартине, и на время сделалось легче. Однако её постигла новая участь — она начала скучать. Легким шагом прохаживаясь по мостовой, она вспоминала их первое знакомство — такое нелепое и дерзкое. Она хотела напугать его, отдалить от себя, вызвать отвращение. Ах, если бы он оказался обычным рыцарем — так оно и случилось бы. Кто мог знать? Спускаясь по высокой лестнице от Собора в нижний город, она надеялась увидеть на полигоне улыбающегося мужчину, ловко увиливающего от выпадов молодых новичков. Когда в обед выдавалась минутка выйти в город до «Хорошего Охотника», она ощущала на себе его взгляд, но, повернув голову в сторону здания Ордена, не видела в окне второго этажа никого. Она высматривала его в толпе против своей воли, вытягивая шею и поднимаясь на носочки, а после понимала, как именно это выглядит: нелепо, по-детски наивно и легкомысленно. Она давно вышла из того возраста, чтобы ждать своего суженого, тяжело вздыхать и смущённо отводить взгляд. Она могла стойко выдержать каждый — каждый! — его взгляд и не поменяться в мимике ни на миллисекунду. Она была уверена в этом. Но, медленным шагом прохаживаясь по улице, она осознавала, что вышла из дома ради одной единственной цели — отыскать его. Просто увидеть. Хватило бы. Нет. Захотелось бы большего. Противные голоски в голове шептали нелепые догадки, но глушились сигаретным дымом легко и непринужденно. Сердце Кэйи Альбериха холодное и черствое, и ему нет дела до её личной жизни. Всë, что его интересует в ней — это старое тёмное прошлое. И, возможно, размер груди, на которую он частенько поглядывал, сидя с ней за одним столом. Так делали все, и в этом не было ничего особенного. Даже Дилюк иногда задерживал на её формах задумчивый взгляд. Это нормально. Она привыкла. Это преследует каждую красивую женщину, особенно такую, как Розария. Ей хотелось снова увидеть его настоящим, как при первой встрече на мосту — немного растерянным, озадаченным, хмурым и опасным, когда он недоверчивым взглядом пробежался по ней всей, встревожив демонов за закрытыми дверьми. Её не интересовала его внешняя оболочка, вернее, телу она определённо нравилась, но уже давно этого стало ничтожно мало. Он интересовал её весь. Сколько сахара в чай, мясо или овощи, птица или рыба, романтизм или реализм, мята или мелисса, кошки или собаки, жёсткий матрас или мягкий, шёлк или ситец, поцелуи или укусы, деньги или счастье, долг или желание, свет или тьма, ангелы или демоны… почему не она? Она увидела его настоящего. Впервые настолько искреннего, что в ушах зашумело, сердце сделало кульбит, а разум уже рисовал картины их совместного счастливого семейного будущего. Он кружил в руках Кли Посреди городской площади под статуей Анемо Архонта, он держал её за подмышки и вертелся вокруг своей оси, как волчок. Девочка заливалась от смеха. Рядом стоял Альбедо и внимательно наблюдал за капитаном кавалерии, готовый в любой момент дать ему подзатыльник за неосторожное движение или тень страха на девчачьем личике. Вокруг них собралась группа людей, умиленно наблюдая зрелище. Розария не стала подходить ближе, потому что… Это было невыносимо. Он был невыносим до такой степени, что её глаза намокли, рискуя размазать на ресницах тушь. Она стояла в тени с группой сестёр и слушала задания на сегодняшний день. К горлу подкатывал ком, шум в ушах давил всё, кроме его смеха и смеха ребёнка. Её оглушило осознание того, что он был бы прекрасным отцом. Это был не тот Кэйа из таверны с хитрой ухмылкой и влажным взглядом, не тот жестокий стратег и убийца, не похититель женских сердец и суровый командир армии. Это был обычный человек, играющий с маленьким ребенком. Он умел это делать. Ему нравилось это делать. Насколько мало она знает про него? Постоянно слыша, как Кэйа Кли просто обожает, она никогда не видела этого вживую, и, честно говоря, не хотела бы видеть. Её заметил Альбедо. Насколько давно, она не понимала, но тот внимательно и с некоторой горечью во взгляде смотрел на неё, и было ясно. Альбедо всё было ясно. Алхимик притормозил Кэйю, перехватил Кли и удалился с ними в сторону нижнего города. А когда прохладный ветерок подул по щекам, Розария поняла, что впервые за несколько лет плачет. Она до одури, до беспамятства влюблена в человека, что младше её на шесть лет.

