Принять

Ричард мчит во весь опор и, не жалея ни себя, ни Караса, медленно заступает на дорогу, ведущую к Варасте. Долгие пять лет, прошедшие с тех пор, как он в последний раз видел Рокэ, проходили столь медленно и отчаянно, что каждый месяц будто бы содержали в себе по меньшей мере пару лет. Ожидание съедало его, казалось бесконечным до того, что Дик начинал сомневаться не привиделась ли ему вся эта история с Рокэ и нежный блеск в его синих глазах. Ох, эти глаза. Каждый предмет, наделенный различным оттенком синего и голубого теперь был обречен быть напоминаем о чужих глазах, чуть раскосых, укрытых веером коротких ресниц, удлиняющихся к вискам. Рокэ Алва стал личным проклятьем герцога Окделла, его наваждением, тем, кто изо дня в день являлся ему во снах, чьи призрачные руки будто касались его в моменты слабости, кого он проклинал и любил в моменты отчаянья, по кому взывал в минуты исступления. Тем, кого герцог Окделл неистово, всем своим сердцем и каждым его уголком пытался простить. Однако чем больше усилий он прикладывал, тем чаще в тревожных снах, что скорее походили на кошмары, к нему являлись искореженные образы человека, который по странному стечению обстоятельств сделал его в равной степени счастливым и несчастным. Сколько ни заставлял себя Дик, выходило только хуже, на душе будто скреблись все приспешницы Леворукого разом, так что он решил бросить попытки что-либо приказывать себе. Надор требовал еще большего внимания, младшие племянницы только приехали в столицу, начался новый брачный сезон и кавалеры стекались в Олларию, будоража юные умы его воспитанниц. Дела медленно шли в гору. Ричард при помощи личных советников разбирался в счетах, открывал каменоломни и фабрики, собирал налоги, переписывал население и мало-помалу начал восстанавливать родной край. Удача не свалилась ему на голову, Надор был краем капризным, не терпящим пренебрежения к себе. Ричард разрывался между столицей и вотчиной, решая горящие вопросы то тут, то там, возникающие почему-то перекрестно друг другу. Стоило ему выдохнуть в Олларии, как прибегал гонец с срочным донесением для тана Ричарда, в котором говорилось о новом затруднении с собранием десятины в деревнях горцев или о неурядице с оборудованием на новой шахте, которую нужно было непременно решить при личном присутствии Его Светлости. Дикон боялся бросать Надор надолго, страшась как бы не проглядеть чего, что потом могло вылиться в большие трудности и еще больше задержало бы его на должности, какую он для себя никогда не хотел. А девочки в столице, под присмотром дуэньи, умудрялись выкидывать фортели, свойственные лишь юности. Дикон всегда знал, что племянницы у него боевые, девчушки, которые каким-то непостижимым образом успели вырасти так быстро, что Ричард не успел заметить в какой момент катать на руках младшенькую Эдит стало невозможно. Девочки смеялись, росли, одевались в красивые наряды, кокетничали, ссорились и мирились, заводили друзей и подружек и жили той жизнью, которую для них всегда хотел Ричард. Айрис, паршивица, тайком училась управляться со шпагой, все еще лихо ездила в мужском седле и не признавала большинство правил приличия, как и не умела вовремя замолчать. Эдит училась каллиграфии, пела так, что заслушивались все и на секундочку прерывали свои дела, чтобы послушать юную герцогиню, а Дейдри наконец рисовала всласть, училась этому с нанятым лично ментором, кончики ее пальцев всегда были испачканы в графите или туши, в погожие дни она выставляла мольберт в саду и рисовала с натуры, а в зимние дни пачкала платье маслом всевозможных оттенков, привезенным Ричардом с одной из ярмарок ей в подарок. А еще девочки, как и любые другие, влюблялись. Ричард отваживал от них неугодных кавалеров как мог, однако если и было средство, которое могло заставить его племянниц отступиться от своего выбора, то Дикон все равно не смог бы его использовать против них. В день, когда его старшая племянница вышла замуж, стоя в белом подвенечном платье в Надорской часовне, такая внезапно взрослая, с высоко подобранными волосами и глазами, светящимися подобно горному хрусталю, Ричард позорно прослезился, когда передавал Айри ее будущему мужу. В горле першило, сильно пекло в груди и распирало от гордости и такой всеобъемлющей грусти, смешавшейся в один грузный и неразрывный сгусток в его животе. Провожая женщину в новую семью, Ричард больше всего жалел, что брата нет рядом, чтобы посмотреть на то, как его старшая дочь, его первая гордость, стала совсем уже взрослой. Айрис, его боевая подруга, его первый товарищ, его возлюбленная старшая племянница уходила в этот миг из под его опеки, и от этого почему-то было немного грустно. Однако это означало свободу. Младшие девочки обручены, Дейдри уехала на родину жениха, знакомиться с родней и изучать язык, а свадьба Эдит дело уже решеное, осталось лишь старшей сестре выйти замуж. Девочки пристроены, Надор приведен в более менее надлежащий вид и его можно оставить Айрис и ее мужу: условие из завещания Эгмонта выполнено. Ричард свободен. Он раздал почти все долги, которые у него имелись, даже неплохо справился с тем, что было на него возложено, остался лишь один-единственный долг, выплачивать который должны скорее ему. Ричард танцует с Айрис традиционный свадебный танец под горские волынки, который полагается танцевать отцу и дочери, гордо посматривает на младших девочек и припугивает взглядом их женихов, обменивается понимающей улыбкой с суровой Мирабеллой, скупой на проявление любых привязанностей, однако даже ее глаза подернуты влагой и нежностью в этот день. Ричард покидает шумное празднество и сквозь крутую тропинку спускается к родовому склепу Окделлов, входит, бесшумно открывая добротно смазанную дверь, и останавливается у хорошо знакомого гроба, на котором вытесана надпись: «Его Светлейшество, тан Эгмонт, герцог Окделл, владетель Надора.». Дикон не удерживает тяжелого вздоха. - Вот и все, брат,- Дик проводит рукой по надписи,- Я сделал все что мог. Грудь Дика болит, но не так нестерпимо, как в первые годы, боль уже становится привычной, такой, которая никогда не уйдет полностью, но с годами становится все светлей и светлей, переплавляясь в ностальгию с каждым прожитым месяцем. - И даже больше,- раздается нежный и тихий женский голос. Ричард вздрагивает, не ожидая услышать кого бы то ни было. Айрис в дверях понимающе улыбается. - Разве невестам положено сбегать с собственного праздника?- Дик подсмотренным движением приподнимает иронически бровь. - А разве опекунам положено сбегать со свадеб своих воспитанниц?- Айри возвращает ему его жест. Девчонка. Ричард улыбается - Ты сделал больше, чем кто-либо мог ожидать от тебя, дядя Дик, и уж конечно больше, чем должен был. И я хочу поблагодарить тебя за это. Девушка тепло ему улыбается и подходит ближе. - Тебе уже пора, ведь так?- она понимающе склоняет голову к плечу и уверенно и жестко кладет руку ему на плечо. - Айри…,- благодарность растекается у Ричарда в груди. - Иди,- она, противореча своим словам, притягивает его к себе и заключает в крепкие объятья. Дикон прижимает ее крепче и шепчет на ухо: - Ты выросла замечательной женщиной, Айри. Я тобой горжусь,- Ричард проводит рукой по ее спине в успокаивающем жесте,- И я уверен, что и он тоже. Девушка лишь сильнее сжимает его в объятьях. - Спасибо,- шепчет она ему и отстраняется. Глаза ее повлажнели. - Я уже велела взнуздать твоего Караса, так что он ждет тебя на конюшне. Вещи собраны и их доставят позже в столичный особняк. - А ты прямо все предусмотрела. Так хотите от меня избавиться, тана Айрис?- Дик насмешливо ей улыбается. - Давно пора было передать владения законной хозяйке. Так что брысь отсюда, господин полковник, и поживей!- она напускает на себя нарочито горделивый вид и машет Дикону рукой в сторону выхода. Айрис провожает его до конюшен и уже там в последний раз обнимает его без единого слова, а на лице, сколько бы она ни храбрилась, проступают грусть и толика страха. Она теперь совсем-совсем взрослая и дяди Дика не будет на постой рядом и под боком, чтобы помочь. В ее глазах, глазах девочки, которую он вырастил и с которой вырос сам, Дикон читает: «Я буду скучать». Ричард отвечает ей: «Я тоже» Дикон одним слитным движением вскакивает на своего Караса и прежде чем повернуться в сторону далекой дали, смотрит на девушку в белом подвенечном платье, ее волосы высоко забраны, кончики пальцев грубеют от обращения с оружием, а серые глаза переливаются, как горный хрусталь. Ричард и Айрис обменивается прощальными улыбками. Дик пришпоривает лошадь и на всех парах мчит по направлению к Варасте.