***

Он появился в «Доле ангелов» на следующий вторник всклоченный, жутко злой и нервный. Быстрым шагом подошёл к Дилюку и заказал парочку крепких коктейлей для себя одного, и Дилюк на удивление не стал ему перечить, быстро смешав их по бокалам, и принял оплату. — Через пятнадцать минут повтори, — отчеканил Кэйа, и Дилюк лишь кивнул. Розария опешила. Ещё больше, когда Кэйа уверенным шагом с двумя бокалами в руках сел за её стол и вытянулся устало по спинке стула, раскинув руки в стороны. — Неплохой денёк, да, Рози? Ей сразу не понравился его самодовольный и едкий тон, приправленный недоброй ухмылкой. — Неплохой, — кивнула она и прищурилась. Кэйа это заметил и усмехнулся, взялся за бокал и почти осушил до дна. «Полуденная смерть» по правилам пилась медленно и неторопливо, смаковалась. Игристая и шипучая, она била в голову метко и быстро, и Розария кинула вопросительный взгляд на Дилюка. Тот увидел, но лишь пожал плечами. — Как дела? — спросил Кэйа, уставившись в стену за её спиной. — Как обычно. — Угу, — промычал он и допил бокал. Чего он хотел от этого? Напиться побыстрее? Храбрости? Заглушить нервы? Боль? — Что-то случилось? — Хах, — он провёл по волосам, пригладив их и посмотрел на неё. — Нет. Как обычно. Всё как обычно, Рози. В этом городе не происходит ничего, никаких новых впечатлений, событий… лиц, — он стрельнул в неё взглядом. Ей это совсем не понравилось. Захотелось содрать с себя кожу, смутно догадываясь, о чем он говорит. О ком. Он всегда говорил загадками, и эта его черта бесила гораздо сильнее всех остальных. — Лиц? — отзеркалила она. Кэйа наклонился чуть ближе, сверля её на удивление тёмной льдистой радужкой, задумался на несколько секунд, а после снова упал на спинку стула и расхохотался. — Да шучу я. Всё хорошо, Розария, всё нормально. Второй бокал влился в его горло за один присест. Дилюк на заднем плане нахмурился сильнее. — Покурим? — спросил Кэйа и тут же встал из-за стола. Галантным пригласительным жестом позвал за собой. Она подчинилась. От такого Кэйи в горле пересохло, и Розария сделала пару глотков вина из бокала и вышла на улицу за ним. Она терялась в догадках, что это всё могло значить. Почти три недели не появляться в таверне, избегать её на улице. Они не пересеклись ни разу с глазу на глаз, ни разу не поздоровались, как старые знакомые. Что он нарыл? Неужели Мартина больше нет? Но он ведь ушёл из города, как только простился с ней, и обещал больше не появляться. Или здесь что-то другое? — Что-то высматриваешь? — спросила она, когда Кэйа слишком внимательно уставился в её лицо, почти не отрываясь следя за каждым жестом и эмоцией. — Нет, — Кэйа покачал головой. — Просто бесит меня это вечно холодное выражение лица. Ты улыбаться вообще умеешь? — он усмехнулся и откинулся позабавленно к стене таверны. Их уже ставшее привычным место для курения, освещённое лунным светом и двумя фонарями с вывески. Розария удивлённо приподняла брови. — Хочешь, чтобы я улыбнулась? — спросила она, медленно протягивая слоги и хитро прищурилась. Чего он добивается? Вывести её на эмоции? — Именно, Рози, — покачал головой. — Зачем тебе? — спросила в ответ заинтересованно. Он задумался, приложил пальцы к гладкому подбородку. — Ты скучная. Мне скучно с тобой. Такая холодная, будто ледышка. У меня вот тоже крио, но я хотя бы выгляжу живым. Демоны внутри Розарии издали победные вопли, забились в экстазе и кайфе. Она ждала этого так долго, так сильно. Упёртый болван, он избегал её почти три недели, подыхая от ревности, не зная, что это у них взаимно. Потому что всё примерно совпадает с появлением Мартина. Но связано не с их общим тёмным прошлым. А с тем, что Дилюк видел мужчину, с которым Розария ушла из таверны. И только Дилюк мог ему рассказать... — Так? Улыбаться? — ответила она и расплылась в довольной нежной улыбке, умилительной и такой нужной. Вспомнила, как он кружил на руках Кли. Как он осадил того расфуфыренного торговца. Как продолжал следить за ней, делая это уже по своей воле. Интересно, что бы он сделал, увидев Мартина? Кэйа заторможенно кивнул, вмиг потеряв дар речи. Она победила его — просто сделала, как он хотел. — Не думал, что ты умеешь, — тускло ответил он, следя за тем, как она подносит к губам мундштук. Затягивается. Выдыхает дым впервые за долгое время облегченно. Ей захотелось его сломать. Но не в том понимании, как можно подумать, а заставить выдать всё, что у него накопилось. Высказаться и выплюнуть ей в лицо правду о том, что сжирало его так сильно, так же, как и её. Она хищно усмехнулась, показав ему зубы, и сделала то, что без сомнений является самым пошлым и самым зовущим в женском арсенале жестов — согнула ногу в колене, уперев каблук в стену. Из разреза платья показалась острая коленка, обтянутая колготками в большую сетку. Кэйа, кажется, совсем растерялся. Он лишь цыкнул, мрачно уставился ей куда-то за спину и активно поелозил недокуренной сигаретой по поверхности урны, туша. Сплюнул на пол некрасиво, будто во рту избыток слюны мешал ему разговаривать. — Грязно играешь, Роза, — просипел на выдохе, и в его голосе Розария отчётливо услышала возбуждение. Боже, за что ты так со мной, Кэйа? — О, ещё нет. И подалась ближе к его лицу, и выдохнула густой клуб дыма из тонких губ точно так же, как и тогда на мосту. Накажи меня, Кэйа. Это всё моя вина. Это я сделала с тобой. Пройди она по мосту мимо — вряд ли они вообще стали бы настолько близки. Если бы только не остановилась, заметив статного экстравагантного мужчину. Если бы не заметила его задумчивый смелый образ. Он сломался. С оглушительным треском, бурлящей волной, гигантским валом, он окатил её, заключил в клетку своих объятий. Его рука потянулась ниже к её ремню на талии перебирать пальцами металлические вставки и клепки. Она смотрела в его лицо и готова была умереть вот так, прямо сейчас, осознавая, как сильно он хочет её. — Ты хоть знаешь, как я тебя ненавижу? — прошептал он, всколыхнув дыханием прядь волос по щеке. — Не делай так больше, — хрипло, и поднял на неё взгляд усталый и тëмный. — Не дразни меня. — Почему? Она не осознавала той самой главной причины, по которой он до сих пор пытался сопротивляться ей. Как долго? Когда началось? — А что бывает, если мужчину слишком сильно дразнить, а, Розария? — спросил он с издёвкой. — Что бывает? Что бывает, Кэйа? Скажи это, просто скажи, что ты хочешь сделать со мной. Он приблизился к её губам, но поцелуя не последовало. Сдерживаясь из последних сил, он приподнял подбородок к её ушку. — Бывает секс, Розария. Я возьму тебя прямо здесь, в этой самой грязной подворотне, если ты не прекратишь меня провоцировать. Не стоит проверять меня. Он прошептал это гневно и отчаянно, невероятно страстно, почти прошипел, запугивая. И Розария осознала, насколько сильно они на самом деле похожи. Он старался напугать её и вывести из себя, оттолкнуть, лишь бы не приближалась к нему больше. Чтобы испытывала омерзение, чтобы плевалась при виде него и больше никогда — никогда! — не