***

Вараста встречает Ричарда жарким ветром и палящим солнцем. Чем больше Дик отдаляется от Надорского замка, тем больше теплеет все вокруг, а вместе с этим оттаивает и его сердце, покрывающееся тонкой корочкой льда с тех самых пор, как он вышел за ворота особняка Ворона. Вараста пылает, Вараста гудит, Вараста готовится к бою и это видно невооруженным глазом. Ричард скачет все быстрее и быстрее, замечая уже первые признаки разбитого лагеря. Сердце его стучит у самого горла. - А ну стоять!- караульные кричат Дику, который, кажется, от волнения и шума в ушах не способен воспринимать ничего кроме четкого ощущения, гулом отдающегося в грудине: «Близкоблизкоблизко». - Срочная депеша Господину Первому Маршалу!- отчеканивает Дик и обескураженные караульные пропускают его. Одного молодого парнишку выделяют ему в сопровождение, уставшего Караса забирают, чтоб отпоить и откормить. Дикон от волнения не чувствует, как ступает по земле. - Вот, палатка Господина Первого Маршала. Вроде сейчас у него никого нет. «Здесьздесьздесь» гулом отстукивает его сердце, пуская эхо по его грудине. Пальцы дрожат. И в этот самый миг полог палатки приоткрывается и в проеме показывается блистательный и великолепный, не изменившийся ни на одну черточку Рокэ Алва, по которому отбивает ритмы ричардово сердце. Дик ничего не может с собой сделать и расплывается в улыбке. - Срочная депеша для Первого Маршала. Отдать лично в руки. Рокэ выглядит пораженным до глубины души, глаза его за секунду сменяют множество эмоций и в самом конце вспыхивают и начинают переливаться самым счастливым голубым, какой только доводилось видеть Ричарду. - Проходите, юноша. Дика почти силой заталкивают в палатку, пальцы крепко ухватывают за предплечье, будто боясь, что его обладатель раствориться мороком в лучах варастийского солнца. Будто бы такое слишком часто случалось в его снах, что приходится теперь судорожно сжимать пальцы, чтобы увериться, что человек рядом реален. Ричард смотрит в чужие глаза и проваливается в них. Они сейчас голубые-голубые, как утренне море в Кэналлоа, в котором бликами танцует солнце, как самое светлое и редкое летнее небо над Надорским трактом. - Надолго вы к нам?- Алва по птичьи склоняет голову, нервозность закрадывается в его черты. Ричард не может ничего с собой поделать, в его груди разгорается огромное солнце, греет его изнутри, светит сквозь его глаза. Ричард боялся, что обманывал себя, что обиды еще остались, что остаточная горечь даст о себе знать, стоит только вновь взглянуть в остроскулое родное лицо, но нет. Прощение разливается внутри благодатью, заполняет его всего, до самых кончиков пальцев. Ричарду светло. Он достает из нагрудного кармана старый патент, выписанный лично Алвой в тот злосчастный день в особняке на улице Мимоз, и вручает его Рокэ. Тот даже не смотрит на бумажку. - Смею надеяться, что навсегда,- с улыбкой произносит Ричард. В следующую секунду его целуют, жестко, горячо, напористо, целуют за все те пять лет разлуки разом, за каждые утро, вечер, день и ночь, проведенные порознь, за каждое невысказанное прости и за каждое непроизнесенное люблю. За каждое скучаю, застрявшее у них в горле. Ричард отстраняется, смотрит Рокэ в глаза и видит в них все то, что уже нет нужды говорить, то, что уже не имеет смысла. Рокэ говорит: «Прошу прости меня» Ему отвечают: «Я тебя люблю» Небо над Варастой ослепительно голубое.