заговаривала даже. Он желал свободы. Ему не нужна была эта чёртова несчастная любовь. Она только в детских книгах романтичная, нежно-розово-голубая и в конце всегда счастливая. Он не мог догадаться, что у неё на уме. Никогда не смог бы. Розария — бывшая аферистка, но это было так давно, что не осталось даже записей — она никогда не попадалась. Позже она начала заниматься обычной контрабандой, сколотив небольшой бизнес и заимев много связей с людьми из разных стран. Она даже была в хороших отношениях с Бэй Доу, чем можно похвастаться Кэйе, но это будет потом. То, что случилось полгода назад в Фонтейне — нелепая случайность, не её профиль. Крупная кража, навязанная знакомыми, пророчила большой куш, а оказалась полным провалом. И Розария решила пойти ва-банк. Она приблизилась к его уху и шепнула, жарко выдохнув, слова: — Так возьми. Она смаковала этот момент, чувствовала, как бешено бьётся его сердце, как горит его кожа от желания. Она и сама уже горела, отчаянно прижималась к нему грудью. Она втянула мочку его уха, почувствовала, как его пробила мелкая дрожь, задрожала в ответ. Прошептала его имя тихо и влажно. — Кэйа. Стоп-кран с треском сорвался. Он рванул к ней, закинул ногу к себе на талию, смял напряжёнными пальцами, несдержанно прикусил шею, шумно дыша на ухо в перерывах поцелуев. Он не казался ей раньше настолько страстным, настолько жадным и раскованным. Или это только с ней так? Он вжимался в её тело своим, покачиваясь навстречу, прикусывал больно кожу на шее, зализывал, а после опять кусал, срывая на ней злость. И это стало для неё всем. Плевать, даже если на один раз и она ошиблась, плевать. Он того стоит. Она слышала, как он шумно дышит, чувствовала, как дрожат его пальцы от нетерпения, и в этом было гораздо большее, чем похоть и страсть. Здесь была и обида, и ревность, и… Это казалось невозможным, но обдумать эту мысль у Розарии не получилось, потому что он внезапно отпустил её шею и заглянул ей в глаза. В льдистой, когда-то светлой радужке глаза стояла дикая, необузданная тьма и страсть, желание обладать ею, взять прямо сейчас и как можно скорее. Она потянулась к нему сама, облизав сухие губы языком, прикусила ему кожу специально, чтобы показать, что хочет настолько же сильно, как и он. Юный, красивый, страстный, в этот момент в нём сконцентрировался весь её мир, в его влажных припухших губах и сбитом дыхании. Но больше всего поражало, что он почти дышит ею. А это значило только искренность. Он настоящий сейчас. Для неё. Кэйа внезапно оторвался от неё и стукнулся головой о стену, зашипев. — Свали отсюда! — выкрикнул он, и только пару секунд спустя она поняла, что не заметила приближения Дилюка, и слова предназначались не ей. На то самое мгновение она почти услышала треск осколков собственного сердца. Сейчас Дилюка они ненавидели определённо взаимно. — Вы бы постеснялись здесь. Мало ли, кто ещё может выйти, — сказал он. И это было громом посреди ясного неба. Розария серьёзно хотела раздвинуть ноги в тёмном запыленном углу подворотни? Ей стало до нелепого смешно — что он с ней сотворил. Она, как молодая девица, теряет голову… И когда Дилюк скрылся за поворотом, он снова припал к её губам. И ей стало всё равно. Да. В подворотне. Да. Кто-то может увидеть. Да, я хочу его. — Пойдём ко мне, — прошептал Кэйа сбивчиво, касаясь еë носа своим, ожидая ответа. Розария сморгнула окутавшую её тьму. Сил рационально мыслить просто не осталось — ноги не слушались, пальцы дрожали, огонь пожирал изнутри. Она еле выдавила из себя «Да», и Кэйа схватил её за руку и потащил за собой, оторвавшись от её тела и окутав непривычным холодом улицы. Как в тумане, она просто следовала за ним, стараясь не свернуть каблуки и позорно не оступиться. Жил он недалеко. Или далеко? Она не поняла, сколько прошло времени. Его рука крепко сжимала её, он постоянно оборачивался, проверяя, как она, они почти бежали. По лестнице он взлетел, судорожно ища в карманах ключи, и отворил дверь, пуская её внутрь. Скрип захлопнутой ловушки ещё никогда не казался ей настолько сладким. Она не выйдет отсюда до утра, он не отпустит её, у неё больше нет права отказаться — она сама взрастила и вскормила зверя, что трясущимися пальцами срывает с неё рубашку, прижимая теперь уже к двери. Он жадный, ненасытный, почти дикий, и ей это нравилось. Его карамельное тело, стройная фигура, поджарый торс, и… о, боги, как же он был красив по пояс обнажённый. Ей вспомнился крепкий кофе с молоком, который подавали в «Доле Ангелов», и это сочетание как никогда описывало их сейчас. Молочно-белая кожа в лунном свете и смуглый мужчина во тьме, чем-то напоминающий сумерского принца пустыни. Он почти швырнул её на шёлковые тёмно-синие простыни, и она почувствовала себя драгоценностью в цепкой оправе его ласково-жадных рук. Он взглянул на неё исподлобья, привстал, и маниакально, по-сумасшедшему улыбнулся, завёл пальцы под резинку колготок, и Розария поняла, что он их ненавидит всей душой настолько сильно, настолько страстно, что это было почти его идеей фикс долгое время. Он снял их медленно, смакуя момент с нереальным кайфом, отражающимся в бешено блестящих глазах. Безупречный. До одури красивый. Её. Он наклонился, сорвал с губ ещё один жадный поцелуй и прошептал: — Клянусь, ты больше никому не достанешься. Вот оно. Кэйа, как ты можешь быть… — Ты нужна мне, понимаешь? Таким… Её оглушило то, что она поверила. Едва не заплакав, потому что противное назойливое «Лжец» рассыпалось в мелкие осколки и снеслось лавиной его искренности. Она протянула к нему руки. Её пальцы ноготками прошлись по коже головы, притягивая к себе, и он подчинился. Дыхание опалило ушную раковину. Она боялась, что он увидит влагу в её глазах. Обняв его крепко, Розария очень-очень тихо прошептала нежное: «Я тоже». Ты моя мания, моё помешательство, аддикция, зависимость, жадность, похоть, сладость и горечь мягких губ, ты моя уязвимость, скрытая за маской контроля, отражение судьбы, писаной по линии жизни ладони. Мое желание, моя страсть, и мой выбор — быть с тобой. Кэйа вздрогнул и припал к ней губами, стараясь покрыть поцелуями каждый сантиметр, и она едва дышала от ощущения его обжигающе-горячей кожи на обнажённом теле. Он издевался лаской, сжимал её напряжёнными пальцами, разводил в стороны бёдра, шумно дышал и прикусывал с таким идеальным нажимом, будто всегда знал, как она хочет. Он почему-то точно угадывал всё, что она бы ни пожелала. — Кэйа… — как необходимость, как жажда. Не мучай меня И он понял. А дальше была тьма. Занимался рассвет, освещал два покрытых испариной тела сквозь незашторенные окна, но им было всё равно. Они сгорали без права остановиться, они сливались губами-пальцами-бедрами по-сумасшедшему жадно. Растрёпанные волосы, царапины по спине, красные пятнышки на шее, сбитая простынь и откинутое к чёрту одеяло. Стеснения не было, будто они знали друг друга всю жизнь. Ни с кем и никогда так… Мало, мало, как же мало… ей всегда было свободы вдалеке от города ветров.